Лотос в оправе забвения

      ✼ •• ------- ๑⋅⋯ ୨˚୧ ⋯⋅๑ ------- •• ✼

      Оглашение отзвучало, а коридор давно опустел, растворив в себе последние всхлипы и сдержанные разговоры, но сама Мерит ещё долго стояла у стены, покуда последняя из названных женщин не скрылась за поворотом, не от растерянности, а скорее от привычки дать любому потрясению улечься прежде, чем позволить себе действовать. Она никогда не любила суетиться там, где это ничего не меняло, и потому, вместо того чтобы бежать вслед за прочими, поделиться первыми впечатлениями или услышать чужие догадки о причинах перемены, она молча вернулась в свои покои, затворила за собой дверь и позволила себе несколько мгновений просто посидеть в тишине, слушая, как за стеной постепенно стихают последние отголоски дневного волнения.       Лишь после этого она принялась за дело – разложила на низком сундуке те немногие вещи, что имела право назвать своими, и стала перебирать их с тем неспешным вниманием, с каким купец пересчитывает товар перед дальней дорогой.       Немного было того, что действительно стоило взять с собой: отрез тонкого полотна, привезённый некогда от отца через доверенного торгового посредника; костяной гребень с резьбой в виде цветущего лотоса – подарок матери, полученный ещё до того, как дом её сделался слишком тих без дочернего присутствия; небольшая шкатулка с сушёными травами и снадобьями, которую она собирала годами, выменивая у дворцовых лекарей то, что они считали негодным для собственных нужд, но что в её руках находило новое применение; несколько глиняных табличек с записями отцовских рецептов, переписанных её же рукой в первые, самые тоскливые месяцы во дворце, когда единственным утешением служило воспоминание о доме.       В дверь, не постучавшись, что было для неё редкостью, вбежала Сенет, всё ещё не остывшая от волнения дня, и, не спрашивая позволения, опустилась на низкую скамью у стены, наблюдая за сборами подруги с тем беспокойным вниманием, что выдавало желание не столько помочь, сколько просто не оставаться в одиночестве со своими мыслями. — Ты и вправду берёшь эти черепки? — спросила она наконец, кивая на разложенные таблички, покрытые убористым, местами уже стёршимся письмом — За долгую дорогу их растрясёт в пыль, а то и вовсе побьёт. — Тогда я перепишу их заново, — отозвалась Мерит, не поднимая головы от своего занятия. — Но оставить их здесь я не могу. Это едва ли не единственное, что осталось от отцовского ремесла в моих руках.       Сенет вздохнула, поджав губы тем особым образом, что свойственен людям, желающим возразить, но не находящим для этого достаточно веских слов. Она поднялась, прошлась по тесным покоям, трогая то занавесь у окна, то край покрывала на лежанке, будто до сих пор не могла свыкнуться с мыслью, что уже завтра эти стены, знакомые ей не хуже собственных, опустеют для одной из них. — Помнишь, как ты впервые растирала меня от солнечных ожогов? — спросила она вдруг, остановившись у окна и глядя во внутренний двор, где ещё сновали последние вечерние тени служанок. — Я тогда решила, что подхватила какую-то дурную хворь, а ты, вместо того чтобы бежать за лекарем, просто взяла мою руку, посмотрела и сказала: «Это солнце, глупая, а не проклятие».       Мерит невольно улыбнулась этому воспоминанию и тихо хихикнув отложила табличку в сторону. — Ты тогда обиделась на «глупую». — Я тогда была слишком напугана, чтобы обижаться как следует, — Сенет рассмеялась коротким, чуть дрожащим смехом. — А потом два дня ходила за тобой, требуя мази, будто ты — придворный лекарь, а не такая же наложница, как я. — Ты и без неё прекрасно бы обошлась, — заметила Мерит, сворачивая отрез полотна. — Просто тебе нравилось, что кто-то суетится вокруг тебя, а не наоборот. — Быть может, — не стала спорить Сенет, слегка смутившись от подобной прямоты, но не найдя в ней ничего обидного. — Ты всегда умела видеть меня насквозь лучше, чем я сама себя вижу.       Они помолчали немного, покуда Мерит заканчивала укладывать последние вещи, а Сенет, не находя себе места от беспокойства, то садилась, то вновь поднималась, и в этой её беспокойной суете было больше тревоги за расставание, нежели за саму перемену судьбы подруги.       Молчание их прервалось появлением младшей служанки, робко заглянувшей в дверной проём с известием, что домоправительница желает видеть всех отъезжающих в главном зале малого гарема – не для новых объявлений, как поспешила заверить девушка, заметив тревогу на лицах обеих женщин, а для получения путевого довольствия и последних наставлений перед дорогой.       