Шаг от страха до культа

Уиллу сильно повезло оказаться в одиночной палате, и это лишний раз подтверждало, что он недооценивал Пенхерст. Когда он приходил на консультации к Оуэнсу, даже недолгого пути по лаборатории до нужного кабинета было достаточно, чтобы ощутить, как интерьер давит на тебя своей безжизненностью, и иных ассоциаций, помимо Алькатраса, не возникало. Здесь же все почти все наоборот, если не учитывать периодически встречающийся больничный запах. Стены в его палате были светло-голубыми, свет — приглушенным (она находилась не на солнечной стороне), а в свою первую ночь здесь он впервые за долгое время спокойно поспал без единого беспричинного пробуждения посреди ночи. Уиллу было немного непривычно видеть расположенную с внешней стороны высокого окна решетку, хоть она и выглядела декоративной. Доктор Браун пояснил, что это одна из мер безопасности для пациентов, склонных к суицидальному поведению. После того, как Уилл согласился на стационарное лечение, первое, о чем он попросил Джойс — привезти его большой блокнот на кольцах. Опасные предметы, в том числе карандаши с острым грифелем, находились под запретом для хранения, так что ему выдали мелки. Уилл так давно не держал их в руках, что был уверен в потере своих навыков. С другой стороны, творческие эксперименты никто не отменял. Возникла идея по возвращении домой начать осваивать технику работы пастелью. Зеленая настольная лампа, к счастью, на ночь не убиралась, так что возможность продолжать любимый ритуал сохранилась, но Уилл пообещал себе, что не станет бодрствовать позднее полуночи и постарается наладить свой режим. Совсем не хотелось, чтобы к назначенным ему нейролептикам добавилось еще и снотворное. Честно говоря, необходимость приема препаратов вызывала у него внутреннее сопротивление. Что, если от этого его идеи станут менее интересными, а вдохновение и вовсе покинет. Цель медикаментозной терапии в том, чтобы привести человека в норму, но среди художников, как правило, нет нормальных людей. В целом, Уилл мог заключить, что ему здесь даже нравится. Разрешалось гулять по два часа в день, помогать в саду (в зимний период работы там было немного) или на кухне. Отводилось даже время для встреч с близкими, но Уилл заверил Джойс, что в этом нет большой необходимости и чтобы она напрасно не переживала, ведь здесь он, по сути, отдыхает в сопровождении индивидуальных терапевтических сессий и групповых занятий. Самым популярным местом являлась музыкальная комната. Вначале Уилл пользовался наушниками, которые предоставлялись пациентам, однако спустя недолгое время обнаружил интерес к мировой классике, что постоянно исходила от проигрывателей. Сегодня он отправился на очередную прогулку, потому что погода располагала к ней. Какая-то особая романтика присутствует в том, как выглядит полуденное небо, затянутое тяжелыми серыми облаками. Отсутствие лишней яркости вокруг удивительным образом избавляло и от всего ненужного в голове. Уилл учился работать с ним. На вчерашней сессии он узнал, что представляет собой когнитивная терапия и как автоматические мысли влияют на тревогу и настроение. Оказывается, ошибки в мышлении способствуют искажению восприятия, и часто это становится причиной многих проблем. Когда они с врачом разбирали некоторые из таких его мыслей, среди прочих обнаруженных ошибок сильнее всего удивила персонализация. После выхода из кабинета он стал анализировать то, о чем часто думает, и понял, что огромное чувство вины и правда мешает ему жить. Пока что ему сложно было безоговорочно отнести это к ошибке, ведь убежденность в том, что именно он принес смерть в Хоукинс и из-за него друзья и близкие теперь находятся под угрозой, настолько прочно закрепилась в его сознании, что избавиться от нее, казалось, невозможно. Он не может рассказать врачу, что на самом деле случилось тогда, в восемьдесят третьем, ведь