Вечная ночь

В квартире под самой крышей было душно и тихо. В воздухе висел сладковато-гнилостный запах крови. Дверей здесь никогда не водилось - только арки и пустые проëмы. Холостяцкое логово. Коридор перетекал в гостиную с огромным овальным окном, которое сейчас занавешено тряпьëм и заклеено газетами, напротив него помятый диван, где-то справа начиналась небольшая кухня со старой газовой плитой, столом и двумя шаткими стульями. На полу лежал видавший всякое дерьмо паркет, который теперь был завален бумагой: газеты за последние несколько месяцев, обрывки обоев, листы разных форматов и выдранные страницы книг, обложки которых валялись по углам. Что-то было разорвано в клочья и лежало на полу сероватыми хлопьями, напоминающими золу. Если присмотреться, то окажется, что на некоторых из листов что-то есть. В полумраке квартиры едва различимо - каракули и каракули, может кляксы. Темень стояла плотная, такая, которую можно потрогать и она каснëтся тебя в ответ. Единственный источник света - советская лампа, которая стояла на обеденном столе, но светила так слабо, что едва доставала до дивана. Вечная ночь. Понятия времени здесь не существовало. Были циклы. Начало цикла- пробуждение, конец- сон. А между, в промежутках, долгие разговоры, попытки встать с чëртового дивана, может умыться, или поесть. Игорь предпочитал всему этому селфхарм. Откуда узнал это слово? Он уже и не помнит. Впрочем, это неважно. Нож ложился в руку уже как родной. Хват покрепче, поувереннее и тогда он делал первый надрез. Затем второй, третий, пятый. Угол менялся, лезвие смещалось и кровь капала с трясущихся пальцев прямо на пол. Главное - не задеть важных вен. Птица любил повторять, что майор уже давно перестал быть мужчиной, что он- жалкий кусок дерьма, который обременяет окружающих своим существованием. Философ, чего уж. Он вечно был недоволен глубиной реза, хватом, скоростью. Ему нужно было “по своему”. Тогда-то пернатый и брал контроль над телом, а Игорь смотрел изнутри, как его собственные руки оставляют новые порезы. Глубже, точнее, элегантнее. Последнее, пожалуй, звучит неуместно, но Птица искренне считал, что делает это именно так- “элегантно”. Так сказать, подходил к делу “творчески”. Гром после такого просыпался в холодной воде. Тощие руки безжизненно свисали с эмалированных бортиков, а с голубоватых пальцев, падали крупные и густые капли. Птица любил за ними наблюдать, усевшись на край ванны, точно на насест. — Не чувствую пальцев... - тихо шептал майор и пытался подняться. Вода тянула его назад, тело несколько раз непозволительно сильно накренялось и Грому приходилось хвататься за старую шторку. Голова привычно гудела, а Птица довольно курлыкал и смотрел в упор. Его жëлтые глаза с узким, кошачьим зрачком, заменили Игорю солнце и луну.