В главном зале, куда стеклись все названные в списке, включая опальную старшую наложницу, домоправительница держалась столь же сухо и деловито, как и утром, но теперь в её голосе не было той торжественной официальности, что приличествовала оглашению царской воли, лишь усталая практичность человека, давно привыкшего к подобным сборам и не находящего в них ничего, заслуживающего особого волнения.       Мерит остановилась ближе к концу зала, у самой стены, не потому, что стеснялась находиться среди прочих, а по давней привычке держаться там, откуда удобнее наблюдать, нежели там, где легче быть замеченной. — Каждой полагается дорожный паёк на три дня пути, — говорила домоправительница, пока писец сверял по табличке имена с разложенными на длинном столе свёртками, — смена одежды сверх личных вещей и небольшая сумма серебром на непредвиденные нужды. Довольствие в старом дворце будет назначено особо, сообразно новому положению. — А если довольствия окажется недостаточно? — послышался резкий голос со стороны – Мейт-Хатор, стоявшая чуть в стороне от прочих, впервые за весь вечер удостоила присутствующих не молчаливым презрением, а прямым вопросом, заданным тоном, не оставлявшим сомнений в том, что она всё ещё считает себя вправе задавать подобные вопросы.       Домоправительница смерила её долгим, ничего не выражающим взглядом – взглядом человека, давно привыкшего не поддаваться на провокации, сколь бы высокое положение ни занимал прежде вопрошающий. — Тогда, полагаю, придётся довольствоваться тем, что назначено, — ответила она ровно. — Как и всем прочим.       В зале повисла неловкая тишина, которую нарушил лишь звук передвигаемых по столу свёртков. Мерит, наблюдая за этой короткой стычкой со своего места у стены, невольно отметила про себя, с каким достоинством, хотя и явно уязвлённым, Мейт-Хатор приняла этот безмолвный урок, забрав свой паёк без дальнейших пререканий, – и подумала, что не стала бы, пожалуй, задавать подобный вопрос вслух, даже владея на то полным правом, просто потому, что находила куда больше пользы в молчаливом наблюдении, нежели в открытом споре, исход которого был предрешён заранее.       Когда очередь дошла до неё самой, писец, сверяя имя по табличке, на мгновение задержал взгляд, будто припоминая что-то. — Мерит-Нофрет, дочь лекаря Себекнахта, — произнёс он вслух, не столько для проверки, сколько, кажется, из чистого любопытства. — Не тот ли это Себекнахт, что составил снадобье для градоправителя западного нома три года назад, когда весь дом слёг от лихорадки? — Тот самый, — подтвердила она, слегка удивлённая, что имя отца отозвалось узнаванием в столь неожиданном месте. — Достойный человек, — заметил писец с уважением, откладывая табличку. — Жаль, что дочери его выпала подобная участь.       Мерит не стала ничего отвечать на это замечание – лишь коротко склонила голову, принимая свёрток с довольствием, и отступила в сторону, туда, где вновь могла остаться незаметной среди прочих. Слова писца, произнесённые без всякого злого умысла, скорее из сочувствия, чем из желания задеть, всё же кольнули её сильнее, чем она готова была признать вслух, – напоминание о том, кем она могла бы стать, не реши прежний царь иначе распорядиться её судьбой.       Спать в ту ночь удавалось плохо, не столько от тревоги, сколько от того особого возбуждения, что предшествует всякой значительной перемене, даже такой, которую сам человек внутренне приветствует. Мерит лежала на своей лежанке, прислушиваясь к тихому дыханию Сенет за перегородкой, и думала не столько о неизвестности старого дворца, сколько, как ни странно, о доме, оставшемся далеко позади ещё десять лет назад.       Ей вспоминался отцовский дом с его прохладными, пропахшими сушёными травами комнатами, мать, вечно занятая домашним хозяйством, но всегда находившая время выслушать дочерние рассказы о прочитанных за день свитках. Вспоминался и тот день, когда во двор их дома въехали царские сборщики невест – не грубо, не насильно, но с той неотвратимой учтивостью, что не оставляет места для отказа, сколь бы отец ни пытался убедить их, что дочь его слишком юна и слишком нужна ему самому для продолжения ремесла. «Слава твоя, друг мой, есть и слава твоей дочери, — сказал тогда старший из сборщиков, кажется, даже не без сочувствия в голосе. — Царь почтёт за честь принять в свой дом дочь столь искусного лекаря».       Отец не спорил долго – спорить с волей царя означало навлечь беду не только на себя, но и на всю семью, но Мерит до сих пор помнила его мокрые глаза и взгляд в тот вечер, полный горечи, которую он тщательно прятал за напускным спокойствием, помогая ей собирать вещи для дороги в столицу.       С той поры прошло около десяти лет. Царь, забравший её из отчего дома, давно умер, так и не удостоив её ни единой аудиенции, а новый, унаследовавший её вместе с прочим имуществом дворца, знал о её существовании, вероятно, не больше, чем о существовании самого дальнего из своих подданных.

