Не родись красивым

Уильям сидел за столом, сжимая в руках тонкую фарфоровую чашку, и чувствовал, как благородный напиток внутри него постепенно утрачивает своё тепло. Чай остыл, сделался терпким и горьким на вкус, и Уильям не мог заставить себя сделать ещё глоток. Рядом, по правую руку, восседал Малкольм, и вид его был столь непривычно расслабленным, что Уильям едва узнавал в этом человеке своего супруга — плечи герцога были опущены, голос звучал ровно, с той теплотой, которую Уильям прежде, в дни своего неведения, принимал за доказательство исключительной привязанности, обращённой лишь к нему одному. Лукреций расположился напротив, и вся его поза свидетельствовала о спокойствии. Белокурые волосы его были собраны в небрежный хвост, шаль на плечах, — ни капли вызова не читалось в его позе, ни тени насмешки не омрачало ясного взора его светлых глаз. И именно это безмятежное достоинство, эта совершенная естественность поведения бесили Уильяма сильнее всякой откровенной враждебности, ибо против открытого врага он нашёл бы в себе мужество сражаться, тогда как против друга, столь невинного, любое оружие оказывалось бессильным. — Томас уже почти пришёл в себя, — произнёс Лукреций, и голос его был столь тих, что походил скорее на доверительный шёпот, обращённый к старому другу, нежели на обыденную светскую фразу. — Ты хорошо сделал, что приехал. — Я рад, что помог, — ответил герцог, кивая. — И благодарен тебе, что написал сразу. Уильям опустил взгляд в чашку, боясь, что глаза его выдадут ту бурю, что бушевала в его душе. Он представил себе, как Малкольм входил в эту комнату неделю назад, как склонялся над мальчиком, чья болезнь стала столь удобным предлогом для его Оми возвращения былой близости. Но Уилл не мог винить Малкольма за то, что произошло до их знакомства. Томас сидел рядом со своим отцом и взирал на Уильяма с интересом. Мальчик был вылитый Малкольм в миниатюре — те же тёмные глаза, та же форма носа и губ. Но в нём было нечто, чего герцог был лишён: мягкости, что заставляла Уильяма испытывать чувства, в которых он сам не мог разобраться — смесь жалости, раздражения и странной, почти болезненной ревности к тому, что этот ребёнок имел право на отцовскую любовь, тогда как собственный ребёнок Уильяма только готовился появиться на свет и уже должен был делить эту любовь с кровным братом. Выращенный без любви, Уилл думал, что во всех семьях родители любят лишь одного ребенка. И очень боялся, что всю свою любовь Мальком уже растратил на бастарда. — А у вас… — Томас замялся, и взгляд его скользнул по округлому животу Уильяма, где под сердцем билась новая жизнь. — Будет девочка или мальчик? — Мы узнаем это только тогда, когда малыш родится, — ответил Уильям, и голос его, к его собственному удивлению, прозвучал ровно. Мальчик робко улыбнулся, и в этой улыбке было столько детской чистоты, что Уильям почувствовал себя почти злодеем за свои чёрные мысли. Он ответил улыбкой, которая, увы, более походила на гримасу, ибо душа его была слишком смятена, чтобы являть свету истинное радушие. «Милый ребёнок», — повторил он про себя, словно заклинание, способное изгнать демонов ревности, но внутри него, под самыми рёбрами, всё равно скребло раздражение, острое и болезненное, как заноза, которую невозможно извлечь. Никакие уверения герцога в том, что всё это осталось в прошлом, не могли стереть из памяти Уильяма ту действительность, что он видел сейчас своими глазами. Лукреций, чей взгляд был столь проницателен, что казалось, он читает самые сокровенные мысли собеседника, поймал взгляд Уильяма и слегка наклонил голову. — Вы выглядите усталым, Уильям, — произнёс он, и голос его был исполнен той участливой мягкости, которую невозможно заподозрить в лицемерии. — Беременность тяжело проходит? Простите мою бесцеремонность, но я не могу не заметить, как бремя сей драгоценной ноши сказывается на вашем цвете лица. — Нормально, — отрезал Уильям, и слово это прозвучало чуть резче, чем того требовали приличия, ибо он не выносил, когда его слабости становятся предметом столь участливого внимания, особенно со стороны того, чьё присутствие само по себе было для него мукой. — Не жалуюсь. Малкольм сжал его плечо — предупреждение или поддержка, Уильям уже не разбирал, каждое прикосновение мужа в присутствии Лукреция казалось ему исполненным двойного смысла. Разговор продолжался, и Уилл всё больше и больше ощущал себя лишним. Малькольм спрашивал Лукреция о том, как Томас справляется с уроками, и не слишком ли строг его наставник, и не пора ли подыскать мальчику нового учителя, более сведущего в языках. Уильям наблюдал, как Малкольм смотрит