Не родись красивым

Уильям перестал выходить к обеду и писать стихи. Перестал смотреться в зеркала — слишком мерзко было видеть эту круглую физиономию с красными глазами и синяками под ними. Слуги шептались, что старший лорд «хворает меланхолией». Граф не замечал его отсутствия вовсе. Себастьян забегал пару раз, рассказывал о своих успехах при дворе и небрежно интересовался: — Ты всё ещё расстраиваешься из-за того альфы, Уилл? Брось, он же простолюдин. Отец прав, такого даже в дом пускать не следовало. Уильям не отвечал. Слова застревали в горле комьями горечи. Он не рассказывал брату о той ночи, когда Роуэн держал его за руку и шептал нежности. Не рассказывал, как альфа в последнее утро посмотрел на Себастьяна и забыл о его существовании. Нет, на такие признания не было ни сил, ни смелости. Вместо этого Уильям молча глотал свои обиды, плача в подушку. Он почти оправился. Почти убедил себя, что ничего не случилось, что любовь была выдумкой, игрой воображения. В конце концов, кто он такой, чтобы его полюбили всерьёз? И в момент этого унылого самопринятия пришло приглашение от короля. Сент-Джеймсский дворец. Бал Зал сиял тысячью свечей. Дамы в фижмах шуршали шёлком, кавалеры сверкали орденами, вино лилось рекой. Уильям, затянутый в чёрный бархатный корсет, который должен был его стройнить, но делал похожим на траурную тумбу, стоял у дальней колонны и делал вид, что изучает старинную фреску на потолке. Его никто не замечал. Как обычно. Зато Себастьяна замечали все. Младший брат был в небесно-голубом камзоле с серебряной вышивкой, напоминающей морскую пену. Его локоны сегодня украшала нитка жемчуга — подарок какого-то маркиза, кажется. Уильям перестал запоминать имена поклонников брата, их было слишком много. Себастьян порхал от одной группы гостей к другой, даря улыбки, пожимая руки, отвечая на любезности. Он был всеобщим любимцем, и это воспринималось им как должное. Уильям смотрел на него с тупой, привычной болью. А потом в зале резко изменилась атмосфера. Сначала смолкла музыка. Затем гости начали расступаться, кланяясь, и через живой коридор прошествовал король — грузный, с заплывшими глазами и тяжёлой челюстью, в парче и горностаях. Рядом с ним шёл герцог Нортумберленд, главный советник, и… ещё один человек. Тот, кого Уильям никогда раньше не видел, но о ком слышал достаточно. Герцог Малкольм Алдертон, главнокомандующий королевской армией, кузен короля. Ему было сорок с лишним. Прямая спина, глубокие морщины на жёстком лице и тёмные, почти чёрные глаза, он походил на хищника — угрюмого и не привыкшего к ласке. Седина густо пробивалась в его коротко стриженых волосах, а шрам рассекал левую бровь. Он шёл, едва заметно прихрамывая, и ни разу не улыбнулся. Гости шёпотом передавали друг другу известные факты: герцог Алдертон жесток, нелюдим, живёт в своём замке почти безвылазно, а два года назад засек до смерти слугу, посмевшего войти без стука. Говорили, что у него дурной нрав, что он ни разу не был помолвлен, и при дворе его боялись, словно чумы. И этот человек, этот старый, страшный альфа, которого избегали даже самые отчаянные охотники за титулами, понадобился королю для продолжения древнего рода. Король поднял руку, и зал затих — Я вижу среди гостей достопочтенное семейство Вандерли. Граф, где ваши прекрасные сыновья? Граф Вандерли выступил вперёд, почтительно склонив голову. Себастьян тут же оказался рядом, сияя улыбкой. Уильяму пришлось оторваться от колонны и подойти — неуклюже, краснея, чувствуя, как десятки глаз проходятся по его фигуре и тут же скользят дальше, к брату. — Себастьян, — король оглядел младшего сына с неприличной откровенностью. — Забрал бы себе, если бы не был женат. — Он перевёл взгляд на герцога. — Мой