✼ •• ------- ๑⋅⋯ ୨˚୧ ⋯⋅๑ ------- •• ✼

      Затемно, ещё до первых птичьих голосов, малый двор гарема ожил движением слуг, готовящих повозки к дороге. Волы, запряжённые в тяжёлые, крытые повозки, недовольно фыркали в предрассветной прохладе; стражники, сопровождавшие обоз, проверяли снаряжение с тем неспешным тщанием, что свойственно людям, знающим цену долгого пути.       Мерит, устроившись в повозке рядом с Сенет, вызвавшейся проводить её хотя бы до окраины столицы, и ещё одной девушкой, чьего имени она прежде толком не знала, – тихой, задумчивой, с большими тёмными глазами, что смотрели на мир с настороженностью человека, привыкшего скорее наблюдать, нежели говорить, – наблюдала, как последние приготовления завершаются в свете факелов.       Она не стала первой заговаривать с этой молчаливой попутчицей – за годы во дворце Мерит научилась не навязывать своего общества тем, кто сам к тому не тянулся, полагая, что чужое молчание заслуживает не меньшего уважения, чем чужая словоохотливость. Потому она просто устроилась поудобнее, предоставив Сенет вести большую часть разговора, а сама лишь изредка вставляла слово-другое, покуда повозка не тронулась, мерно покачиваясь на неровностях дороги. — Ты ведь напишешь мне, если сумеешь? — спросила Сенет. — Хети говорил, что письма из старого дворца иногда доходят с оказией, если найдётся достаточно надёжный посредник. — Напишу, если найду, чем и на чём, — пообещала Мерит с лёгкой улыбкой. — Хотя, боюсь, тамошние запасы папируса едва ли лучше тамошнего же довольствия. — Тогда пиши на глиняных черепках, — Сенет фыркнула, впрочем, без прежней тревоги в голосе, — раз уж ты так привязана к подобной посуде для письма.       Тихая попутчица, до того молчаливо сидевшая у полога, вдруг подала голос — негромко, почти неслышно за скрипом колёс: — Мой отец тоже писал мне первое время. Потом перестал.       Обе женщины замолчали, не сразу найдясь с ответом на эту неожиданную откровенность. Мерит, первой совладавшая с растерянностью, мягко спросила, не торопясь, давая девушке время передумать, если та вдруг пожалеет о сказанном: — Давно ты здесь, во дворце? — Три года, — та не отвела взгляда от полога повозки, будто разговор давался ей легче, если не смотреть на собеседниц напрямую. — Отец говорил, что будет писать каждую луну. Хватило на полгода. — Быть может, дела его требовали внимания, — заметила Сенет мягко, хотя в голосе её слышалось скорее желание утешить, чем искренняя убеждённость в собственных словах. — Быть может, — согласилась девушка тем тоном, каким соглашаются с тем, во что давно перестали верить, но не находят в себе сил спорить. — Как звать тебя? — спросила наконец Мерит, решив, что было бы куда невежливее продолжать путь, так и не узнав имени спутницы, нежели показаться излишне любопытной. — Кийя, — ответила та, чуть смутившись, будто удивившись, что вопрос вообще был задан. — Мерит, — представилась она в ответ так же просто, без лишних пояснений о своём происхождении, которые, как ей казалось, здесь, в тесной повозке, среди равных по нынешней участи спутниц, не имели никакого значения. — А это Сенет, хотя, полагаю, ты уже слышала её голос достаточно, чтобы запомнить и без представления.       Кийя слабо улыбнулась этой шутке – первой за всё утро, – и разговор угас сам собой, оставив после себя не прежнюю неловкость, а нечто похожее на робкое, только зарождающееся понимание между тремя женщинами, которых свела вместе не столько добрая воля, сколько чужой росчерк на глиняной табличке.       К тому часу, когда солнце достигло зенита, обоз остановился на отдых близ небольшой рощи финиковых пальм, у источника, обустроенного, судя по всему, специально для подобных путников, – простой каменный колодец да навесы из тростниковых циновок, растянутых между вбитыми в землю шестами.       Мерит, воспользовавшись передышкой, отошла немного в сторону от общей суеты, туда, где тень пальм ложилась гуще, а звуки лагеря доносились приглушённо, не тревожа. Она вовсе не искала уединения из недружелюбия, просто предпочитала недолгий покой шумной беседе прочих женщин, устроившихся под общим навесом и уже вовсю обсуждавших предстоящую жизнь в новом месте с той смесью тревоги и любопытства, что свойственна людям, оказавшимся волею случая связанными общей судьбой.       Здесь, разворачивая скромный дорожный узел с хлебом и вяленой рыбой, она вновь встретила Хети, руководившего привалом с тем же деловитым спокойствием, что и накануне, очевидно, дорога эта была ему хорошо знакома по прежним поручениям. — Не желаешь ли присесть в более достойной тени? — предложил он, кивая в сторону навесов, где уже устроились прочие путницы. — Достойная тень редко бывает тихой, — отозвалась Мерит, устраиваясь на подстеленной накидке. — А я, признаться, соскучилась по тишине ещё до того, как её лишилась вчерашней суетой сборов.       