в противном случае заключение «острое стрессовое расстройство» превратится в «параноидальная шизофрения». Уилл медленно шел по саду, наслаждаясь тем, как проводит время и не желая возвращаться в здание. Помимо лавочек, возле которых располагались столы, на территории было несколько крохотных прудов, их прямоугольные и круглые формы ограняли камни, а весной вдоль них ярко расцветали цветы. Он шел, пока не наткнулся на подозрительные пятна у своих ног. Ему мгновенно стало не по себе, вспомнилось жуткое зрелище на полу своей комнаты. Уилл нервно сглотнул и посмотрел чуть дальше. Примерно в полуметре от него на холодной земле лежал голубь, которому, видимо, свернули шею. Уже на этом моменте любой человек посочувствует несчастной птице, но этой повезло еще меньше. Ее крылья были раскинуты в стороны, а тело выпотрошено, словно кто-то копался в ее внутренностях, и скорее всего это сделало не животное. Смотреть на такое было до ужаса неприятно,  но прикоснуться к голубю, чтобы убрать его от посторонних глаз, Уилл не решился. Нужно кому-то сообщить. Быстрым шагом он отправился обратно ко входной двери. Он надеялся сразу же встретить представителей персонала, но, как на зло, несколько бесконечных минут никто не попадался ему на глаза. Возможно, ему стоит отказаться от своей идеи, ведь рано или поздно эту птицу точно заметят. Он сворачивает за угол, чтобы постучаться в кабинет медсестры, но не успевает и протянуть руку к двери, резко остановившись от увиденного. Перед ним стоял молодой парень, которого Уилл встречал до этого пару раз в стенах лечебницы, и уже тогда Уилл отметил, что тот ведет себя немного странно, но в данный момент он выглядел совсем по-другому. Его рот и воротник белой футболки (их здесь выдавали всем) был измазан кровью, большие карие глаза горели лихорадочным огнем. Это гораздо страшнее всех фильмов ужасов, что доводилось видеть Уиллу. Он вообще не представлял, как действовать в такой ситуации, но парень прервал молчание своим дрожащим голосом: —  Они контролируют мой разум, я больше так не могу! Уилл делает осторожный шаг назад, не зная, чего ожидать и боясь, что резкие движения могут расцениваться как провокация. К счастью, спустя несколько секунд из кабинета вышла медсестра. Она собиралась пойти в противоположную сторону, но Уилл быстро окликнул ее: —  Извините! Здесь, кажется, человеку плохо. Женщина обернулась и подошла к ним. Она, в отличие от Уилла, не застыла в немом испуге. Сколько же всего ей пришлось увидеть в этих стенах. —  Джорджина, —  громко позвала она кого-то, чуть повернув голову в сторону кабинета, —  тут Рик опять упивается кровью, подойди, пожалуйста. Уилл слышит это «опять» и думает, что его случай вовсе беспроблемный, он свою кровь хотя бы не пил и в его глазах не жило столько безумия. Он радовался тому, что за последние четыре дня его не беспокоили ночные кошмары? Что ж, радость не может длиться вечно, правда же. —  Выходит, это ты убил ту ворону неделей ранее? —  спросила медсестра, обращаясь к Рику. —  Нет, —  уверенно ответил он. Уилл, не желая дальше наблюдать за этой хоррор-сценой, развернулся и направился в сторону лестницы, чтобы подняться на свой этаж. Настроение гулять у него исчезло окончательно. Он думал о несчастном голубе, которого убили лишь для того, чтобы выпить его кровь. Какая мотивация может быть у такого поступка, даже если он продиктован «голосами в голове», или от чего там страдал тот парень. Что, если некоторые происходящие события не подчиняются логике, а представляют из себя просто волю случая. Он думал о том, каким наивным было его сравнение Генри с птицами. Сам Уилл походил на них куда больше. Как из голубя выпил кровь Рик, так и из него пыталась забрать способность контролировать свое тело безликая хтонь, которую они прозвали истязателем разума. И точно так же из него выпивала жизненные силы тревога вкупе с