•••

Он ещë тогда, в самом начале, подумал, что жизнь катится в пизду. Не ошибся. После массового теракта, в ходе которого погибла добрая половина Питера, вместе с Прокопенко, который заменил Грому погибшего отца, Пчëлкиной, которой он так и не успел сказать насколько сильно еë любил, и Дубиным, который уже успел стать другом, ушëл и сам Сергей Разумовский. Мир до сих пор гадает что подтолкнуло такого человека к столь страшному решению. Но Игорь знает. Птица знает. Оба отчëтливо помнят тот долгий диалог, когда майор заявился в башню с обвинениями, а Серëжа тихо слушал. После смерти главы компании “Вместе” Игоря потянуло к ножу. Он тогда повëл плечом и скинул это всё на переутомление и шок. Нож так и не тронул. Когда голос погибшего прозвучал в голове так чëтко, что Серëжа появился прямо у него перед глазами, майор понял что влип. По крупному. Думал, что это галлюцинации. Логично. Чувство вины, утрата близких. Всë навалилось вот его и клинит. Он скрывал, игнорировал, пил успокоительные. По врачам не ходил- не его конëк, не по принципам. Да и боялся. Сам не знал чего. Возможно, оказаться слабым, получиться клеймо психа. Всë возможно. А рядом ходила полная копия Разумовского - молодой парень с рыжими волосами и этими уставшими голубыми глазами, худой, одетый в неизменную белую рубашку и брюки с туфлями. Через месяц он изменился- тело покрылось чëрными перьями, отрастило огромные вороньи крылья, ногти стали когтями, а глаза вспыхнули золотом. Неизменным остались только форма лица и рыжие волосы. Птица. Он наконец представился. Гром тогда нервно хохотнул и отмахнулся. Ошибка. Птица не давал Грому спать, сосредоточиться, просто поговорить с остатками знакомых. Вечный шëпот на ухо, фантомные прикосновения, от которых майора передëргивало. Неделя, две и крыша начинала подтекать. Когда-то ворон был слаб, а сейчас… Сейчас он спокойно перехватывал контроль и делал то, что хотел. Когда лезвие впервые коснулось уже бледноватой кожи, Игорь шипел и закусывал губу. Нож едва не выпадал из трясущейся руки, но чëрная, костлявая ладонь сжимала еë и вела дальше. Раз, два, три и предплечье напоминало ту самую вишнëвую слойку из пятëрочки. Игорь пытался остановиться, но Птица сжимал его тощее запястье сильнее и делал надрез ещë глубже. Сволочь любил наблюдать за особенно крупными каплями, которые собирались у самых крупных ран. Его рыжая голова наклонялась к ране и майор чувствовал как шершавый язык касается чувствительной кожи. Галлюцинации. Шизофрения? Гром не знал, но перед выходом на работу заматывал руки бинтами по самые локти, потому что раны и шрамы были слишком реальными. Другие Птицу не видели. Игорь знал. Игорь проверял. Игорь никому не говорил, но замечал, что никто не обращал внимания на крылатого психа, который разгуливал рядом с ним почти круглые сутки. Иногда майор засыпал в своей квартире, а просыпался в мусорном баке в какой-то подворотне на другом конце города. Пришлось признать, что он сходи с ума. Но это ничего не изменило, он как молчал, так и продолжал молчать. Незачем беспокоить тëтю Лену. Не надо ей знать, что лучший оперативник в Питере занимается селфхармом и видит парня, который покончил с собой. В какой-то момент всë стало настолько плохо, что он перестал общаться даже с ней, был отстранён от службы, а вскоре и вовсе уволили, когда до начальства дошла история с клубом. История эта странная. Игорь еë не помнит. Птица рассказывал, что напился и подрался с каким-то мудаком. Недели растянулись в месяцы. Когда-то в квартире ещë существовало понятия “дня” и “ночи”, но после увольнения окна быстро заклеили газетами и закрыли тряпьëм. Полумрак. Их вечная ночь. Птице нравилось, а это значит, что Игорь теперь живëт так. В холодильнике почти всегда пусто. Какой-нибудь заветренный сыр, огурцы с помидорами в банке, макароны недельной давности вот и всë. Ворон не чувствует голода, а Гром уже и не хотел есть. Чëрные крылья делали несколько мощных взмахов, а Игорь наблюдал за ними, за тем, как чëрные перья ложатся на паркет, пропитанный кровью. Птица никогда не давал прикоснуться к себе, а Гром и не просил. Иногда, сидя на диване, они обнимали друг друга. Птица называл это объятиями, Игорь не возражал. Пернатый садился за его спину, заводил свои руки вперëд и начинался очередной кровавый марафон. Ворон испытывал какое-то особое удовольствие, когда сжимал шею обессиленного Грома, прижимал его к себе и тихо шептал что-то прямо в ухо. На шее потом оставались следы от ногтей. Майор больше не сопротивлялся, только сжимал челюсти и надеялся, что это скоро закончится. Не заканчивалось. — Ты виноват в его смерти. Ты- убийца, Игорь. Убил бедного, совсем молодого парнишку… В очередной раз начинал Птица. — Ты слабый, беспомощный и ничтожный. Твоя жалкая жизнь закончиться здесь, в старой квартире, со мной. И никто тебя не спасëт, - он перехватывал руку майора и продолжал, - Ты умрëшь, Игорь. Умрëшь, но я останусь рядом. Я всегда буду с тобой, как напоминание о той роковой ошибке. Я никогда не уйду. Никогда. Птица любил монологи. Особенно те, где он размазывал эго майора тонким слоем прямо по полу. Его забавляло как меняется выражение чужого лица, как по бледной, теперь почти фарфоровой, коже скатываются редкие слëзы. Двое в одном теле… И ворону становилось тесно. — Могу я… - Игорь не договорил. — Что? - Птица взглянул в его глаза. — Могу я коснуться твоих крыльев? В квартире тихо. — Игорюша, мой дорогой, ты же прекрасно знаешь каким будет мой ответ. — Знаю, но может сегодня… — Может... Птица задумчиво вышагивал по гостинной, делая несколько пируэтов, у кухни и дальней стены, а затем остановился прямо напротив Грома, сидящего на старом диване. — Это обойдëтся тебе очень дорогого, Игорь. — Разве осталось ещë хоть что-то, чего ты не забрал у меня? Птица наклонил к заросшему щетиной лицу, схватил его за подбородок и впился в чужие губы. Это не поцелуй, нет. Это заведомо провальная битва, способ показать кто здесь главный. Гром валится на диван и Птица усаживается ему на живот, смотрит своими горящими глазами прямо в душу. Игорь не двигается, облизывает губы. — Хотел? Получи. Птица медлит всего секунду прежде чем протянуть лежачему крыло. Майор смотрит на него с неприкрытым восхищением, тянет к нему бледные пальцы и позволяет себе отпустить тихий смешок, ни то нервный, ни то радостный. Он привстаëт на локтях и касается чëрного пера губами, оставляя кровавый след, а Птица довольно воркует, притягивая Игоря ближе. Снова поцелуй, потом укус в район шеи. — Блять! Игорь сжимает челюсти. — Дьявол… — Всегда твой, Игорюша. Игорь снова сидит на краю дивана, а Птица позади него. В руке лежит нож. Ворон кладëт свою ладонь чëрную, покрытую перьями поверх бледной, почти прозрачной, чуть сжимает еë и делает первый надрез. На предплечье уже нет места, но это никого не останавливает. Если что, всегда можно вернуться к бëдрам. — Мы снова запачкаем паркет... Голос у Игоря стал тихим, хриплым. Он, если честно, не узнавал себя. — Это волнует тебя больше чем я? — Нет... Нет. — Тогда заткнись и смотри на меня. По стенкам старой раковины тянутся кровавые дорожки. Пальцы снова онемели. Игорь устал. Совсем немного. Может самую малость. Ноги уже почти не держат, но он стоит напротив разбитого зеркала. Темнота ванны и только отблески в стекле. Шея покрыта узорами, но он так и не узнает, что там нет полумесяцев укусов, а только рваные раны от его собственных ногтей.