Хети усмехнулся, присаживаясь неподалёку с той непринуждённостью, что выдавала давнее знакомство, пусть и не самое близкое, с обычаями и нравом младших обитательниц гарема. — Тогда старый дворец придётся тебе по нраву, — заметил он. — Тишины там в достатке, порой даже с избытком. — Ты говоришь так, будто сам тяготился этим избытком. — Не тяготился, — Хети покачал головой, задумчиво разглядывая источник, у которого прочие путники наполняли кувшины. — Но иные из тех, кого мне доводилось сопровождать туда прежде, не находили в тишине ничего отрадного. Для человека, привыкшего к шуму большого двора, безмолвие старого дворца порой кажется хуже темницы. — А для человека, уставшего от шума? — спросила Мерит тихо, скорее для себя самой, чем ожидая ответа.       Хети взглянул на неё долгим, задумчивым взглядом, в котором читалось не праздное любопытство, а нечто более глубокое – понимание, редко встречаемое между людьми столь разного положения. — Для такого человека, полагаю, это может обернуться благом, — сказал он наконец. — Хотя многие ли способны признать благо в том, что прочие считают карой?       Она не ответила сразу, задумавшись над его словами, пока разделяла нехитрую трапезу. Разговор их более не возобновлялся – оба, кажется, находили молчание не менее приятным, чем беседу, а вдалеке, у отдельного навеса, Мейт-Хатор всё так же восседала в гордом одиночестве, отказываясь от общества прочих изгнанниц с тем непреклонным достоинством, что, казалось, вот-вот готово было надломиться под тяжестью новых обстоятельств.       Привал продлился недолго – начальник охраны, немолодой воин с обветренным лицом человека, проведшего на службе не один десяток лет, поторопил путников снова в дорогу, ссылаясь на то, что до заката надлежит одолеть оставшуюся часть пути, а ночевать под открытым небом в местах, не столь обжитых, как окрестности столицы, он почитал делом неразумным.       Повозки вновь тронулись, и зной послеполуденного солнца, ещё недавно смягчённый тенью пальмовой рощи, теперь навалился в полную силу, заставляя путниц прятаться поглубже под полог, обмахиваться сплетёнными из тростника веерами, которые предусмотрительная домоправительница велела включить в дорожное довольствие. Дорога петляла вдоль реки, то отдаляясь от неё в глубь возделанных полей, то вновь приближаясь настолько, что в разрывах прибрежного тростника мелькала тёмная, маслянисто блестящая под солнцем вода. — Гляди, — Сенет, полулежавшая напротив с закрытыми от жары глазами, вдруг встрепенулась, указывая на что-то за пологом повозки, — рыбаки.       Мерит выглянула вслед за подругой – у берега, в узкой лодке, сплетённой из папирусных стеблей, двое мужчин вытягивали сеть, тяжело провисшую от улова. Один из них, заметив царский обоз, выпрямился и почтительно склонил голову, хотя, судя по тому, с каким безразличием он тут же вернулся к своему занятию, вряд ли особо задумывался, кого именно везут в закрытых повозках, – для него это было не более чем привычной картиной проезжающей знати, каких он, должно быть, видел на своём веку немало. — Хорошо им, — заметила Сенет с той лёгкой завистью, что охватывает людей, лишённых простых радостей чужой, свободной от дворцовых условностей жизни. — Ни списков тебе, ни домоправительниц. — Зато и голод им знаком куда ближе, чем нам, — отозвалась Мерит, впрочем, без всякого желания спорить всерьёз. — Отец рассказывал, что в иные годы, когда разлив скуден, рыбацкие семьи месяцами живут впроголодь, между тем как во дворце довольствие не скудеет никогда, сколь бы худым ни выдался год. — Ты снова заговорила отцовскими словами, — Сенет улыбнулась, впрочем, беззлобно. — Признайся, ты и в гареме порой скучаешь по его наставлениям больше, чем готова показать.       Мерит не стала отрицать очевидного – лишь пожала плечами, вновь погружаясь в молчаливое созерцание проплывающего мимо пейзажа: полей, зеленеющих свежими всходами, редких деревень с их приземистыми глинобитными хижинами, стада тощих коз, пасущихся у самой кромки возделанных земель.       Кийя, до того молчаливо дремавшая в своём углу повозки, вдруг открыла глаза и, немного помедлив, будто собираясь с духом, спросила тихо: — А правда, что в старом дворце водятся призраки прежних владык?       