недоверием к собственным ощущением. Он почти подошел к большой лестнице, как вдруг отдаленно услышал знакомый голос из-за спины: —  Да, благодарю Вас, до свидания. Уилл обвернулся на половине фразы, потому что предсказуемо не поверил своим ушам, а теперь вдобавок и глазам. Он увидел Генри, который разговаривал с одной из врачей. Уилл мог ожидать встретить его где угодно, но, черт возьми, не здесь. Это точно не галлюцинация? Генри выглядел вполне реалистично, и раз уж девушка что-то сказала ему в ответ, значит, Уиллу точно не показалось. Он вспомнил из последнюю встречу на путях, а из нее —  длинное серое пальто, которое было на мужчине и сейчас. Конечно, Уилл принял для себя, что скучал по нему, но не думал, что настолько. Внутри загорается какая-то искорка, но Уилл мысленно гасит ее, дабы не выглядеть неловко. И с каких пор он не хочет выглядеть неловко рядом с ним? Уилл подумает об этом позже.  А Генри, словно кожей почувствовав направленный на него взгляд, оборачивается, так и не дойдя до входной двери, к которой шел. Он замечает юношу, и его небесные глаза округляются в искреннем удивлении. Уилл колеблется, прежде чем сделать первый шаг навстречу, но все же подходит. —  Привет, —  сказал ему Уилл, —  что ты здесь делаешь, если не секрет? —  Такой же вопрос к тебе. Впрочем, по Уиллу было очевидно, почему он здесь, потому что под его полурасстегнутой курткой можно было заметить тот самый белый больничный костюм, что и на остальных пациентах. Генри, хоть и выглядел изначально удивленным, звучал совсем не обеспокоенным, будто ничто в этом мире не способно его вывести из состояния стоической сдержанности. Такому качеству можно лишь позавидовать. Уиллу интересно было бы испытать, каково это, когда в твоей голове не творится бардак. —  Ты вряд ли мне поверишь. —  Но я попытаюсь, —  ответил Генри. Уиллу становится неожиданно тепло, когда он видит в уголках его губ едва заметную полуулыбку. Такая реакция должна его насторожить, однако он считает, что это в порядке вещей, когда ты в месте вроде Пенхерста рад видеть человека, однажды открывшего для тебя идею, что можно принять свои страхи и перестать бороться с ними. И хотя Уилл тогда засомневался в его словах, сейчас, когда он испытывал усталость от себя сильнее, чем обычно, к ним хотелось вернуться, и это звучало вполне  рационально в виду почти полного отсутствия сил на внутреннее противостояние. —  Пойдем. —  Генри указал на входную дверь.  В целом, вернуться к прогулке звучит не так плохо. У Уилла оставалось еще около часа свободного времени до начала очередного занятия. Он не знал, с чего лучше начать свою увлекательную историю. «Существует другое измерение, однажды я туда пропал, поэтому недавно пытался покончить с собой и одновременно что-то нарисовать. Я, кстати, ничего об этом не помню». Генри заговорил первым: —  Наверное, ты захотел сменить обстановку, потому что не было вдохновения. Предположение звучит полуиронично, однако Уилл был бы рад, если бы все оказалось так. Он накидывает на голову капюшон, ощущая начинающийся мокрый снег. —  Нет, —  сказал Уилл, —  я сейчас, наверное, прозвучу как ненормальный, —  он на секунду останавливается на гравиевой дорожке и оборачивается за здание позади себя, —  но учитывая, где мы, это не страшно, да? Генри смеется, отводя взгляд. Уилл неожиданно для себя самого начал рассказ именно с такой ноты. Но, с другой стороны, сейчас он находился не на сессии, и не было необходимости в подборе определенных формулировок для выражения мыслей. —  Я и не говорил, что ты ненормальный, —  ответил ему Генри, —  так что все-таки случилось? —  он глядит на Уилла так же внимательно, как и всегда. Уиллу очень этого не хватало. Они подходят к серой лавке, что стояла под одной из широких каменных арок, которые были расположены в центре необъятного сада. Она еще не успела намокнуть от косых мелких