кузен, герцог Алдертон, ищет пару. Ему нужен омега с хорошей родословной. Я предлагаю вашего младшенького. В зале повисла тишина. Уильям заметил, как побледнел Себастьян. Его голубые глаза расширились, он взглянул на герцога Алдертона — на его шрам и мрачное лицо — и сделал крошечный шаг назад. — Ваше величество, — голос графа Вандерли был твёрдым, но в нём сквозила нотка паники. — Боюсь, это невозможно. Мой младший сын… — он запнулся, взглянув на Себастьяна, и вдруг выпалил: — Он уже помолвлен. С графом Эштоном. — Помолвлен? — Король приподнял бровь. — Я не слышал об этом. — Это… недавняя договорённость, ваше величество. Я собирался представить документы на утверждение на следующей неделе. Уильям знал, что это враньё. Никакого графа Эштона не существовало, или он существовал, но помолвки с ним не было. Отец просто спасал любимого сына от ненавистного брака. Король долго смотрел на графа. Потом перевёл взгляд на Себастьяна — на его дрожащие ресницы и испуганное личико. Усмехнулся. — Что ж, — сказал он медленно. — Я не стану разрушать чужие помолвки. Это противно моей чести. — Он сделал паузу, и Уильям похолодел. — Но мне нужен союз. Если младший занят, пусть старший сын займёт его место. Тишина стала оглушающей. Уильям почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он поднял глаза — и наткнулся на взгляд герцога Алдертона. Чёрные, ледяные глаза смотрели на него безо всякого выражения. Ни отвращения, ни заинтересованности. Вообще никаких эмоций. — Но, ваше величество… — начал было граф Вандерли. — Твой старший сын — омега, я верно помню? — перебил король. — Да, но… — Значит, годен. — Король повернулся к Алдертону. — Малкольм, ты против? Главнокомандующий пожал плечами. — Мне нужен наследник, — сказал он низким, хриплым голосом. — Неважно от кого. Слова задели Уилла. Он всю жизнь был незаметным. И теперь — когда наконец пришёл момент, когда его существование заметили — оно всё равно оказалось неважным. Он оказался просто заменой и козлом отпущения. Тем, на кого можно перевести стрелку, когда любимому сыну грозит опасность. — Отец, — прошептал Уильям, делая шаг вперёд. Он хотел сказать: «Ты не можешь так со мной поступить». Но голос не слушался. Граф взглянул на него — и Уильям увидел секундное сомнение. А потом оно исчезло, потому что Себастьян стоял рядом, бледный, напуганный, и требовал защиты. А Уильям… Уильям всегда был тем, кем можно пожертвовать. — Благодарю вас, ваше величество, — сказал граф, кланяясь. — Это великая честь для нашей семьи. Себастьян выдохнул с таким облегчением, что было слышно всем. Он тут же взял себя в руки, улыбнулся, защебетал что-то о помолвке с графом Эштоном. А Уильям стоял посреди зала, чувствуя на себе любопытные взгляды придворных. В них читалось: «Бедняжка, какой ужас. Но зато хоть кто-то согласился взять его в мужья». Герцог Алдертон подошёл к нему. Уильям ощутил его феромон — сталь и море. — Ты плачешь, — констатировал альфа равнодушно. — Не при дворе. Иди в комнату и умойся. Уильям поднял голову, встретил эти чёрные глаза и понял, что его новая жизнь будет хуже, чем он мог себе представить. — Да, ваша светлость, — выдавил он. И пошёл прочь из зала, чувствуя спиной взгляд нелюдимого герцога — и ещё один, полный благодарности, брошенный ему вслед. Благодарность Себастьяна за то, что брат согласился стать жертвой вместо него. Уильям закрыл за собой дверь в пустой коридор, прижался лбом к холодной стене и разрыдался в голос. Он думал, что его сердце уже разбито Роуэном. Он ошибался. Предательство семьи ранило сильнее. Графская чета вернулась из дворца ближе к полуночи. Уильям молча поднялся к себе, не взглянув ни на отца, ни на брата. Он шёл по лестнице медленно, тяжело