Вопрос этот, заданный с той детской прямотой, что выдавала истинную, давно копившуюся тревогу, застал обеих старших спутниц врасплох. Сенет, поначалу растерявшись, было хотела отшутиться, но, заметив неподдельный испуг в глазах младшей девушки, сдержала готовую сорваться с языка насмешку. — Кто тебе сказал подобное? — спросила вместо этого Мерит мягко. — Одна из служанок, — Кийя теребила край своей накидки, не поднимая взгляда. — Она говорила, что в старом дворце умерла царица-прабабка нынешнего царя, и с тех пор по ночам там слышны шаги в пустых покоях. — Служанки любят пугать друг друга подобными россказнями от скуки, — Мерит постаралась, чтобы голос её прозвучал как можно спокойнее, хотя, признаться, и сама она слышала прежде похожие слухи, пусть и в других вариациях. — Если бы всякий дворец, где кто-либо умер, кишел призраками, в этой земле не осталось бы места, свободного от подобных гостей. — Но ведь духи и вправду существуют, — не унималась Кийя, всё так же не поднимая глаз. — Боги благословляют одних людей, значит, и прочие силы, о которых говорят жрецы, тоже не выдумка.       На это Мерит не нашлась с немедленным ответом – не потому, что слова девушки были лишены смысла, а потому, что сама она, дочь лекаря, привыкшего иметь дело с болезнями тела, а не с материями более туманного свойства, никогда не была склонна ни решительно отрицать, ни слепо принимать на веру подобные толки. — Существуют, — согласилась она наконец осторожно. — Но существование их само по себе не означает, что всякий шорох в пустом доме — их дело, а не игра ветра со старыми ставнями.       Кийя, кажется, не вполне удовлетворилась подобным ответом, но настаивать не стала, вновь погрузившись в молчание, – и Мерит, глядя на её напряжённый, встревоженный профиль, невольно подумала о том, сколь по-разному одна и та же перемена судьбы отзывается в разных сердцах: там, где она сама находила предвкушение свободы, эта юная девушка, кажется, видела лишь новый повод для страха.

✼ •• ------- ๑⋅⋯ ୨˚୧ ⋯⋅๑ ------- •• ✼

      Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к западным холмам, окрашивая небо в те глубокие тона, что предвещают скорый закат, начальник охраны, проехавший вперёд с несколькими всадниками для разведки дороги, вернулся с известием, что до старого дворца остаётся не более часа пути.       Весть эта, переданная от повозки к повозке, всколыхнула прежнюю дремотную усталость путниц новым, смешанным чувством – предвкушения и тревоги одновременно. Даже Мейт-Хатор, до того почти не подававшая голоса за весь долгий путь, откинула полог своей повозки, вглядываясь в приближающийся горизонт с тем напряжённым выражением, что выдавало не столько любопытство, сколько плохо скрываемый страх перед неизвестностью, ожидающей впереди.       Дорога здесь заметно изменилась – некогда, судя по остаткам вымощенных плит, местами ещё различимых под наросшей за годы землёй и травой, путь этот содержался в куда большем порядке, чем ныне. Обветшавшие межевые столбы, покосившиеся от времени, отмечали границы некогда, должно быть, ухоженных земель, ныне же поросших диким кустарником и редкими группами акаций, разросшимися без всякого присмотра. — Земли эти принадлежали ещё прадеду нынешнего царя, — заметил Хети, поравнявшись верхом с повозкой, где сидела Мерит, и указывая на едва различимые вдалеке очертания приземистых строений. — В его царствование дворец процветал не меньше главного, если верить старым записям. Но с той поры минуло без малого шестьдесят лет, и каждый новый владыка находил для себя иные заботы, нежели поддержание в блеске жилища, давно потерявшего прежнее значение. — Отчего же его вовсе не разрушили, если оно столь бесполезно? — спросила Мерит, разглядывая приближающиеся стены с возрастающим любопытством. — Оттого, полагаю, что разрушить проще, чем построить заново, — Хети пожал плечами с той невозмутимостью, что свойственна людям, много повидавшим на своём веку. — А заново строить пока что незачем. Вот и стоит, ветшая потихоньку, покуда не сыщется для него новое применение — вроде нынешнего.       Слова эти, произнесённые без всякой задней мысли, отозвались в Мерит странным, почти горьким узнаванием собственной участи – она тоже, как и этот дворец, некогда предназначалась для одной цели, но, оставшись невостребованной, обрела теперь применение куда более скромное, чем то, ради которого её вырвали из отцовского дома десять лет назад. Мысль эта, впрочем, не вызвала в ней прежней горечи – скорее спокойное, почти умиротворённое принятие, к которому она пришла давно, ещё до того, как список домоправительницы определил её нынешний путь.       