Coming Home

      Холодно… Не жжётся, просто освежает. Будто окунулся в залив на рассвете. Нырнул, и позволяешь пучине тянуть себя вниз, прямо к земле. Вода в ушах топит звуки. Солнце за идущим рябью куполом всё дальше… и дальше… Всё растворяется. Мысли уходят. Лица мутнеют. Затихают голоса…       Тепло…       Тепло окутывает с ног до головы. А снизу что-то мягкое, прохладное. Щекочет ладони. Становится горячее. Темнота расплывается пятнами. Веки осторожно размыкаются, и в глаза бьёт яркий свет с голубого бескрайнего полотна. Где-то рядом шумит листва. Щебечут птицы. Еще немного дальше — шёпот волн.       Одна рука упирается в землю. Вторая толкается — и они поднимают тело. Так легко. Никакой тяжести. Мышцы не ломит. В голове ещё пусто.       Глаза обегают пейзаж перед собой: деревья, поросшие травой скалы и кристально чистая, мерцающая бирюзою в полуденных лучах водная гладь. Лёгкие вбирают в себя солёный воздух. Сицилия… Родная. И совсем… не изменилась? Светлые домишки всё так же облепляют рельеф, как моллюски большие морские суда. В порту суетятся люди, отсюда размером напоминающие крохотных муравьишек. Стоит задуматься на мгновение, а стопами уже чувствуешь, словно бежишь по ещё не нагретому камню набережной, чтобы купить свежей рыбы.       И только нога ступает к вытоптанной тропе, сзади раздаётся чей-то баритон.       — Эй, босс!       Разворот резкий, но ощущается словно в замедленной съёмке. Плащ развевается на ветру.       Едва ощутимо поднимаются брови: целая толпа. Все они. На смуглом лице Формаджо играет ехидная ухмылка.       Такие же улыбки тянут губы стоящих рядом Мелоне и Гьяччо, поправляет каштановые копны Иллюзо. Внезапно каждая деталь становится слишком отчетливой, выразительной. Размывает всё вокруг себя, перестаёт быть частью картины и больно стреляет в памяти. Каждая линия на замысловатом узоре костюма. Каждая шерстинка на воротнике. Слова льются рекой, но их не разобрать. И тут взгляд наталкивается на грязно-зелёную и синюю рубашки. Поднимается вверх — Сорбет и Джелатто. Здесь? Осязаемы? Из плоти и крови?       — А мы надеялись подождать вас подольше, — проговорил последний.       Осознание приходит быстро. Пальцы тянутся к поморщившейся переносице. Челюсти сжимает от обиды. От вины. Но на плечо бодро опускается чужая ладонь.       — Вы отлично справились, босс, — Формаджо всегда умел «мыслить позитивно».       Голова склоняется на бок. Выражение лица почти никогда не меняется, но взгляд говорит понятнее слов. Говорит: «Издеваешься?».       Но нет. Ясно, что совсем нет.       На второе плечо ложится рука Иллюзо. Его голос по-обычному бахвалистый, слегка манерный, но сейчас искренний:       — Вообще-то, босс, вы победили.       Да… Победил. Помнит, как раскрыл тайну. Но, лишь на мгновение уловив счастье триумфа, ощутил жгучую боль. А дальше… пустота…       — Ну… Жизнь штука такая, — пожал плечами Сорбет. — Зато мы теперь все снова вместе. Даже тут. Удивительно, правда?       Прошутто, стоящий в двух шагах, оборачивается назад. Острые надменные черты слегка сглаживаются.       — А ещё мы тут встретили кое-кого…       Шаг в сторону — и из-за его спины выглядывает девчушка в синем ситцевом платьице. В одно мгновение её лицо загорается восторгом.       — Ризотто! — не дав ничего осознать, она бросается навстречу и обнимает так сильно, насколько может тонкими ручонками, едва ли доставая макушкой до пояса. В груди всё сжимается. — Это правда ты? — но не дожидаясь ответа, она хватает за палец и тянет вперёд. — Пойдём! Пойдём!       Не в силах противиться, огромное тело волочется вслед в сопровождении свиты.       — Я так скучала, братик!       Протоптанная земля скоро сменяется дорожкой из гравия. Она вверх по склону ведёт к низкому заборчику, за которым прячется дом. Покатая крыша укрывает тенью длинную террасу. Даже не входя на территорию, можно увидеть белую скатерть на столе в окружении плетеных стульев и высокую хрустальную вазу с цветами. Всё как во сне…       Взгляд воровато пытается забраться в полумрак, за дверной косяк, как вдруг —       Глухо приземляется на плитку корзинка хлеба. Руки женщины зависают в воздухе. В больших тёмных глазах неверие.       Сердце замирает. Весь мир застывает. Только ветер шепчется с листвой над крышей. Доносит до носа аромат горячего теста.       Она стала приземистее, полнее. Лицо раскрасил орнамент морщин. Но глаза те же. Тот же строгий взгляд. Седые брови сдвигаются к переносице.       Наконец стопа отрывается от земли. Перешагивает порог.       — Мама…       Спина гнётся. Руки расходятся в стороны.       Хлопок.       Лицо обжигает пощечина. Но не вызывает ни капли злости. Женские руки тут же ласково притягивают в самые нежные объятья. К горлу подступает ком. Большие ладони ложатся на сотрясающуюся под всхлипы спину.       — Прости… — низким шёпотом вырывается то самое, единственное сожаление, от которого нельзя было отмахнуться. Единственное, что действительно терзало душу. Что не сказал тогда. Что ушёл, не попрощавшись.       — Тётушка… Тётушка, кастрюля кипит, — раздаётся поодаль детский голос.       — Ох Боже! — отпрянув, она оборачивается к окну. Успокаивающее проводит по щеке, которую ударила, большим пальцем. — Еда почти готова. Пригласи своих друзей к столу.

09.07.2026