капель, падающих с серого неба. Вчера, когда небо было гораздо благосклонее, желающих погулять в свободные два часа здесь ходило в разы больше. Сейчас встречались редкие отчаявшиеся люди, вроде них самих, и рабочие. —  Ты веришь в существование параллельных миров? —  осторожно спросил Уилл. Он присаживается на лавку, смотрит на ограненный камнями пруд и испытывает дежавю. Для полноты картины не хватало красных «Мальборо», но курение на территории находилось под запретом. —  Я верю во всё, что ты говоришь. Если это ответная шутка, то прозвучала она чересчур серьезно. А может, Генри сказал так, чтобы получить чужое расположение и лишний раз помочь Уиллу не чувствовать себя ненормальным. Уилл так ничего и не понял, но говорить продолжил. —  Меня иногда преследуют кошмары, связанные с этим. Несколько лет назад у меня был приступ, и в нем я не мог контролировать свое тело, —  Уилл недолго молчит, бросая короткий взгляд на Генри, и, убедившись, что на него до сих пор не смотрят как на сумасшедшего, прерывает молчание: —  пару дней назад было нечто похожее. Я сильно порезал свою руку и пытался нарисовать что-то с помощью своей крови. —  Как ты не умер? —  спросил его Генри. Вопрос звучит странно, это совсем не то, что можно ожидать услышать, рассказывая о подобном. Кажется, слова о параллельных мирах вообще его не заинтересовали. —  Моя мама нашла меня и каким-то чудом смогла привести в чувства, —  он смотрит перед собой и лихорадочно гладит пальцами манжету на одном из рукавов, —  это было до жути страшно. Генри хмыкнул. Он выглядел так, словно его что-то задело и словно он старательно не подавал виду. Его поведение должно было насторожить Уилла. Должно было, но эта деталь проходит по касательной, а если так, то она не имеет значения. Это же не тот случай, когда что-либо в принципе могло его задеть. —  И она уговорила тебя остаться здесь? —  Генри в привычной манере чуть склоняет голову, и Уилл вновь мог бы про себя сказать, что это выглядит «по-птичьи». Уилл думает, что ему нравится такой его жест. —  Ну, не совсем. Она уговорила на консультацию. Я сам захотел остаться,—  сказал он. Тишина между ними возникает спокойная, ровная. Генри смотрит на тяжелые облака, задумавшись о чем-то. Его светлые волосы из-за повышенной влажности выглядят более пушистыми, периодически на них опускаются редкие снежинки и тут же тают. Он выглядит почти сказочным в своей молчаливой неподвижности, а с момента их последней встречи Уилла не покидало навязчивое желание до него дотронуться. Он старательно гнал эти мысли прочь и думал, что забыл о них, но это оказалось не так. —  А ты так и не ответил, —  произнес Уилл. —  За что? —  озадаченно спросил Генри, переводя на него взгляд. Уилл не знает, это влияние лекарств, шокирующих картинок наяву, или что с ним сегодня творится, но в голову приходит много неуместных шуток про грехи и все остальное. Он стискивает зубы, чтобы не выдать ни одной лишней эмоции на своем лице, потому что то, о чем он собирался спросить Генри, точно не предполагает смешного ответа. —  Не рассказал, что делаешь здесь, —  уточняет Уилл. —  Я навещал своего отца, —  сказал Генри, —  он находится здесь в отделении для преступников по обвинению в убийстве моей сестры и матери, —  его голос не звучит отрешенно или подавленно. Он говорил таким тоном, каким говорят об непримечательных, рутинных вещах. И это закономерно. Тот, кто пережил такие драмы в своей жизни, теряет значительную часть своей экспрессивности. Уилл потрясенно уставился на него. Убийца его семьи и одновременно человек, который боялся не своей темной стороны, а собственного сына. Эти два факта укладывались в голове с трудом, но звучали не так фантастично, как рассказы о параллельных мирах.  