Красные цветы. Белый монолит

Тёплый летний дождь тихо бил по крышам домов. Попадал в закрытые окна, отбивая мелодию по стёклам. Заполнял улицу приятным запахом мокрого асфальта, листвы, и свежести, которая наступает после долгих дней духоты. А дождь становится спасением. Серое небо расплывалось над головой. И очередная капля попала на бледное лицо. Болезненно бледное. Стекала по лбу вниз, попадая на слегка дрогнувшие тёмные ресницы , и , сменив направление , потекла в сторону от глаза, по скуле и ниже. Смешиваясь со множеством других капель. Вода была тёплой, почти приятной. Юноша стоял , подняв лицо к небу, позволяя дождю касаться его. Позволяя стекать по мокрым пепельным прядям волос вниз. Те стали похожи уже больше на сосульки. Прилипали местами к лицу, к коже шеи. К шее по которой вода стекала за шиворот белой рубашки, которая стала его практически постоянной одеждой. Почти второй кожей. Руки лежали вдоль тела, по шву. Он не шевелился, не пробовал уйти из-под дождя, не пробовал идти дальше. Просто стоял , позволяя себе быть здесь, в эту самую минуту, забывая обо всём на свете. О голосах за спиной, об огромном здании сзади, ставшем ему домом уже больше , чем его старенькая маленькая студия , где он жил. Отпуская мысли о будущем, в котором он уже не видел ничего. Ничего , кроме темноты и неопределённости, смешанной с лёгким страхом, который он пытался глушить, сжимая чуть сильнее свои пальцы. Отвечая чуть более резко на вопросы. Или уходя насладиться моментом настоящего. Как сейчас. Или давая себе возможность окунуться в моменты прошлого. Уже , кажется , такого далёкого, будто ненастоящего, но настолько тёплого и желанного, что губы дрогнули в лёгкой улыбке. Которая пропала так же быстро , как и появилась. Вот он уже чувствует , как по телу пробегает дрожь и ветер, а дождь не ощущается так сильно. Он не здесь. Он больше не стоит посреди мрачной улицы вечернего летнего дня, не стоит в больничной одежде, и не чувствует на себе запах лекарств. Он видит старый район, в который его вёл человек с улыбкой, что была похожа на лисью, такую живую и яркую, что только мысль о ней, отзывалась глухой , но тёплой болью в груди. Слышит как его зовут, мягко, тягуче и нежно, будто он то самое сокровище, что искали всю жизнь : «Идём, ещё немного». И он идёт, сквозь высокие бетонные стены , исписанные какими-то уличными художниками. Сначала похожие на простые каракули детей. Буквы, слова, непонятные человечки, но постепенно, после очередного поворота, картинки меняются. Они становятся живыми. Вот небесный пейзаж, а с другой стороны огромное поле тюльпанов, да такие, словно он очутился в самом деле на поле, а не стоял в боком забытом городке, над небом которого чаще можно было увидеть дым , идущий с завода, чем солнце. Он не смог удержаться, подошёл ближе и провёл по стене. «И правда, нарисовано». Тюльпан за тюльпаном, и это вызвало тихое восхищение навыкам, терпению и силам , приложенным к этому. Простояв так с пару минут, он поворачивает голову, замечая юношу, что упёрся плечом и головой о стену и скрестил руки. Смотрел глубокими яркими , как само небо , голубыми глазами. Вызывая не меньше восхищения внутри , стоило только в них посмотреть. Стоило только подумать, что они смотрят не на кого-то другого так, а на него. С этой теплотой, искренностью и нежностью, от которой хотелось захлебнуться в этих глазах. Ему никогда не нравился голубой цвет. Но этот стал исключением. Юноша терпеливо ждал, пока другой сможет налюбоваться, и только когда получил внимание в свою сторону, склонил слегка голову , и чёрные пряди волос чуть упали на его лицо: «Дальше?». И , получив короткий кивок, он отстранился от стены и развернулся, вслушиваясь в короткие и неторопливые шаги, стараясь подстроиться под них и запрокидывая руки за голову. Они шли не так долго, хотя , может , если бы он не рассматривал каждый рисунок, они бы дошли быстрее. Но вот они остановились у какой-то старой красной , местами дырявой и явно потрёпанной тканью , висящей между двумя стенками забора. Юноша, который и вёл его сюда, остановился, приложив палец к губам, а руку к ткани, замерев. Смотрел внимательно. И слишком долго. Настолько, что хотелось уже самостоятельно взять и одёрнуть эту шторку, да посмотреть , для чего они шли сюда. Но другой человек не даёт этой возможности , и лёгким движением руки приподнимает её, позволяя зайти и увидеть. Как по старым каменным , треснувшим от времени, погоды, стенам разрастаются огромные красные бархатные цветы. Лепесток за лепестком , сплетаясь воедино и расползаясь дальше. Смешиваясь с глубоким тёмно-зелёными листьями и стеблями, на которых были мелкие шипы. Ровные шероховатые лепестки скручивались неравномерными слоями, потеряв всю симметрию, или даже не пытаясь её найти. Они лежали друг на друге, от чего одни становились ярче в лучах солнца, а другие отдавали глубоким бордовым. Он прошёл вперёд, вставая почти посередине, и оглядываясь вокруг , заметил , что они были везде. Буквально. Стена напротив, слева, справа, и даже шторка была в них. Они ползли из-под края пола, в том самом месте , где пол перетекал в стену, и растворялись где-то сверху, переползая дальше и дальше. Он задержал дыхание. Не имея возможности поверить в то, что он видит своими глазами. Не веря тому, как эти лепестки , что он видел , на самом деле даже не колыхались под ветром, даже если так казалось. Они были статичны, они не цвели и не вяли, они не пахли. Лишь единожды навечно распустились из-под руки