переставляя ноги, словно каждая ступенька требовала нечеловеческих усилий. Слуга, дежуривший у его двери, попытался помочь раздеться — Уильям отстранился. — Оставьте меня, — сказал он тихо. Дверь за ним захлопнулась. Щёлкнул замок. Уильям не раздевался. Он сидел на полу у кровати, обхватив колени руками и уставился в одну точку на стене. Мозг отказывался принимать реальность. Слова короля звучали в ушах как приговор: «Если младший занят, пусть старший сын займёт его место». Он просидел так до утра. Не плача — слёзы кончились ещё во дворце. Просто смотрел на стену и пытался понять, за что. За что ему это? Почему его никто никогда не любил? За лишний вес? Неприятный феромон? За то, что он родился не таким, как Себастьян? В дверь постучали несколько раз. Сначала слуги с завтраком — Уильям не ответил. Потом отец — рявкнул что-то про «истерики, недостойные омеги», и удалился. Потом пришёл Себастьян. — Уилл, открой, пожалуйста, — голос брата был мягким, почти умоляющим. — Я хочу поговорить. Уильям молчал. — Уилл, ну пожалуйста. Я понимаю, это ужасно. Я знаю, что ты чувствуешь. — Ты ничего не знаешь, — прошептал Уильям, но так тихо, что за дверью не услышали. — Я поговорю с отцом, может быть, можно что-то сделать, — продолжал Себастьян. — Может быть, граф Эштон… Я мог бы… — Заткнись, — выдохнул Уильям, и впервые за много лет его голосе прозвучала злоба. Но снова слишком тихая. Себастьян постоял ещё минуту, вздохнул, и его шаги удалились. Уильям остался один. Омега не выходил из комнаты три дня. Он пил воду из кувшина для умывания. Еду не трогал — от одного вида хлеба к горлу подступала тошнота. Спал урывками, просыпаясь от кошмаров: в каждом снились холодные черные глаза. На четвёртый день в дверь снова постучали. — Лорд Уильям. — Голос незнакомый. — Я камердинер его светлости герцога Алдертона. Господин просил передать, что через месяц церемония. Вам необходимо заняться примеркой. Уильям не ответил. Снаружи послышался вздох, затем удаляющиеся шаги. А через час — новые. Быстрые и решительные. Дверь распахнулась с треском. Герцог Малкольм Алдертон стоял на пороге собственной персоной, и это было настолько неожиданно, что Уильям, сидевший на полу в мятой рубашке и несвежих штанах, просто замер, как кролик перед удавом. Альфа оглядел комнату — разбросанные вещи, нетронутый поднос с едой, осунувшееся лицо омеги — и его тёмные глаза сузились. — Ты решил объявить голодовку? — спросил герцог. — Я не голоден, — прохрипел Уильям. — Глупости. — Малкольм шагнул внутрь, и его феромон заполнил комнату. — Омега моего статуса не может выглядеть как пугало. Вставай. Это не было просьбой. Уильям, сам не понимая как, поднялся на ноги. Ноги затекли, голова закружилась, он пошатнулся — и альфа подхватил его за локоть. Хватка была жёсткой, почти болезненной. — Ты не ешь с бала, — Малкольм нахмурился, разглядывая его лицо. — Почему? — Мне не нужна ваша забота, — вырвалось у Уильяма с горечью. — Я знаю, зачем вы женитесь на мне. Ради наследника. Вам неважно, кто будет его вынашивать. Тишина повисла в комнате. Малкольм смотрел на него долгую секунду, и в этих глазах мелькнуло что-то — удивление? Но мгновение спустя лицо альфы снова стало непроницаемым. — А ты смелый, — сказал он холодно. — Это хорошо. От смелых омег всегда рождаются сильные альфы. — Он отпустил локоть Уильяма и повернулся к двери. — Через час в малой гостиной тебя будет ожидать портной. Опоздаешь — поедешь в церковь в том, что на тебе. Я не отменю церемонию ни при каких обстоятельствах. Дверь закрылась. Уильям остался стоять посреди комнаты, чувствуя растерянность. Свадьба состоялась ровно через месяц. Король не терпел промедлений. Помолвка графа Эштона, о которой никто никогда не слышал, была «расторгнута по взаимному согласию», и внимание двора переключилось на старшего сына Вандерли. Сплетни ползли по Лондону со скоростью лесного пожара: «Бедный Уильям», «Герцог Алдертон жесток», «Говорят, у него уже была пара, но та сбежала». Уильям ничего не слышал. Он перестал читать газеты и встречаться с кем-либо, кроме портных и камердинеров, которых присылал герцог. И с каждым днём он сильнее мрачнел, даже похудел — не сильно, но лицо стало острее. Малкольм, как ни странно, не жалел на него денег. Это было первое, что заметил Уильям и что его удивило — удивило настолько, что выбило из колеи самоуничижения. Свадебный костюм шил лучший портной Лондона. Тёмно-синий бархат, серебряная вышивка, воротник из горностая — неброско, но безумно дорого. Украшения: кольцо с сапфиром, брошь с бриллиантами, запонки из серебра. В день церемонии Уильяму принесли туфли на небольшом каблуке, расшитые жемчугом — такие изящные, что он впервые в жизни не чувствовал себя неуклюжим увальнем. — Зачем? — спросил он у камердинера, рассматривая себя в зеркале. — Ему должно быть всё равно на то, как я выгляжу. Он сам сказал: «неважно». Камердинер — пожилой бета, пожал плечами: — Его светлость не терпит, когда его омега выглядят дурно, милорд. А вы теперь его омега. Уильям вздрогнул от этого слова, но возражать не стал. В день свадьбы он стоял у алтаря в великолепном костюме, чувствуя, как сапфир на пальце холодит кожу. Себастьян был в первых рядах — в розовом, с влажными глазами, и выглядел так, будто сам выходил замуж. Граф Вандерли держался с достоинством, но избегал смотреть на старшего сына. Малкольм ждал у алтаря. На нём был строгий чёрный мундир с орденами, а лицо — каменная маска. Когда Уильям подошёл, альфа окинул его оценивающим взглядом — медленным, от туфель до причёски — и коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он тихо, чтобы услышал только Уильям. Священник начал читать молитву. Уильям слушал вполуха, глядя на бледное лицо Малкольма. Он вдруг осознал с болезненной ясностью: «Этот человек ровесник моего отца. Ему плевать на меня. Я никогда не познаю любви…». — В горе и в радости, — бубнил священник. Уильям поймал взгляд Себастьяна. Тот улыбнулся — ободряюще, по-братски, но за этой улыбкой читалось явное облегчение. «Спасибо, что принял удар за меня», — говорили его голубые глаза. Уильям отвернулся. — Да, — сказал он, когда священник спросил, согласен ли он взять в мужья герцога Малкольма Алдертона. Его голос не дрожал. Он давно выплакал всё, что можно. Малкольм надел ему на палец кольцо — тяжёлое, золотое, с гербом Алдертонов. Пальцы у герцога были холодными, и Уильям вдруг вспомнил другие руки — тёплые, которые гладили его лицо. Он запретил себе думать о Роуэне. С этого дня и навсегда. Когда церемония закончилась и они выходили из церкви, Малкольм наклонился к его уху и произнёс: — Сегодня ночью я приду в твою спальню. Будь готов. Уильям похолодел, но кивнул. Он был готов. Готов к тому, что его новая жизнь станет адом. Но когда они сели в карету, и дверь закрылась, отрезая их от остального мира, Малкольм вдруг сказал: — Ты боишься. — Да, — ответил Уильям честно. — Это правильно. Я не добрый человек, Уильям. — Альфа впервые назвал его по имени. Голос был ровным, без намёка на жестокость или ласку. — Но я не насильник. Обещаю, что буду нежен. Уильям поднял на него глаза. Альфа не врал. — Зачем было так срочно устраивать свадьбу? — спросил Уильям. — Королю нужен союз, — пожал плечами Малкольм. — Мне плевать на тебя. Тебе — на меня. Ничего личного. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Карета громыхала по мостовой, увозя Уильяма прочь от отчего дома. В кармане его камзола лежал выцветший клочок бумаги — стихотворение, которое он написал о Роуэне и так и не решился выбросить. «Королю нужен союз», — повторил он про себя, сжимая в пальцах кольцо. — «Ничего личного». Он думал, что правда облегчит страдания. Но боль стала только острее. Потому что даже в этой сделке — в этом браке без надежды на любовь — он всё равно был никому ненужен. За окнами кареты шёл снег. Уильям отвернулся от Малкольма и позволил себе одну-единственную слезу. Она упала на серебряную вышивку свадебного камзола и застыла там, маленьким, ледяным бриллиантом. Спальня, которую отвели Уильяму в лондонском доме герцога Алдертона, была больше его прежней комнаты в три раза. Стены в изумрудных тонах, камин выложенный чёрным мрамором, кровать — огромная, под балдахином. Слуги зажгли свечи, оставили кувшин с горячей водой, шёлковый халат и ушли, пожелав доброй ночи. Уильям стоял посреди этой роскоши, чувствуя себя лишним. Он снял свадебный костюм, аккуратно повесил его на спинку стула — герцог, хоть и сказал, что ему плевать, мог рассердиться за небрежность. Надел ночную рубашку, длинную, до щиколоток, из тонкого батиста, и забрался под одеяло. Сердце бешено колотилось. «Сегодня ночью я приду в твою спальню», — сказал Малкольм. Уильям боялся. И — что было самым стыдным — где-то глубоко внутри, в тёмном уголке сознания, он сам не знал, был ли это страх, или… любопытство. Роуэн был его первым. Та ночь — короткая и жадная, — всё ещё всплывала в памяти, будто незаживающая рана. Но Уильям не был наивным, знал, что альфы бывают разными. Слышал разговоры служанок, шёпот в будуарах. И теперь, когда этот старый и страшный герцог должен был войти в его спальню, Уильям не знал, чего ожидать. В дверь постучали ровно в полночь. — Войдите, — сказал Уильям, и голос его дрогнул. Малкольм вошёл. На нём был длинный тёмный халат. Он выглядел… иначе. Мягче, что ли. Или это просто игра теней? Без мундира, с закатанными рукавами, обнажавшими сильные, жилистые предплечья, он казался почти обычным человеком. — Дождался, — сказал он, закрывая дверь за собой. — Умница. — Вы сказали, что придёте, — ответил Уильям, выпрямляясь на постели. — Я не ложился спать. Малкольм подошёл к кровати, сел на край, и перина прогнулась под его весом. Он смотрел на Уильяма долго и пристально. — У меня к тебе вопрос, — сказал он тихо. — Ответь честно. Я не буду злиться. Уильям сглотнул. — Спрашивайте. — Ты спал с кем-то до меня? Тишина. Камин щёлкнул угольком. Уильям почувствовал, как кровь приливает к лицу. Стыд ударил такой волной, что перед глазами потемнело. Спал. Да. С тем кто шептал нежности, а через пять минут не мог вспомнить, как его зовут. Уильям открыл рот, чтобы сказать правду — и не смог. — Нет, — прошептал он, опуская глаза. — Ни с кем. Соврал. Не захотел рассказывать про ту ночь, про то, как его, некрасивого, неуклюжего Уильяма, выбрали из жалости или удобства, а потом выбросили, как старую перчатку. Позор был слишком велик. — Врёшь, — спокойно сказал Малкольм. Уильям вздрогнул, поднял глаза — и утонул в чёрной глубине альфиного взгляда. В них не было гнева. Только усмешка. — Я… — начал Уильям. — От тебя пахнет альфой, — перебил Малкольм. — Слабо, но феромон чувствуется. Месяц, может, два. И твоя реакция… — он чуть наклонил голову, — Ты не умеешь врать, у тебя всё на лице написано. Уильям побелел. — Мне очень стыдно, — выдавил омега, и голос его сорвался. — Пожалуйста… не заставляйте меня рассказывать. — Не буду, — Малкольм пожал плечами. — Мне не нужно знать его имя. Но я должен знать другое: он сделал тебе больно? — Нет, — честно ответил Уильям. — Нет, он был… добр ко мне. Но потом… — Потом он ушёл. — Альфа помолчал. — Ты кончил с ним? Уильям вспыхнул. Такого вопроса он не ожидал. — Я… да. Один