Солнце уже коснулось края западных холмов, когда обоз наконец достиг ворот старого дворца, – тех самых полуразрушенных пилонов, что накануне вечером Мерит разглядела бы издалека, приняв их очертания за смутный, подёрнутый сумерками силуэт, если бы не наступившие уже сумерки настоящие. Теперь же, вблизи, стало видно, сколь причудливо время обошлось с некогда, должно быть, величественным входом: краска на камне почти вся облупилась, обнажив шероховатую, выветренную поверхность, а высеченные некогда фигуры богов и царей, украшавшие створы, стёрлись настолько, что различить в них можно было лишь общие очертания, оставляя воображению довершать утраченные подробности. И всё же в самой этой ветхости не чувствовалось запустения, способного внушить уныние, скорее нечто похожее на достоинство старика, чьё лицо, изборождённое морщинами, хранит следы прожитых лет без всякого стыда за них.       За воротами обоз встречала немногочисленная челядь старого дворца – люди, чьи лица выражали скорее сдержанное любопытство, нежели ту почтительную суету, к которой Мерит привыкла в стенах главного дворца. Впереди прочих стоял мужчина средних лет, плотного сложения, с обветренным, привыкшим к солнцу лицом, – судя по осанке и тому, как остальные слуги невольно расступались перед ним, человек, облечённый здесь известной властью. — Инени, управляющий хозяйством, — представился он, когда начальник охраны, спешившись, обменялся с ним первыми, чисто деловыми словами относительно прибывших. — Добро пожаловать, хотя, признаться, «добро» здесь не вполне подходящее слово для тех обстоятельств, что привели вас сюда.       В голосе его не было ни насмешки, ни притворного сочувствия, лишь простая, лишённая всякого лукавства прямота человека, давно привыкшего называть вещи своими именами, не тратя времени на пустые учтивости, столь ценимые в стенах главного двора.       Женщины, выбираясь из повозок, разминали затёкшие от долгой дороги ноги, оглядываясь по сторонам с тем смешанным чувством, что рождается на пороге неизвестности. Мерит не спешила вступать в разговоры с встречавшими – предпочла сперва просто оглядеться, дать глазам привыкнуть к новому месту, прежде чем позволить себе хоть слово сверх необходимого приветствия. Внутренний двор, куда въехал обоз, оказался просторнее, чем можно было предположить по скромности внешних стен, – вымощен потрескавшимися от времени плитами, между которыми местами пробивалась упрямая трава, а по периметру тянулась крытая галерея, поддерживаемая рядом колонн, чьи капители, некогда, должно быть, украшенные искусной резьбой, теперь несли на себе лишь смутные, полустёртые узоры. — Покои для вас приготовлены в западном крыле, — продолжал Инени, ведя прибывших через двор с тем деловитым спокойствием, что не терпело суеты. — Не столь роскошные, как в главном дворце, но вполне пригодные для жизни. Уборка велась все последние дни, как только пришла весть о вашем прибытии.       Лишь когда прочие спутницы начали расходиться по указанным им комнатам, а Инени, отдав последние распоряжения слугам, задержался ненадолго во дворе, сверяя что-то по табличке, Мерит решилась подойти к нему с вопросом – не из праздного любопытства, показанного напоказ, а потому что вопрос этот и вправду не давал ей покоя с самой дороги. — Долго ли дворец пустовал прежде? — спросила она негромко, стараясь не привлекать лишнего внимания прочих, кто ещё оставался поблизости. — Пустовал – не то слово, — Инени взглянул на неё с некоторым удивлением, будто не ожидал подобного вопроса от одной из вновь прибывших наложниц, тем более заданного столь тихо, почти вполголоса. — Здесь всегда живёт малое число людей – я сам, да несколько семей слуг, чьи отцы и деды служили этому дворцу поколениями. Но гостей вроде вас не бывало здесь, пожалуй, лет пять, если не больше. — И чем же вы занимались все эти годы без гостей? — не удержалась она от следующего вопроса, впрочем, произнесённого так же негромко, скорее для него одного, нежели для всех, кто мог случайно услышать.       Инени усмехнулся – впервые за весь разговор в его лице мелькнуло что-то похожее на удовольствие, с каким человек говорит о деле, которому посвятил немалую часть жизни. — Хозяйством, — ответил он просто. — Сад этот сам себя не вырастил бы, хотя, признаться, последние годы он взял верх над нашими скромными силами и разросся куда пышнее, чем нам под силу удержать в должном порядке. Поля, что кормят это место, тоже требуют присмотра, как и всякие прочие поля. А без гостей, да будет вам известно, хозяйство порой ведётся спокойнее, нежели с ними.       