Кроха

Дежурная сестра дала ему четверть часа. Северус использовал каждую секунду. Он стоял у кроватки, и рука, которой он держал волшебную палочку, спрятанную в рукаве легкого пальто, в которое он трансфигурировал свою мантию, была на удивление твёрдой — куда твёрже, чем следовало бы ожидать от человека, не спавшего вторые сутки и похоронившего мать меньше суток назад. Впрочем, Северус давно заметил за собой странную закономерность: чем сильнее рушился мир внутри него, тем холоднее и собраннее становились руки. Горе будто вытесняло всё лишнее, оставляя только чистую, безжалостную функциональность. — Простите, — обратился он к проходившей мимо медсестре, той самой, что впустила его. — Могу я поговорить с вами? Наедине. Она нахмурилась, но подошла ближе. Северус коротко, почти незаметно взмахнул палочкой из рукава. — Confundo, — прошептал он одними губами, и взгляд женщины на мгновение затуманился. — Ребёнок Эйлин Снейп умер вчера ночью, — произнёс Северус медленно, вбивая каждое слово ей в сознание, как гвоздь. — Осложнения после недоношенности. Вы сами составили запись в журнале. Мать и ребёнок похоронены вместе. — Мать и ребёнок… похоронены вместе, — повторила сестра ровным, стеклянным голосом, и в глазах её на секунду мелькнула какая-то тень сомнения — а затем сомнение растворилось, будто его и не было. Северус почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота — не от заклинания, оно далось на удивление легко, а от того, что он делал. Это неправильно. Это против всех законов, которые ты знаешь. Это подделка документа о смерти живого человека. Но следом пришла другая мысль, холоднее и тяжелее первой: правильно — это позволить ей вырасти без имени и без магии в казённом доме. Значит, буду неправ. Переживу. Он повторил заклинание ещё дважды — на враче, подписавшем оригинальную справку, и на медсестре из регистраторы, вносившей записи в книгу. К тому моменту, как он забирал документ о рождении Пандоры Эйлин Снейп — единственную настоящую бумагу, которую он оставил, спрятав среди страниц материнского дневника, — в глазах у него плыли тёмные пятна от истощения магии. Девочку он завернул в собственную старую мантию, прижал к груди — крошечное тельце оказалось неожиданно горячим, будто маленькая печка, — и вышел из больницы через чёрный ход, минуя пост охраны одним лёгким отвлекающим заклятием. На улице лил мелкий, промозглый дождь. Северус остановился под навесом, глядя вниз, на сморщенное личико сестры, выглядывающее из свёртка, и впервые за двое суток позволил себе подумать не о том, что он потерял, а о том, что теперь у него есть. Мерлин. Что я натворил. Дом на Паучьем тупике встретил их той же пустотой, но теперь пустота эта показалась Северусу почти оглушительной — потому что впервые за пятнадцать лет он был единственным взрослым человеком под этой крышей, а рядом, в самодельной колыбели из бельевой корзины, застеленной старыми полотенцами, лежал человечек, об уходе за которым он не знал решительно ничего практического. Тобиас так и не вернулся. Северус узнал позже — от той же миссис Криди, охотно делившейся сплетнями через забор, — что отца видели в пабе на другом конце Коукворта, где он спускал остатки жалованья и вёл себя так, будто ничего не случилось. Северус не стал его искать. Что-то холодное и окончательное в нём решило: если Тобиас Снейп не пожелал прийти проститься с женой и признать собственную дочь, значит, с этого дня его как будто не существует вовсе. Пусть пьёт. Пусть гуляет. Пусть хоть сгинет в канаве — лишь бы не появлялся здесь и не задавал вопросов про странный свёрток на кухне. Первая ночь превратилась в череду катастроф. Пандора проснулась около полуночи с криком, от которого у Северуса заложило уши, и он битый час просидел над ней, лихорадочно перебирая в голове всё, что вообще знал о младенцах — а знал он катастрофически мало. Она снова