Все-таки самое страшное зло —  не изнанка и населяющие ее твари, а человек. —  Мне очень жаль, —  Уилл опустил взгляд, жалея, что поднял эту тему. —  Я не сильно люблю рассказывать о себе, мне больше нравится узнавать о других, —  просто ответил мужчина, снимая свои круглые очки, на стекла которых собралось много мелких капель, —  расскажи лучше о своем искусстве. Это первый раз, когда его творчество, используемое в основном в качестве побега от самого себя, называют таким высоким термином. Все начиналось как обычное увлечение, не обязательно долгосрочное: всем детям нравится рисовать. В большей степени, оно так и продолжалось. Изменение заключалось лишь в том, что Уилл отточил свои навыки, но при этом видел, что ему есть, куда расти, и он вряд ли сможет поравняться с мировыми творцами. —  Сюда нельзя приносить карандаши, поэтому мне выдали мелки. Там не хватает некоторых цветов, но всегда можно сказать, что я вдохновляюсь Уорхолом. —  Мне доводилось видеть работы людей, больных шизофренией. Они старались передать свои видения с помощью угля. Это довольно пугающе. —  Ты сейчас намекаешь? Уилл минуту назад думал, что именно он ненароком переводит их разговор на разные мрачные темы. Оказывается, они делают это по очереди. —  Нет, —   Генри широко улыбается, потому что сам сразу не заметил никакого подтекста в вышесказанном, —  просто я в детстве тоже любил рисовать углем. Мне так нравилось. Он поглощает почти весь видимый свет. Но мелки тоже были. Все мы с них начинали. —  Ты не говорил, что тоже рисуешь, —  Уилл отмечает, что у них еще больше общего. —  Это бывает редко, —  Генри неожиданно опускает свою ладонь на его, которую Уилл все это время держал на краю лавки между ними, —  так что до твоих золотых рук мне еще далеко. Его прикосновение такое горячее по сравнению с температурой на улице, что создается впечатление, будто Генри нарушает какой-то важный закон термодинамики. Но не исключено, что это лишь восприятие Уилла добавляет в момент неестественно яркие краски. Он ощутил касание слишком остро и теперь был похож на оголенный провод, через который проходит несовместимо мощный разряд, обязанный по логике оставить от него горстку пепла. Что еще шокирующего должно за сегодня с ним случиться? Уилл руку не отдергивает. Он вновь ощущает это чертово магнетическое оцепенение, как тогда, когда он смотрел на Генри в свете зажигалки и чувствовал его теплое дыхание невообразимо близко. Тысяча мыслей проносятся в его голове, но отчетливей всего он слышит собственный немой вопрос о том, что именно значит этот жест. И почти сразу, продолжая цепочку, обнаруживается настолько невозможный ответ, от которого Уиллу почти хочется врезать самому себе: что, если не он один чувствует то, что чувствует, и его трепет, ожидание новой встречи и зацикленные мысли — не только его. Так, черт возьми, не бывает. Не с ним. Уилл был там, он прекрасно помнит, чем все закончилось, и его счастье, что они до сих пор общаются и Уиллу не пришлось после этого покинуть страну. Однако что-то внутри него предательски щелкает. Он клянется, что нейролептики действуют на него совсем не так, как утверждал врач. Они будто ломают в нем нечто рациональное, служившее ранее безопасной оградой от бессмысленных надежд. Уилл не ожидал, что на полной полетит в эту всепоглощающую бездну снова, и теперь уж точно разобьется так, что больше не сможет себя собрать. И прежде чем мысленно позволить себе с разбегу в нее рвануть, последняя его надежда заключается лишь в том, что игра стоит свеч. Уилл задержал взгляд на чужой ладони и поймал себя на мысли, что молчал слишком долго. —  Ты меня переоцениваешь, —  смущенно произнес он. Пальцы Генри мягко гладят его руку, и у Уилла пробегает мелкая дрожь по затылку и плечам. — А  Ван Гога сначала недооценивали, но в итоге мы знаем его как великого творца, —  ответил Генри У него были какие-то гротескно-странные сравнения, и Уилл не мог этого не заметить, иронично сказав: —  И он тоже умер в сумасшествии. Ты специально