В последних словах его прозвучала лёгкая, беззлобная ирония, не оставшаяся не замеченной Мерит, – она невольно улыбнулась, оценив прямоту, столь редкую среди прислуги главного дворца, приученной к куда более обтекаемым и осторожным речам, но не стала продолжать разговор далее, посчитав, что для первого знакомства сказано было уже довольно.       Покои, отведённые прибывшим, располагались в длинной галерее западного крыла — тесноватые, но чистые комнаты, освещённые последними отблесками заходящего солнца, проникавшими сквозь узкие оконные проёмы. Мерит досталась комната в самом конце коридора, соседствующая, как оказалось, с покоями Кийи, — обстоятельство, которое, судя по несмелой, благодарной улыбке младшей девушки, принесло той известное облегчение среди всех тревог минувшего дня. — Хоть кого-то знакомого рядом, — тихо призналась Кийя, останавливаясь у своей двери, прежде чем разойтись по комнатам. — Не то чтобы я боялась… просто здесь всё так непривычно. — Непривычное не всегда означает дурное, — заметила Мерит мягко, не желая ни преуменьшать чужую тревогу, ни излишне её утешать пустыми обещаниями. — Дай себе время оглядеться, прежде чем решать, чего здесь бояться, а чему радоваться.       Раскладывая немногочисленные пожитки на низком сундуке, служившем, по всей видимости, единственным подобием мебели, помимо лежанки и небольшого столика у окна, Мерит невольно отметила про себя, сколь непритязательным было это жилище в сравнении с тем, к чему она привыкла в главном дворце, – и всё же в самой этой простоте, лишённой привычной вычурности, она находила нечто освобождающее, будто стены эти, обветшавшие и скромные, не требовали от неё той бесконечной осторожности, что была необходима среди роскоши, где каждая мелочь могла стать предметом чужого пересуда.       За окном, там, где галерея выходила во внутренний двор, доносились приглушённые голоса – прочие спутницы устраивались в своих покоях, кто-то из слуг разносил последние вечерние распоряжения, а где-то вдалеке, за пределами двора, слышался тихий, ровный шум, в котором Мерит, прислушавшись, различила шелест листвы — того самого сада, о буйном разрастании которого успел упомянуть и Хети, и сам управляющий.       Ужинали в тот вечер все вместе, в небольшой трапезной, примыкавшей к галерее, – трапеза была скромной, но сытной: ячменные лепёшки, тушёные бобы с луком, немного вяленой рыбы да кувшин лёгкого пива, разлитого по глиняным чашам без всякой той церемонности, что сопровождала подобные трапезы в главном дворце. Разговор за столом завязался общий, оживлённый – прочие женщины, освободившись наконец от дорожной усталости, принялись обсуждать первые впечатления от нового места, кто-то жаловался на тесноту покоев, кто-то, напротив, находил в скромности убранства известное облегчение.       Мерит, устроившись с краю стола, больше слушала, нежели говорила сама, – вставляла слово-другое лишь тогда, когда к ней обращались напрямую, предпочитая составить собственное мнение о новых знакомых прежде, чем делиться с ними своими мыслями. Такая сдержанность, впрочем, не была ей в тягость – напротив, она находила известное удовольствие в том, чтобы просто наблюдать, как складываются между прочими изгнанницами первые, ещё не окрепшие связи, оставляя себе время решить, с кем из них стоит сближаться, а с кем довольно ограничиться вежливым знакомством.       Мейт-Хатор, впрочем, к общему столу не вышла вовсе, распорядившись, чтобы еду принесли ей в покои, – и никто из прочих женщин не решился оспорить подобное самоустранение, хотя во взглядах, которыми обменивались младшие наложницы, читалось безмолвное согласие в том, что подобная гордость едва ли долго продержится в стенах, где прежнее положение уже не значило ровным счётом ничего.       Когда ужин подошёл к концу и усталость от долгой дороги начала брать своё, Мерит, прежде чем удалиться в отведённые ей покои, задержалась ненадолго в галерее, глядя во двор, погружавшийся в густеющие сумерки. Звёзды одна за другой проступали на потемневшем небе, а лёгкий ветер, поднявшийся с наступлением вечерней прохлады, доносил из глубины сада густой, пряный аромат созревающих плодов, смешанный с запахом влажной, давно не тревоженной плугом земли.       Она стояла так довольно долго, вслушиваясь в этот незнакомый, но отчего-то удивительно умиротворяющий вечерний шум, покуда прохлада не заставила её наконец вернуться в свою тесную, но по-своему уютную комнату, где, устроившись на непривычно жёсткой после дворцовых перин лежанке, она заснула быстрее, чем ожидала сама, — без тревожных снов, без того привычного напряжения, что годами не отпускало её даже во сне в стенах главного гарема.