на своего сына с гордостью и нежностью. Он видел, как Лукреций иногда касается рукава герцога, поправляя что-то на столе, и тот не отдёргивается, ведь это прикосновение было ему привычным, знакомым с давних пор. Мелочь, скажете вы, пустяк, не стоящий внимания, но для души, исполненной ревности, всякая малость жжёт сильнее открытой раны, потому что её невозможно выразить публично, не уронив при этом собственного достоинства. Когда наконец они поднялись, чтобы уезжать, Лукреций проводил их до двери с той безупречной учтивостью, которая, казалось, была его второй натурой. Томас обнял отца на прощание, всем своим маленьким телом прижимаясь к нему. — Приезжай ещё, — сказал мальчик, безумно скучающий по отцу. — Обязательно, — ответил Малкольм, и голос его был мягок, как никогда, он потрепал сына по волосам и поцеловал в щеку. Уильям стоял чуть в стороне, чувствуя себя лишним на этом празднике семейного воссоединения, и в душе его боролись два равных чувства — желание исчезнуть, раствориться, стать невидимым и желание подойти, прижаться к мужу, заявить свои права на него перед всеми этими людьми, которые имели на герцога больше прав, чем он сам. Лукреций, проводив взглядом сына, повернулся к Уильяму, и в глазах его было то странное выражение, в котором Уильям прочёл смесь понимания, сочувствия и чего-то ещё, неуловимого, что могло быть либо превосходством, либо искренней добротой. — Спасибо, что приехали, — сказал он мягко, и голос его был так тих, что его мог расслышать только Уильям. — Я понимаю, как это… непросто. Прошу вас, поверьте, я не желаю вам зла и всегда буду рад видеть вас в этом доме как дорогого гостя. Уильям кивнул, не найдя слов для ответа, ибо всякое слово казалось ему либо неискренним, либо недостаточно сильным, чтобы выразить ту бурю, что бушевала в его душе. «Понимаешь ли?» — хотелось спросить ему, выплеснуть всю свою ревность, но он промолчал, ведь воспитанный человек не позволяет себе изливать чувства перед посторонними, а Лукреций, при всех его достоинствах, был для Уильяма именно посторонним. В карете Малкольм сразу притянул его к себе, и это движение было столь привычным, что Уильям почти поддался ему, почти позволил себе утешиться этим объятием. Он не сопротивлялся, но тело его оставалось напряжённым, ибо никакая ласка не могла стереть из его памяти тех картин, что предстали перед его взором в доме Лукреция. — Ты весь вечер был сам не свой, — заметил герцог. Он провёл пальцами по волосам Уильяма. — Что-то не так? Ты почти не проронил ни слова. Уильям смотрел в окно. Ему хотелось выговориться, выплеснуть всю накопившуюся горечь, но слова застревали в горле, и он не находил в себе сил произнести их. — А о чём мне было говорить? Я ведь и не знаю ничего о них. Я решил не мешал семье провести время вместе, — ответил он наконец, и голос его прозвучал почти безжизненно. — Лукреций очень красивый. И Томас на Вас очень похож. У вас уже есть ребенок, и если не моя родословная, я бы вам и не понадобился, да? Малкольм устало вздохнул, вынужденный в сотый раз отвечать на один и тот же вопрос. — Уилл. Мы уже говорили об этом. И я думал, что вопрос исчерпан и мы оба нашли в себе достаточно мужества и рассудительности, чтобы оставить его в прошлом. — Говорили. А теперь я увидел своими глазами. И то, что я видел, не укладывается в те заверения, которые Вы мне давали. Я видел, как вы общаетесь — легко, свободно, без той натянутости, что неизбежна между людьми, утратившими близость. Я думал, что Вы только со мной такой. Оказывается, я и не знал каким Вы можете быть. Он повернулся и посмотрел мужу прямо в лицо. В темноте кареты глаза Малкольма казались почти чёрными, и в них не было ни гнева, ни раздражения — только усталость. Уильям хотел бы встретить сопротивление, чтобы было с чем бороться, но вместо этого он встречал лишь терпение, которое казалось ему почти оскорбительным. — Я не хочу делить тебя, — сказал Уильям, и голос его был тих, но твёрд. — Я знаю, что это детские мысли. Знаю, что у тебя была жизнь до меня, и я не имею права оспаривать те события, что произошли до нашей встречи. Но когда я вижу его… мне становится плохо. Мне кажется, что я никогда не смогу дать тебе того же, что дал он, ибо он был первым, а я — лишь вторым, и это положение будет всегда омрачать моё существование. И хотите не хотите Вы будете сравнивать нас. И я явно не одержу победу. Малкольм взял его лицо в ладони, и прикосновение их было столь нежным, что Уильям почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Герцог притянул его ближе, и Уильям позволил себе прижаться к нему, вдыхая родной запах, который когда-то