клуб юных неудачников

Утро понедельника всегда пахнет сыростью и чужим потом. В коридорах старшей школы этот запах смешивался с дешевым освежителем, который уборщица щедро забрызгивала по углам, будто пытаясь перебить само существование подростков. Восемь парней шли по этому коридору в разное время, не зная друг о друге, но каждый нес на своих плечах груз, который остальные просто не замечали или не хотели замечать, а если все же это происходило, то отмахивались, называя просто «неудобным».  Бан Чан первым получил записку от завхоза. Его вызвали с урока физкультуры. Ирония, которую он чувствовал каждой клеткой своего тела. Он не мог смотреть на спортивный зал, баскетбольное кольцо, на парней, которые носились по площадке, не заботясь о том, что нога может подвести в любой момент. Его нога подвела год назад: перелом, операция, реабилитация длиной в полгода, которая превратилась в пытку. Врачи хотели верить, что Чан сможет хотя бы снова ходить, о возвращении в спорт речи и быть не могло.  И вот он снова ходил. Шел по коридору, прихрамывая, чувствовал, как каждый шаг неприятно отдает в поясницу, но эта боль уже стала просто фоном. Она не имела значения, по сравнению с тем, какую моральную боль он испытывал. Спорт был его жизнью.  — Чан, завхоз ждет, - сказал учитель, даже не подняв головы. - Третий этаж, комната номер семь.  Третий этаж. Заброшенная кладовка. Парень знал это место. Там пахло мелом и старой бумагой, туда никогда никто не ходил.  «Что я там забыл?» - вопрос застрял в горле  Перечить он не стал. Зачем? Все равно он уже не тот капитан баскетбольной команды, за которым бегают все десятиклассницы, а просто хромой парень, с вечно злым лицом.  Ким Сынмин получил новость между уроками. Учитель математики положил записку на его парту, и Сынмин взял ее, не глядя в глаза. Он всегда не смотрел в глаза, это было слишком сложно, слишком много информации, от которой болела голова. Его называли гением, но за этим словом стояло «высокомерный». Он не понимал, почему каждый его ответ на уроке считают вызовом, почему прямолинейность воспринимают как грубость. Сынмин просто говорил то, что видел. А видел он пустоту в глазах одноклассников, которые смеялись над ним, когда он отвечал правильно, быстрее всех. И чтобы не привлекать внимание, он теперь писал работы на тройки. Но даже это не помогало.  Он поднялся на третий этаж, не чувствуя под ногами пол. Его голова была занята расчетами: сколько времени до конца дня, сколько калорий он сожжет, какова вероятность, что завхоз хочет наказать его за то, чего он не делал. Вероятность была высокой.  Со Чанбин шёл развязной походкой, руки в карманах, плечи расправлены. Все думали, что он хулиган. И он не спорил, ведь легче быть тем, кого боятся, чем тем, кого жалеют. Его выгнали из футбольной команды за драку, хотя он защищал того новенького, которого старшие зажали в туалете. Но кто поверит парню с кулаками? Завхоз вызвал его, и он уже приготовил дерзкий ответ, готов был нагрубить, уйти и не оглядываться. Но внутри что-то ёкнуло. Он не хотел снова быть изгоем. Он хотел, чтобы кто-то, наконец, сказал: «Ты не виноват». Но он знал, что этого не случится. Ян Чонин получил записку из рук старосты, прочитал и аккуратно сложил её в карман. Он не мог ответить вслух. Голос застревал в горле, превращался в хрип, на который он ненавидел реагировать. В начальной школе над ним смеялись, когда он заикался перед доской. Теперь он носил с собой блокнот и ручку, это было всё, что ему нужно для общения.  В записке он написал: «Я иду», - и передал её учителю. Учитель даже не взглянул. Он поднимался по лестнице, и каждый шаг был как удар. Третий этаж. Комната, пахнущая плесенью. Он знал, что туда ходят только те, кому некуда больше идти. И он знал, что он один из них. Хан Джисон нёс гитару на спине, чувствуя, как пальцы дрожат даже от лёгкого ветерка в коридоре. Его вызвали, когда он репетировал в пустом классе. Парень всегда играл там после уроков, потому что в музыкалку его не взяли «за несоответствие стилю». Хан играл панк-рок, грубый и громкий, и учителя говорили, что это «шум». Но Джисон не мог иначе. Внутри него постоянно играла музыка, которая требовала выхода, и он выплёскивал её в пустоту. — Просто скажи: «Я приду», - твердил Хан себе. Но когда он вошёл в учительскую, он только кивнул. Потому что слова застревали, как аккорды на неправильном ладу. Ли Минхо шёл, уткнувшись в экран телефона. Он не смотрел по сторонам, потому что там ничего интересного. Люди были слишком непредсказуемы, их эмоции не поддавались алгоритмам. Минхо понимал только код. Код был честным: если ты написал его правильно, он работал. Если нет, то он выдавал ошибку. В людях ошибки были заложены изначально.  