раз. — Один, — Малкольм кивнул, как будто услышал что-то важное. — Понятно. Он встал, скинул халат на спинку кресла. Под халатом оказалась простая льняная рубашка и штаны. Уильям смотрел на его широкие плечи, на шрамы, пересекающие руки и ключицы — старые, белые, от сабельных ударов и ожогов. — Ложись, — велел Малкольм. — Я не собираюсь тебя насиловать, но брак должен быть консуммирован. Это важно для короля и для законов наследования. Я сделаю всё аккуратно. Обещаю. Он забрался на кровать, и она заскрипела под его весом. Уильям лёг на спину, глядя в балдахин, и попытался отключить тело от головы. Не получалось. — Расслабься, — голос Малкольма звучал ровно. — Ты зажат. Так никто не получит удовольствия. — А разве мы должны получать удовольствие? — с горечью спросил Уильям. — Да, — коротко ответил альфа. — Потому что если омега не получает удовольствия, зачать наследника становится сложнее. Это физиология. А я человек практичный. Уильям хотел сказать что-то ещё, но Малкольм накрыл его рот ладонью, запрещая говорить. — Замолчи, — сказал он. — И доверься мне. А потом началось то, чего Уильям никак не ожидал. Малкольм был нетороплив. Не как Роуэн, который набросился на него в ту ночь, как голодный зверь. Старый альфа не торопился. Он изучал тело Уильяма пальцами, губами, языком. Касался там, куда Роуэн даже не подумал дотронуться: внутренняя сторона запястья, ложбинка под коленом, ямочки на пояснице. Уильям выгнулся, не понимая, что с ним происходит. — Вот, — тихо сказал Малкольм, найдя чувствительную точку на шее. — Здесь тебе приятно, да? Уильям не мог ответить. Из горла вырвался звук, похожий на всхлип. Малкольм повторил движение — чуть сильнее, чуть дольше — и Уильям понял, что его тело наливается жаром. Малкольм провёл грубой ладонью по груди Уильяма, большим пальцем задевая сосок. Тот мгновенно затвердел. Уильям дёрнулся. — Чувствительный, — пробормотал альфа, проведя языком по тому же месту. Уильям выгнулся, тихий стон вырвался против воли. Малкольм исследовал его тело методично и жадно, но без грубости. Губы прошлись по ключицам, зубы слегка прикусили кожу, оставив красный след. Язык спустился ниже — по животу, обвёл пупок. Уильям уже тяжело дышал, ноги дрожали. Когда горячий рот наконец сомкнулся вокруг его члена, Уильям всхлипнул. Малкольм брал глубоко, но медленно, работая языком так умело, что у омеги потемнело в глазах. Одна рука альфы крепко держала его за бедро, не давая дёрнуться, вторая ласкала мошонку, потом скользнула ниже, к уже влажной, пульсирующей дырочке. — Уже течёшь, — низко проговорил Малкольм, отрываясь на секунду. Два пальца легко вошли внутрь. Уильям застонал громче, сжимаясь вокруг них. — Хорошо. Вот так, расслабься. Он добавил третий палец, растягивая, находя ту самую чувствительную точку внутри. Когда он нажал на неё, Уильям выгнулся дугой, из горла вырвался почти рыдающий звук. Первый оргазм накрыл внезапно. Он кончил прямо в рот Малкольму, дрожа всем телом, пальцы впились в простыни. Малкольм всё проглотил, не отрываясь, продолжая ласкать языком до тех пор, пока Уильям не начал скулить от переизбытка ощущений. — Никто тебя так не трогал. — Никто, — выдохнул Уильям. — И никто не заставлял тебя кончать больше раза? — Нет. — Сегодня будет иначе. Малкольм сдержал слово. Он разделся сам. Уильям смотрел сквозь пелену: широкая грудь, мощные руки, толстый член, уже полностью стоящий, с влажной головкой. Страх и желание смешались воедино. Малкольм лёг сверху, накрывая омегу своим весом. Он поцеловал Уильяма в шею, потом в губы. Язык альфы проникал медленно, пока Уильям не начал отвечать, робко и неумело. — Ножки шире, — прошептал Малкольм ему в губы. Уильям послушался. Головка члена прижалась к