был для него единственной отрадой, а теперь смешивался с горечью воспоминаний о другом человеке. — Ты сам не смыслишь о чём говоришь. Но я спишу это на твой юный возраст. Ты — мой супруг. Мой омега. Оми моего будущего ребёнка. Лукреций — мой добрый друг, не более. Я не могу вычеркнуть его из своей жизни, как не могу вычеркнуть свою молодость или те годы, что провёл с ним. Но это не значит, что он занимает в моём сердце то место, которое принадлежит тебе. Ты должен понять это раз и навсегда, ибо моё терпение не безгранично, а твои сомнения начинают утомлять меня. Уильям закрыл глаза, и слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец покатились по его щекам. Хотелось поверить — о, как ему хотелось поверить этим словам, как хотелось отбросить все сомнения и отдаться чувству полного доверия, которое было так необходимо ему в его положении. Но слова слуг, красота Лукреция, его мягкий голос и уверенные движения — всё это продолжало крутиться в голове Уильяма, как яд, медленно разъедающий душу. — Я стараюсь, — прошептал он. — Я стараюсь изо всех сил, но мне страшно, Малкольм. Мне страшно, что однажды ты посмотришь на меня и вспомнишь, как было с ним. Без всех этих… страхов и слёз. Мне страшно, что ты увидишь во мне обузу, а в нём — ту лёгкость, которую я не могу тебе дать. Герцог прижался лбом к его лбу, и это прикосновение было исполнено такой интимности, что Уильям почувствовал, как сердце его замирает от смеси любви и боли. — Не будет такого, — прошептал Малкольм. — Никогда. Ты слышишь меня, Уильям? Никогда, ни при каких обстоятельствах. Ты — моя жизнь, моё настоящее и моё будущее. Лукреций остался в прошлом, и я не желаю возвращаться туда, даже если бы мне предложили весь мир в придачу. Карета покачивалась на ухабах лондонских улиц, и этот мерный ритм действовал успокаивающе на расшатанные нервы Уильяма. Он молчал, позволяя себя обнимать, позволяя теплу тела мужа согревать его продрогшую душу. Омега положил руку на живот, где уже развивалась новая жизнь, доказательство того, что он, Уильям, не просто временный гость в жизни Малкольма, но полноценный член его семьи, Оми его будущего наследника. «Ты будешь законным, — подумал он, глядя в темноту кареты. — Ты будешь иметь все права на своего отца с самого рождения, и никто не посмеет оспорить твоё место в этом доме. А Томас… выйдет замуж года через четыре, и больше не будет нам мешать, малыш». Вечером, когда они вернулись домой, Уильям лёг в постель раньше обычного, сославшись на усталость, которая была лишь отчасти притворной, ибо душевное напряжение действительно изнуряло его куда больше, чем любые физические тяготы. Малкольм остался в кабинете — разбирать письма, как он сказал, но Уильям подозревал, что истинная причина была в том, чтобы дать супругу время успокоиться, прийти в себя, обдумать события прошедшего дня в одиночестве, без присутствия герцога, которое могло бы лишь усугубить его смятение. Омега лежал в темноте спальни, глядя в потолок, и впервые за долгое время он не ждал, когда муж придёт к нему. Он не желал ни утешений, ни объятий, ни тех нежных слов, что могли бы растворить его горечь. Ревность не ушла. Она просто притаилась в самых тёмных уголках его души, ожидая удобного момента, чтобы вновь поднять голову. И никакие уверения и клятвы не смогут изгнать её окончательно, ибо она питается не фактами, но страхами, а страхи, как известно, не подчиняются голосу разума и не внимают доводам логики. Он повернулся на бок, подложив руку под голову, и позволил слезам наконец пролиться свободно. А когда шаги Малкольма раздались в коридоре, Уильям быстро вытер слёзы и закрыл глаза, притворяясь спящим. Он не был готов к той близости, что требовала от него открытости. Герцог вошёл в спальню, постоял мгновение у двери, затем бесшумно разделся и лёг рядом, не пытаясь прикоснуться к омеге. Уильям лежал неподвижно, чувствуя тепло тела мужа за своей спиной, и думал о том, что любовь — это не только радость и утешение, но и боль, и страх, и ревность, и все те тёмные чувства, что живут в глубине души, ожидая своего часа. И он не знал, сумеет ли когда-нибудь примириться с этой правдой, принять её как неизбежную часть своего существования или будет вечно бороться с ней, истощая себя в этой бесплодной борьбе. Он закрыл глаза и попытался уснуть, зная, что завтра ему вновь придётся улыбаться, говорить правильные вещи, играть роль счастливого супруга, в то время как внутри него будет бушевать буря, которую никто не видит. Ибо такова доля тех, кто любит слишком сильно, и кто не может примириться с мыслью, что их любовь не единственная в жизни их избранника.