подбираешь такие имена? —  Это ты специально видишь смыслы, которых я не вкладываю, —  Генри вновь смотрит на него, и по взгляду напротив Уилл понимает, что тому, черт возьми, весело, —  не нужно искать повсюду негатив, я не желаю тебе ничего плохого. —  Я знаю. Правильнее было бы сказать «я чувствую, что это так, и доверяю чувству полностью». Говорить об четком знании пока как будто не совсем честно, но не зря же кто-то придумал, что нужно доверять себе и слушать свое сердце. Да, у Уилла имелись определенные проблемы с доверием к себе, но они касались иных аспектов его восприятия. Рядом с Генри такой проблемы не возникало. Его присутствие неясным образом порождало уверенность, что реальность целостна и с ним все в порядке. Уилл не понимал, как это работает. Точнее, понимал, но до сегодняшнего дня не хотел себе об этом говорить. Размышляя о своей наивности в данном вопросе, он отмечал, что для ее опровержения он нуждался в дополнительных невербальных знаках. Теперь, когда он получил один из них, многим его чувствам и мыслям о Генри можно было дать имя. Но он назовет себе его позже. Отвлекаться от его теплого прикосновения на глубокие рассуждения не хотелось. —  Ты придешь завтра? —  спросил Уилл. Он думает, что уже пора идти, пока не опоздал на сессию, но здесь не школа, и за мелкий проступок никто не вызовет родителей и не занизит оценку. Дополнительных вопросов в свой адрес, конечно, не хотелось, но пока он здесь, это все казалось мелочью. — Если хочешь, то приду, — с наигранной загадочностью говорит Генри, и можно было подумать, что вопрос ему почти что льстит. Он перестает гладить ладонь Уилла и убирает свою. Уилл еще непозволительно долго будет ощущать на ней его тепло. «Я бы хотел видеть тебя постоянно,» — почти ответил ему юноша. — Да. Они еще сидели и разговаривали до тех пор, пока времени не осталось впритык, и тогда вынуждены были разойтись. У Уилла за сегодня набралась масса впечатлений, но последнее отодвинуло на задний план все негативные и вызывающие беспокойство. На сегодняшнем занятии они разбирали другие его автоматические мысли. Уилл с того момента, как узнал о них, завел специальный дневник, и ему дали рекомендацию записывать и исправлять там каждую, что придет в голову: таким образом он не просто будет чувствовать результат, а заодно и сможет наглядно проследить проделанную им работу и обзаведется привычкой вести дневник ежедневно. Когнитивная терапия определённо пойдёт ему на пользу.

***

Ночью Уилл не мог перестать прокручивать их сегодняшнюю встречу в своей голове. В полной тишине одиночной палаты мысли становились особенно громкими, а картинки в голове — ярче, и они стремительно расширялись. Уилла поражало в Генри то, что даже его руки выглядели как произведение искусства. На них хотелось смотреть, касаться в ответ, думать о них. Он пока не готов погрузиться в осознание того, что этого знака он на самом деле ждал, учитывая его значение. Окружающая обстановка предстала для него источником временного принятия самого себя. Здесь его точно не могла достать ненависть к самому себе за каждое свое проявление. Она пока осталась где-то в стенах его комнаты. Можно было перестать хотя бы сейчас анализировать все происходящее внутри с точки зрения нравственности и соответствия социальным нормам. Мысль почти фантастическая, и оттого притягательная. Уилл лежал на спине, укрывшись белым одеялом, и непроизвольно гладил тыльную сторону ладони пальцами другой на месте недавнего прикосновения. Он понял сразу, что этот момент долго не даст ему уснуть ночью, но при дневном свете не подозревал, что будет чувствовать слишком много. Больше, чем когда в иные ночи ему не давал спать яркий образ Майка перед глазами. Сейчас все ощущалось в разы острее и слаще. Это как забраться в хорошо охраняемое помещение, в сторону которого он запрещал себе даже смотреть. Уилл прикрыл