мокрому входу и начала входить — медленно, миллиметр за миллиметром. Уильям почувствовал, как его растягивают и наполняют. Альфа был гораздо больше Роуэна. Омега задыхался, ногти впились в плечи Малкольма. — Дыши. Вот так… — Альфа остановился, когда вошёл до конца, давая привыкнуть. Его лоб прижался к виску Уильяма. Потом началось движение. Каждый толчок попадал точно по той точке, от которой всё дело прошибало током. Малкольм держал его за бёдра, приподнимая чуть выше, чтобы входить ещё глубже. Уильям стонал уже без остановки, громко всхлипывая. Тело перестало ему принадлежать. Оно текло, сжималось, дрожало вокруг толстого члена. Второй оргазм пришёл, когда Малкольм начал двигаться быстрее, одновременно рукой лаская его член. Уильям закричал, выгнувшись, сперма брызнула на его собственный живот и грудь. Альфа не остановился — продолжил трахать его сквозь оргазм, пока Уильям опять не начал плакать от остроты ощущений. Альфа перевернул Уильяма на бок, прижался сзади, одной рукой обхватил за грудь, второй — за член. Вошёл снова. Уильям уже почти не соображал. Он чувствовал только жар, и низкий голос альфы у самого уха: — Вот так, кончай… Хороший мальчик. Третий оргазм был самым долгим и болезненно-сладким. Уильям рыдал, сжимаясь вокруг члена Малкольма, всё тело дрожало крупной дрожью. Только после этого альфа позволил себе кончить — глубоко, заполняя Уильяма горячим, густым семенем. Он рычал, прокусывая плечо омеги и ставя ему метку. Уилл вскрикнул от боли, сжимая простыни в руках. Они лежали, тяжело дыша. Малкольм не вышел сразу. Остался внутри, обнимая Уильяма сзади, одной рукой поглаживая его по мокрому от пота животу, размазывая сперму. — Не плачь, — тихо сказал он, целуя мокрую от слёз щёку. — Ты всё сделал хорошо. Такой чувствительный… Я даже не ожидал. Уильям, всё ещё дрожа, повернулся и уткнулся лицом в грудь мужа. Его феромоны теперь казались самыми безопасными на свете. Малкольм накрыл его ладонь своей, переплёл пальцы. — Спи, — прошептал он. — ты сильно устал за сегодня… — Я… — голос Уильяма сел. — Спасибо. — Не за что, — альфа откинулся на подушки. — Это мой долг. Но когда Малкольм, уже засыпая, не глядя накрыл его ладонь своей — просто так, машинально — Уильям не отдёрнул руку. Он лежал, смотрел в потолок и думал. С Роуэном ему было стыдно и страшно. А с Малкольмом… с Малкольмом было так хорошо… Он даже не думал о том, что уродлив. После Роуэна он считал секс чем-то противным и смущающим. Но в объятиях старого герцога он чувствовал себя замечательно. Теперь ему стало интересно. Они занимались просто сексом, как же приятно тогда заниматься любовью? — Ваша светлость, — прошептал Уильям в темноту. — Малкольм, — поправил альфа сонно. — Ты мой муж. Не бойся моего имени. — Малкольм, — повторил Уильям. — Вы не будете меня презирать? За то, что… не вы были моим первым? Молчание затянулось. Уильям уже пожалел о вопросе. А потом герцог Алдертон, нелюдимый монстр, которого все боялись, перевернулся на бок и притянул Уильяма к себе, как ребёнка. — Мне плевать, кто был до меня, — сказал он жёстко. — Но теперь ты мой. И я не потерплю измены. Это не было любовью, но Уильяму, который всю жизнь был ничьим, и этого оказалось достаточно. Он закрыл глаза, вдыхая запах моря. Под утро Малкольм тихо встал, оделся и вышел. Уильям проснулся от холода на той стороне кровати, где лежал муж, и нашёл на подушке записку. Крупным, резким почерком: «Завтрак в девять. Не опаздывай». И внизу, мелко, почти неразборчиво — приписка: «Я доволен тобой». Уильям прижал бумажку к груди и впервые за долгое время улыбнулся — маленькой, робкой улыбкой человека, который готовился к худшему, а на деле всё оказалось куда приятней, чем представлялось в кошмарах.