закричала, стоило ему попытаться её перепеленать, потом замолчала так резко и внезапно, что Северус в панике проверил, дышит ли она вообще, — дышала, — а потом снова закричала, потому что, как выяснилось методом продолжительных проб и ошибок, оказалась голодной. — Тише, — шептал он ей, баюкая на неудобно согнутой руке и одновременно пытаясь одной рукой согреть над огнём молоко в бутылочке, купленной наспех в маггловской аптеке. — Тише, пожалуйста. Я… я не знаю, что делаю. Совершенно не знаю. Пандора, разумеется, не оценила этого признания и продолжала кричать с прежним энтузиазмом. К утру Северус выглядел так, будто сам только что переболел драконьей оспой — бледный, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке, покрытой пятнами непонятного происхождения. Но девочка спала, и это казалось ему сейчас важнее всего на свете. Следующие недели слились в один длинный, изматывающий день. Северус научился варить простейшее детское питание по рецепту, вычитанному в маггловской брошюре для молодых матерей, которую он незаметно взял в аптеке (само название брошюры — «Первый год вашего малыша» — вызывало у него мрачную, невесёлую усмешку каждый раз, стоило ему на неё взглянуть). Он научился определять по интонации крика, голодна ли Пандора, нужно перепеленать или просто требует, чтобы её взяли на руки — последнее, как оказалось, требовалось ей до неприличия часто. Деньги стремительно заканчивались. Материнских сбережений, спрятанных в жестяной банке из-под чая, хватило на еду и подгузники от силы на месяц, а Северусу нужно было думать не только о ближайших неделях, но и о том, как вообще возможно прожить следующий учебный год, имея на руках младенца, о существовании которого никто в волшебном мире не должен был знать. Он начал варить зелья на продажу — сперва простейшие обезболивающие и укрепляющие для соседей-магглов, выдавая их за «травяные настойки», затем, осторожно наведя мосты через знакомого зельевара в Лютном переулке, — куда более серьёзные составы для тех, кто предпочитал не задавать лишних вопросов. Руки, работавшие с котлом, оставались единственной частью его жизни, где всё ещё существовал порядок, логика, предсказуемый результат — в отличие от всего остального, что рухнуло за одну ночь. Иногда, глубоко за полночь, помешивая зелье одной рукой и придерживая другой задремавшую в корзинке Пандору, Северус ловил себя на мысли, что впервые за долгое время не думает о Лили Эванс. Забавно, размышлял он как-то, глядя на маленькое сопящее личико сестры, прижавшееся к его руке. Всю весну я думал, что моё сердце разбито окончательно и бесповоротно. А теперь мне попросту некогда о нём вспоминать. Это не было облегчением в полном смысле слова — скорее, тихим, горьким осознанием того, что боль, казавшаяся ещё в июне центром всей его вселенной, отошла куда-то на периферию, вытесненная куда более насущной, куда более безусловной привязанностью. Лили выбрала Поттера. Что ж. У Северуса теперь был человек, который выбрал его — просто по праву крови, просто потому, что больше выбирать было некому, — и почему-то это оказалось куда весомее любой невзаимной любви. Но настоящее отчаяние настигло его в конце июля, когда Северус, в очередной раз просчитывая, сколько денег у него останется к сентябрю, понял с ледяной ясностью: он физически не сможет одновременно учиться в Хогвартсе, готовиться к экзаменам ЖАБА и заботиться о младенце, находясь при этом за много миль от дома. Оставить Пандору в Паучьем тупике одну, пусть даже под каким-нибудь присмотром, было немыслимо — рано или поздно кто-нибудь заметит, начнутся вопросы, а Тобиас, появись он однажды трезвым, вполне мог решить проблему по-своему. А взять её с собой в замок, полный преподавателей, старост и любопытных однокурсников, казалось затеей ничуть не менее безумной. Он сидел на кухне, глядя на спящую в корзине сестру, и впервые с той