глаза. Он решил для себя, что пути обратно в данный момент не существует, так что продолжил мыслить. От него самого часто пахло сигаретами, но на Генри их запах раскрывался совсем иначе, к нему добавлялись тонкие нотки корицы и чего-то телесного, кажется, мускуса, который будто сливался с его кожей. Последнее было лишь предположением, но Уилл поймал себя на мысли, что однажды хотел бы проверить, правда ли это. Находиться к Генри так близко, чтобы убедиться или опровергнуть. Уилл делает длинный выдох, потому что не думал раньше настолько далеко и размышления требует внутренней паузы, что, впрочем, была недолгой. Взгляд Генри всегда выражал живой интерес по отношению к нему, в нем присутствовали ласковые искры, как и в тоне его низкого голоса. Но стоит только представить, как глаза темнеют и обретают противоположное выражение, пусть даже яростное, и можно заметить, как у тебя напрочь едет крыша. Уилл почувствовал знакомую сладкую ломоту в теле и подступающий жар на щеках, шее и ниже, намного ниже. Он убирает руку, лежавшую до этого на его солнечном сплетении и плавно опускает ее, долгожданно оттягивая резинку белья и забираясь под него. Как же легко его тело реагирует на то, что рисует воображение. Дело, конечно, и в длительном перерыве в несколько недель, но сегодня он вдобавок позволил себе не думать о собственной неправильности. Его пальцы сжимают член, он двигает ими нарочито медленно, стараясь уловить и подольше остаться на каждой детали, что видит за закрытыми глазами. Генри был немыслимо красив, и красота его выражалась во всем. Его прикосновение было ненавязчивым и одновременно уверенным, будто он заранее знал, что Уилл сопротивляться не станет. Да как вообще можно сопротивляться ему. Уилл продолжает, едва не теряясь в ощущениях. Было в них что-то совершенно новое. Его внутренности сворачивается в мучительно приятный узел, влеча за собой очередную волну жара. Он вспоминает снег в его волосах, внимание перемещается к шее, ключицам, которые ему не доводилось видеть. Можно было самонадеянно сказать, пока что не доводилось. Можно было вообразить, как он забирается руками к Генри под одежду, и тогда его тепло наверняка стало бы обжигающим. Эта мысль столь же яркая, насколько и безумная, и поэтому от нее не хотелось отворачиваться. Уилл словно почувствовал это тепло наяву, потому что под слоями ткани вдруг стало жарко и тесно. Он отодвигает одеяло, стягивает одежду в сторону колен, не желая раздеваться полностью, хоть и был в одиночестве. Но будь он не один, а под внимательным взором холодных синих глаз- Эта картинка была слишком резкой. Она промелькнула всего на миг, но Уилл представил ее отчётливо. Его движения становятся быстрее, а хватка — крепче. Другая рука рефлекторно сжимает простыню, и одновременно с ней напряжение появляется в остальных частях тела, особенно в животе и бедрах, как это часто бывает. Уилл дышит сорванно, кусает и облизывает губы, которые тут же становятся сухими от частоты вдохов-выдохов. Он снял с себя одеяло, но температура вокруг, кажется, по-прежнему поднималась. Уилл думает, какие на вкус губы Генри, и как сильно бы у него кружилась голова от прикосновения к ним. Он, наверное, и не узнал бы, потому что сердце остановило бы свою работу раньше. Его ладонь начинает двигаться еще быстрее, в комфортном темпе, потому что выдерживать напряжение он больше не может. По телу проходит сладкая судорога, он испытывает, наверное, самый яркий оргазм из тех, что помнит, и за ним следует такое долгожданное облегчение и такая приятная усталость. До чего же бывает полезно порой оставлять тщетные попытки разобраться в себе и просто позволить чувствовать то, что чувствуешь, не испытывая за это вины и насильно отключив в себе лишние мысли. Он надеется спокойно поспать до самого утра, если ничто извне не потревожит его сон или он не прервется на новом ночном кошмаре.