карнавал мертвых масок

Я выскользнул из укрытия как только священник скрылся в другом проходе. Три быстрых, бесшумных шага. Зарыв пальцы в его волосы у самого основания черепа, я всем весом навалился вперёд и с жестокой силой вбил его лицо в массивную дубовую столешницу. Раздался не просто звук — это был сухой, глухой хруст ломающегося хряща, смешанный со влажным шлепком рассекаемой кожи. Отдача от удара отозвалась вибрацией в моих запястьях. Фраус не успел даже закричать — из его груди вырвался лишь рваный, захлёбывающийся стон, а на исписанные свитки мгновенно брызнула густая, тёмная кровь. Не давая ему опомниться, я резко дёрнул его за воротник на себя, разворачивая и прижимая корпусом к краю стола. Когда его мутный, плавающий взгляд наконец сфокусировался на мне, набрякшие веки подрагивали, а из разрубленной губы и расплющенного носа уже заталкивалась кровь. В его глазах мелькнуло узнавание — а за ним животный, липкий страх человека, осознавшего свою беспомощность. — Итак, ты любишь портить чужие планы, да, Эспен? — процедил я сквозь зубы. Короткий, точный замах. Удар костяшками прямо в переносицу. Голова Фрауса запрокинулась, из ноздрей со свистом вылетела алая веерная морось. Кожа на его скуле моментально начала нахать, приобретая багрово-синюшный оттенок. — Ты хоть понимаешь, сколько мне пришлось потратить нервов и денег из-за тебя? Ещё один удар — ниже, под дых, а затем сразу в челюсть. Звук глухого удара плоти о плоть смешался с хриплым кашлем: он захлебывался собственной кровью, стекавшей в носоглотку. Фраус судорожно дёргался, пытаясь слепо выбросить вперёд локти, ткнуться коленом мне в пах, но его движения были хаотичными, лишёнными рычага и силы. Мой захват на его загривке оставался мёртвым. Годы практического опыта приучили тело реагировать быстрее, чем противник успевал подумать. Когда его конечности окончательно обмякли, а дыхание превратилось в судорожный, свистящий сип, я сделал паузу. Суставы моих пальцев ссадило, на них липла чужая, тёплая слизь. В воздухе резко запахло железом и медью. — Вот только скажи мне — зачем? Зачем тебе был нужен банкир мёртвым? — К-Каиз... — он судорожно сглотнул, давясь кровью и слюной. — Стал шпионом. Сдавал... местоположение наших лабораторий. — Поэтому вы решили его убрать, — закончил я за него. Он едва заметно кивнул — слабо, мелкой дрожью. В его угасающем взгляде не осталось ничего, кроме тупого покорного ожидания. Дальше тянуть не было смысла. Я наносил удары методично, превращая процесс в чистую механику — короткие, тяжёлые импульсы по виску и челюсти. С каждым попаданием его голова моталась из стороны в сторону, оставляя на поверхности стола смазанные кровавые полосы. Когда его зрачки окончательно поплыли вверх, открывая белки, а мышцы лица начали непроизвольно подёргиваться, я выпустил его загривок. Рука нащупала на столе тяжёлый, отлитый из цельной бронзы кувшин. Вскинув его, я с силой обрушил массивное донышко прямо в левый висок Фрауса. Раздался тошнотворный, сочный треск ломающейся костной ткани, будто раздавили сухую тыкву. Вспышка боли вызвала у тела последнюю, предсмертную судорогу: Фраус резко выгнулся в спине, его пальцы судорожно скрючились, а из уха и рта хлынула тёмная струя. Через секунду натяжение мышц пропало. Он сполз на пол — мешком, наполненным переломанными костями, оставив на полированном дереве широкий, липкий след. В комнате повисла тяжёлая, мёртвая тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием и редким, ритмичным «кап-кап» — кровь стекала со столешницы на каменные плиты пола. Вот и всё. Счёт закрыт. Я вытер испачканные костяшки и ладони об его же дорогой суконный камзол — ткань жадно впитала влагу. Никакой жалости, никакой рефлексии. Чистая прагматика. Огляделся. Карта. Много карт...