ночи в больнице почувствовал, что решение, принятое им тогда, было ошибкой. Не потому, что он не хотел её — хотел, отчаянно, до боли в груди, — а потому что не видел ни единого способа сделать это возможным. Ты не справишься, шептал внутри него голос, звучавший подозрительно похоже на голос отца. Ты почти шестнадцатилетний мальчишка без гроша за душой. Что ты вообще возомнил о себе? Северус зажмурился, борясь с этим голосом с той же яростью, с какой боролся когда-то с боггартом на уроках защиты. И вдруг, посреди этого отчаяния, в голове мелькнула мысль настолько дерзкая, что он сам удивился, как не подумал об этом раньше - эльфы Хогвартса. Домовые эльфы Хогвартса подчинялись школе, но преданность их распространялась порой куда шире одних лишь обеденных залов — Северус не раз слышал от старшекурсников с Пуффендуя истории о домовиках, тайно приносивших им еду по ночам, о личных «шефских» отношениях, складывающихся между эльфами и отдельными учениками. А ещё он знал — знал совершенно точно, потому что Лили как-то, в лучшие их годы, по секрету показала ему проход, — что из подвала Сладкого королевства в Хогсмиде вёл тайный лаз прямо на кухню замка. Покормив Пандору, и оставив ее на пару часов под самым надёжным охранным заклинанием, какое только знал, Северус впервые с похорон вышел из дома не по необходимости купить пелёнки, а с конкретной, отчаянной целью. Кухня встретила его теплом, запахом свежего хлеба и суетой десятков маленьких фигурок в форменных наволочках, снующих между печами и разделочными столами. Один из эльфов — совсем молоденький на вид, с огромными, встревоженными глазами — заметил его первым и замер посреди прохода с подносом в руках. — Юный господин не должен быть здесь летом! — пропищал он. — Замок закрыт для учеников до сентября! — Мне нужна помощь, — сказал Северус тихо, но твёрдо, опускаясь на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с эльфом — жест, стоивший ему немалой гордости, но необходимый. — Не для себя. Для… для очень маленького человека, у которого, кроме меня, никого не осталось. Он рассказал — коротко, без лишних подробностей, — про мать, про сестру, про то, что просит вовсе не милостыни, а честной сделки: присмотра за девочкой в те часы, что он вынужден проводить на уроках, в обмен на то немногое, что мог предложить пятнадцатилетний волшебник без гроша за душой — магию и, если понадобится, зелья для здоровья самого эльфа. Эльф слушал, и уши его — большие, чуткие — то опускались, то снова поднимались, выдавая целую бурю эмоций. — Нолли давно служит на кухне, — сказал он наконец, назвав своё имя с некоторой торжественностью. — Нолли видел многих детей. Но такого маленького ребёнка среди учеников — никогда. — Я знаю, что прошу невозможного, — тихо ответил Северус. — Но у меня нет другого выхода. Я построю для неё укрытие в собственной комнате — если получу отдельную комнату, — и мне нужен кто-то, кто присмотрит за ней несколько часов днём, пока я на занятиях. А после того как закончу школу, — он произнёс это вслух впервые, будто пробуя решение на вкус, — я заберу вас обеих. И тебя, и её. Если ты захочешь мне служить по собственной воле. Нолли долго молчал, разглядывая его своими огромными глазами с каким-то новым, оценивающим выражением. — Нолли согласен, — сказал он наконец. — Ради малышки. Домовые эльфы Хогвартса любят маленьких. А юный господин говорит честно — Нолли это чувствует. Северус выдохнул так, будто не дышал добрых пять минут. Оставалась последняя, самая сложная часть плана — та, что требовала не магии и не отчаяния, а холодного, расчётливого убеждения. Профессор Слизнорт принял его в своём кабинете в один из последних августовских дней, удивлённо приподняв брови при виде того, как сильно осунулся и повзрослел его нелюбимый ученик за одно лето. — Мальчик мой, я слышал о вашей потере, — начал он с той приторной, но всё же