художника , чьё имя он не знает. По телу прокатилась дрожь, а рот открылся в попытке выдавить хоть слово, но ничего не вышло. Лишь через пару секунд он подошёл к стене и провёл по ней, отчего-то чувствуя , как внутри всё замирает. Так , словно он касается чего-то слишком ценного, важного. Пальцы двигались нежно, бережно, в попытках не разрушить это чудо. И только на таком коротком расстоянии в глаза попалось то, что местами, стиль, то , как велась линия , будто менялась и не один раз, а несколько. Вот линия плавная, уверенная, точная. А где-то сначала дрожит. Там налазит друг на друга. И вот пепельные глаза уже скользят не просто рассматривая цветы, а пытаясь вычислить , что это значит. Так проходит , может , минут пять, пока за спиной не раздаётся тихий смех, и он не чувствует , как сзади становятся. Слишком близко. Настолько, что можно спиной почувствовать чужое тепло, дыхание и услышать у самого уха медленный и низкий тембр, от которого внутри всё переворачивается. Даже если он никогда не признается в этом. «Я с еще некоторыми людьми, как-то нашли это место. И одним летним днём, один из нас предложил это место преобразить». Пепельные глаза встретились с голубыми, и те были слишком близко. «Все рисунки, что ты видел до этого , — его работа. А эта» — он посмотрел на стену — «наша общая» — и рука коснулась цветов, проводя линии, вместе с глазами. Будто пытаясь найти что-то. Он делает пару шагов, всматриваясь внимательно, вынуждая следовать за ним, а потом останавливается. «Это я рисовал» — и ухмыляется так довольно, показывая место, от чего пепельные глаза поднимаются вверх, а потом он смотрит на рисунок цветов внимательно. Линии не такие плавные, но без дрожи, явно выдавали , что человек рисовать не умел, но был слишком уверен в себе, чтобы дрожать с кисточкой в руках. Лепестки выходили не такими воздушными, как в других местах, но в них таилась неоспоримая красота и притяжение, которой обладал и тот, кто их нарисовал. Он проводил по ним пальцами, стараясь запомнить каждый контур, каждый мазок. Даже если словами сказал: «Выглядит ужасно», но на лице была лёгкая, еле заметная улыбка. Которую , может , не заметил он, но запомнил юноша, что так хотел показать ему это место. Сколько они тогда там пробыли , он не знал. Лишь помнит , как много слушал и о том, какие посиделки те устраивали здесь, и как убегали, показав пару выступов, чтобы влезть на стену с цветами и суметь быстро по крышам гаражей сбежать. Время текло тогда слишком быстро, настолько, что казалось неуловимым. И так оно перетекало в тёмный вечер, где ветер становился холоднее, пробираясь всё сильнее под одежду, вынуждая вернуться в реальность. В которой капля опять упала на его лицо, и он поморщился от того , насколько холодной она была. Лёгкие горели, болели, напоминая, что он не может стоять вот так вот беспечно. За спиной он услышал знакомый крик медсестры, что , кажется , приближалась к нему. В нос ударил запах лекарств, мокрого асфальта, а в уши врезался гул дождя. Окончательно вырывая его из воспоминаний. Пальцы еле дрогнули , и он выдохнул, принимая, что вернуться в то время он вряд ли сможет. Он вряд ли завтра сможет встать с кровати после своей выходки. Но он считает, что она того стоила. Уже собираясь опустить голову, развернуться, и ответить медсестре, что он уже идёт и не нужно так ругаться, как на плечи падает тёплая чёрная кофта с запахом сушёных цветов и какао. Плечи мгновенно расслабляются, как и пальцы, которые всё-таки сжались. Сердце пропускает удар, как будто в первый раз, и вместе с этим по телу разливается тепло, от которого даже холодный дождь становится тёплым, почти обжигающим. Он медленно опускает голову и , даже не успевая развернуться, слышит у самого уха этот тягучий, но уже повзрослевший, ласковый и родной голос, чувствует , как на плечи легли ладони: — Идём? Не вопрос , что он тут делает, ни слова о том, что тот болеет и делает себе хуже. Лишь одно простое слово. И голубые глаза , в которых читается всё, и усталость , пришедшая с годами, и нежность , не прошедшая. Пепельный взгляд скользит по острым чертам лица, но заметным синякам под глазами, и вместе с облегчением приходит то самое чувство, от которого он так старался уйти. Он смотрит внимательно, долго, не двигается, и его не торопят. Как никогда не торопили: — Что будет , если я не вылечусь? Голос звучит хрипло, слишком тихо, и как будто не его совсем. Сливается с глухим звуком воды, и растворяется в нём. Но тот , кто был рядом с ним , слышал его всегда, даже если тот ничего не говорил. — Не знаю, в моём будущем ты здоров. И слова звучат так буднично, так правдиво, словно тот правда видел будущее и знал намного больше, чем человек перед ним, чем вообще кто-либо из живущих на земле. Даже если это отчего-то похоже на ложь, но улыбка расползается на лице: — Рипер, звучишь как влюблённый придурок, — с уже нотками тепла, и тяги к жизни, которую в нём вызвать мог лишь один единственный человек. Рипер ухмыляется и немного отходит, позволяя развернуться. Берёт под руку и утягивает за собой в сторону ненавистного огромного белого здания, что стал для них почти как второй дом. — Ну, — он тянет звуки, посмеиваясь, кажется, своим же мыслям, — потому что я он и есть? — и улыбается , глядя на лицо человека, который уже полтора года усиленно пытается справиться с болезнью. И в пепельном взгляде он видит, что всё еще старается, идёт, лечится даже не для себя, а для того, чтобы не оставлять этого самого придурка одного.