Его мать считала его роботом. Отец ушёл, потому что «с ним невозможно общаться». И Ли перестал пытаться. Он просто сидел в своей комнате и программировал, создавая миры, в которых всё подчинялось логике. Завхоз вызвал его и парень уже просчитал время, которое он потратит на этот бессмысленный разговор. 15 минут максимум. Он нажал на кнопку таймера на телефоне и пошёл на третий этаж. Хван Хенджин шёл, глядя в пол. Он всегда смотрел в пол, потому что на стенах висели рисунки других: лучшие, признанные, победители конкурсов. А его работы лежали в папке, которую он сжёг в прошлом году. После того как его высмеяли на выставке, Хенджин перестал считать себя художником. Он рисовал каракули в тетради на уроках, но стоило кому-то заглянуть через плечо, он сразу закрывал ладонью лист. Хвана называли «странный», но он знал, что на самом деле они думали «никчёмный». Вызвали? Он даже не удивился. Он привык, что его вызывают за то, что он «не вписывается». Ли Феликс шёл с улыбкой, которая не касалась глаз. Он всегда улыбался, ведь это была его броня, привычка, выработанная годами. Его родители погибли, когда ему было десять, и тётя забрала его к себе в Корею, но дала понять, что он обуза. Он научился быть полезным. Помогал всем, бегал за поручениями, носил сумки, решал чужие проблемы. Его называли «мальчик на побегушках», и Феликс соглашался, потому что так его хотя бы замечали. Но внутри была пустота, которую он заполнял улыбкой. — Что на этот раз? - бормотал Феликс, поднимаясь. - Опять кто-то забыл форму? Опять просят помочь убрать спортзал? Он не ожидал, что в этот день его жизнь перевернётся. Все восемь парней встретились у двери комнаты №7. Странное совпадение. Они стояли в узком коридоре, пыльная лампа моргала, и в воздухе висел запах старой бумаги. Они переглянулись с подозрением. — Вас тоже вызвали? - хмуро оглядел всех Чан.  Никто не ответил. Чонин уже достал блокнот и написал: «Меня вызвали». Сынмин просто кивнул, будто это было очевидно. Чанбин демонстративно скрестил руки. Джисон переложил гитару на живот, защищаясь. Минхо так и не оторвался от телефона. Хенджин стоял у стены, сливаясь с ней. — Ну и компания собралась веселая, - хмыкнул Феликс, пиная пустоту.  Дверь со скрипом открылась. Изнутри выглянул завхоз. Мужчина лет шестидесяти, с седой щетиной, в рабочем халате, пропитанном машинным маслом. — Заходите, - сказал он, и голос его был низким. - Садитесь, где найдёте место. Комната №7 оказалась кладовкой — сломанные стулья, груды карт, пыльные учебники, старый глобус без подставки. Единственное окно было заклеено газетами, и свет просачивался сквозь дыры, рисуя на полу полосы. Завхоз сел на перевёрнутый ящик и жестом предложил им разместиться. Они стояли, не двигаясь. Никто не знал, что делать. — Садитесь, я сказал, - повторил мужчина. Чан плюхнулся на сломанный стул, который чуть не развалился. Чанбин сел на пол, привалившись к стене. Сынмин аккуратно пристроился на ящик, а Чонин сел рядом с ним, блокнот уже был на коленях. Джисон примостился с гитарой у двери. Минхо остался стоять, глядя в телефон. Хенджин сел на корточки, обхватив колени. Феликс пристроился возле окна, продолжая улыбаться. — Меня зовут Чхве Хенгук, - начал он. - Но вам это ни к чему. Важно другое, - он обвёл их взглядом. - Вы все проблемные. Не в смысле «плохие». Вас не хотят видеть ни в одном кружке, вы не нужны своим классам, и вы не вписываетесь. Никто не знает, что с вами делать. В комнате воцарилась гробовая тишина. Только тихое жужжание старой настольной лампы указывала на то, что все, что сейчас услышали парни — реально. Даже Феликс перестал улыбаться, а Минхо оторвал взгляд от телефона, хотя изначально даже не считал происходящее чем-то стоящим его внимания.  — Поэтому я даю вам шанс, - продолжил мужчина. - Это помещение. Через две недели школьный фестиваль. Если вы превратите эту свалку в нечто стоящее, что люди захотят увидеть, комната останется вашей. Если нет, то её снесут, и у вас не будет даже угла, где спрятаться.  — Мы что, ваши подопытные? Я не собираюсь делать из хлама что-то лишь для того, чтобы получить ваше одобрение! - Чан вскочил со стула, который тут же грохнулся следом, разлетаясь по комнате.  — Пошлите отсюда, это все бред, - поднялся Чанбин.  Он развернулся и сделал шаг к двери, но почему-то не открыл её. Рука зависла над ручкой. — Площадь комнаты восемнадцать квадратных метров. Вывезти мусор вручную займёт двенадцать часов без учёта дизайна. Это неэффективно, - заговорил без интонации Сынмин.  Минхо молчал, но подсчитал в уме: «Две недели — это 336 часов. Если работать по два часа в день, можно успеть, но нужно чёткое планирование». Хенджин и Джисон переглянулись. Хан сжал в руках гитару, опуская взгляд, а Хван скомкал в кармане кофты свои наброски. Оба подумали одновременно о том, что никакую пользу не смогут принести команде.  Чонин взял блокнот, написал крупными буквами, перевернул и показал всем: «Зачем нам это?» Завхоз посмотрел на блокнот, потом на каждого из них. Он медленно поднялся, вытащил из кармана старый ключ и положил его на стол среди пыли. — Затем, - сказал он. - Что у вас больше никого нет. А здесь вы можете быть собой. Решайте. Он вышел за дверь, и она закрылась за ним с металлическим щелчком. Наступила тишина. Слова господина Чхве висели в воздухе, как что-то осязаемое. Только где-то в трубах шумела вода. Чан со всей силы ударил кулаком по стене и штукатурка осыпалась белой пылью. Боль пронзила руку, но он даже не поморщился. — Бесполезно, - выдохнул он. - Мы просто кучка лузеров. — Да пошли они все к черту! - Чанбин развернулся и пнул от себя сломанную под Чаном ножку стула. - Я не буду сидеть здесь как мышь.  — А что, есть куда идти? - Феликс усмехнулся, но голос дрогнул. - У тебя есть друзья? У меня нет. У нас ни у кого нет. Поэтому мы здесь. — Моя мама сказала бы, что я трачу время, - тихо произнес Минхо.  — А моя сказала бы, что я всё равно ничего не умею, - поднял голову Хенджин, холодными пальцами убирая длинные пряди со лба.  — Простите, ребят, но я не знаю что делать. Я.. Я не умею работать в команде, - отвернулся Сынмин, больно кусая себя изнутри за щеки.  Все в этой комнате знали о том, что Ким Сынмин аутист. У него было редкое заболевание - синдром саванта.  Джисон провёл пальцем по струне, создавая тихий, печальный звук. Чонин подошёл к старой доске, висевшей на стене. Он стёр пыль рукавом, взял кусок мела, валявшийся на полу, и написал: «У нас есть две недели. Мы можем хотя бы попробовать» Он повернулся к остальным. Лицо младшего было бледным, но глаза твёрдыми. Он не улыбался и не ждал ответа. Просто стоял у доски, словно защищая её. Феликс вздохнул, провёл рукой по волосам и вдруг сел на пол, обхватив колени:  — Ладно. Чёрт с вами. Давайте попробуем. Хуже не будет. Чан перестал тереть ушибленную руку и посмотрел на доску, потом на остальных. Никто не ушёл. Никто не открыл дверь. Они стояли в этой пыльной комнате, и по непонятным причинам не чувствовали то, что они чувствовали постоянно. Никто не хотел сбежать.  — Через две недели, - сказал Сынмин, и в его голосе послышалась неуверенная, но настоящая решимость. - У нас есть две недели. Джисон положил гитару на колени и тихо перебрал аккорд. Тот самый, который он сочинил прошлой ночью. Мелодия была грустной, но в ней звучало что-то еще. Что-то, что почувствовал каждый в этой комнате.  Минхо наконец убрал телефон в карман и подошёл к окну, разорвал газету, пропуская солнечный свет:  — Если мы берёмся, то только по правилам. Я составлю план.  Хенджин поднялся с корточек, подошёл к доске и взял мел из рук Чонина. Он написал внизу, маленькими буквами:  «Я попробую». Феликс усмехнулся, но в этот раз его улыбка была настоящей:  — Ну, команда неудачников, вперёд.