искренней заботой, которая делала его одновременно и невыносимым, и по-своему располагающим к себе человеком. — Ужасное горе, ужасное. Ваша матушка была весьма одарённой ведьмой в своё время, вы знали? Принцы всегда славились своим талантом к зельям. — Именно о зельях я и хотел с вами поговорить, профессор, — сказал Северус, стараясь, чтобы голос звучал ровно, деловито, безо всякого намёка на то отчаяние, что скрывалось под ним. — Мне нужна отдельная комната в этом учебном году. Мне необходимо самостоятельное пространство для… углублённых исследований в области зельеварения, которые я не могу проводить в общей спальне. Слизнорт задумчиво покрутил в пальцах ножку бокала с любимой медовухой. — Отдельная комната полагается лишь старостам, мой мальчик, вам это прекрасно известно. — Я готов принять значок старосты, если вы порекомендуете мою кандидатуру директору, профессор, — ровно ответил Северус, зная, что делает ставку на единственное, в чём был совершенно уверен: собственные оценки и репутация лучшего зельевара курса делали его вполне подходящей кандидатурой, если бы не подозрительность нескольких преподавателей насчёт компании, в которой он появлялся. Слово Слизнорта, однако, весило немало. Глаза Слизнорта на мгновение блеснули — Северус слишком хорошо знал этот блеск, появлявшийся всякий раз, когда старый профессор чуял возможность приобрести ещё одну звезду в свою коллекцию талантов. — Что ж, — протянул он, — я, разумеется, замолвлю словечко перед директором. Ваши успехи в зельеварении говорят сами за себя, Северус, тут не может быть никаких сомнений. — Он выдержал многозначительную паузу, отпив из бокала. — Однако я хотел бы попросить кое-что взамен, мой мальчик. Небольшую любезность, скажем так. — Слушаю, профессор. — Когда вы однажды — а я не сомневаюсь, что это однажды непременно случится, — будете публиковать собственные научные статьи, защищать знание мастера зельеварения, выступать перед серьёзной аудиторией… я был бы весьма признателен, если бы вы упоминали моё скромное имя. — Он произнёс это с деланой небрежностью, которая, впрочем, не могла скрыть неподдельного тщеславия за этими словами. — Как наставника, разумеется. Человека, разглядевшего ваш талант ещё на первом курсе. Совсем небольшая благодарность за столь значительную протекцию, не находите? Северус на мгновение прикрыл глаза. Тщеславие Слизнорта было общеизвестным фактом, таким же неоспоримым, как то, что Лютный переулок находится к югу от Косого. Но что значило для Северуса упомянуть чужое имя в паре строк благодарности по сравнению с отдельной комнатой, где можно было спрятать сестру от глаз всего замка? — Разумеется, профессор, — ответил он. — Я всегда отдаю должное тем, кто мне помогает. Слизнорт расплылся в довольной улыбке, будто уже видел своё имя, отпечатанное на первой странице какого-нибудь солидного зельеварческого трактата. — Прекрасно, мой мальчик, просто прекрасно. Значит, договорились. Возвращаясь в Паучий тупик той же ночью, Северус впервые за долгие недели позволил себе почувствовать нечто похожее на слабую, зыбкую надежду. У него была комната. У него был Нолли. У него было почти безумное, шаткое, но всё же работающее подобие плана. Он вошёл в дом, где в старой бельевой корзине, при свете единственной свечи, спала его сестра, и тихо опустился рядом на пол, глядя на её ровно вздымающуюся грудь. Значок старосты, подумал он с невесёлой, кривой усмешкой. Обязанности, патрулирование коридоров по ночам, ответственность за первокурсников. Как будто мне мало одной маленькой жизни на моих плечах. Но тут же, глядя на сонное личико Пандоры, он поймал себя на мысли, что готов принять любые обязанности, любые условия, любую цену — лишь бы у неё была крыша над головой и кто-то, готовый за неё драться. Сентябрь уже близко, подумал он, наконец позволяя векам закрыться. Пора собираться в дорогу. Обеим.