✼ •• ------- ๑⋅⋯ ୨˚୧ ⋯⋅๑ ------- •• ✼

      Проснулась она на следующее утро от непривычного звука – не шороха дворцовых служанок, разносящих по коридорам воду и благовония в строго заведённом порядке, а простого, почти деревенского пения птиц, доносившегося, казалось, отовсюду разом: из сада за окном, где, судя по возне, свили гнездо ласточки.       Некоторое время она лежала неподвижно, вслушиваясь в это разноголосое утреннее пение, прежде чем осознала со странным, почти детским удивлением, что впервые за много лет проснулась не от заведённого распорядка, не от голоса домоправительницы или шагов торопливой служанки, а от чего-то столь простого и естественного, что в стенах главного дворца давно потерялось за нагромождением обязательных утренних церемоний.       Свет, пробивавшийся сквозь узкое окно, был ещё бледным, утренним, но достаточно ярким, чтобы разглядеть скромную обстановку комнаты во всей её непритязательной ясности – потрескавшуюся местами штукатурку стен, низкий потолок с деревянными балками, потемневшими от времени, простую циновку на полу, сплетённую, судя по неровности узора, местными руками, а не привезённую искусными мастерами столицы. Ничего из этого не должно было радовать взгляд, привыкший к утончённой роскоши главного дворца, – и всё же Мерит, оглядывая эту скромность, чувствовала себя странным образом легче, чем чувствовала себя годами среди расписных стен и надушенных курильниц своего прежнего жилища.       Поднявшись с лежанки, она подошла к окну, за которым открывался вид на внутренний сад, – и вид этот, представший теперь при свете дня во всей своей неукрощённой пышности, заставил её задержать дыхание от неожиданного восхищения. То, что вчера вечером угадывалось лишь смутными очертаниями да доносившимся ароматом, теперь раскинулось перед ней во всей своей буйной, никем не сдерживаемой красоте: финиковые пальмы, поднимавшиеся куда выше садовой ограды, гранатовые деревья, усыпанные ещё зеленоватыми, но уже наливающимися плодами, густые заросли инжира, чьи широкие листья отбрасывали причудливую тень на заросшие травой дорожки, некогда, должно быть, аккуратно расчерченные, а ныне едва различимые под напором самовольно разросшейся зелени.       За соседней дверью послышался шорох, а следом – тихий стук, и в приоткрывшийся проём заглянула Кийя, ещё не до конца проснувшаяся, с заплетённой на скорую руку косой. — Ты уже не спишь? — спросила она с лёгким удивлением, окидывая взглядом комнату, будто до конца не веря, что действительно проснулась в новом, незнакомом месте, а не увидела всё это во сне. — Птицы разбудили раньше, чем я рассчитывала, — призналась Мерит с улыбкой, отступая от окна, чтобы впустить девушку внутрь. — Признаться, не самое скверное пробуждение из тех, что мне доводилось испытывать.       Кийя, подойдя к окну, тоже устремила взгляд на утопающий в зелени сад, и лицо её, до того сохранявшее следы вчерашней тревоги, впервые за долгое время смягчилось нескрываемым любопытством. — Никогда не видела столь заросшего сада, — призналась она тихо. — В нашем крыле главного дворца всякую ветку подрезали, стоило ей вырасти хоть немного сверх дозволенного. — Здесь, кажется, о подобных дозволениях никто давно не заботится, — заметила Мерит, и в голосе её прозвучало нечто, весьма похожее на удовольствие от этой мысли.       Они постояли ещё немного у окна в молчании, каждая думая о своём, покуда снаружи, из глубины коридора, не донёсся голос одной из местных служанок, оповещавшей о том, что утренняя трапеза готова и ожидает прибывших в той же трапезной, где вчера состоялся скромный ужин. — Идём вместе? — предложила Кийя, уже у двери, с той робкой надеждой, что выдавала, сколь непривычно ей было напрашиваться в чужое общество. — Идём, — согласилась Мерит просто, без лишних слов, — и в этой простоте, с какой было принято её предложение, Кийя, кажется, нашла куда больше тепла, нежели в самых пространных заверениях в дружбе.       Оставшись на мгновение одна, прежде чем последовать за девушкой, Мерит ещё раз окинула взглядом раскинувшийся за окном сад, чувствуя, как в груди её, вопреки всем обстоятельствам, приведшим её в эти скромные, обветшавшие стены, разгорается нечто, весьма похожее на робкое, но настойчивое предвкушение — предвкушение дней, которые, быть может, впервые за долгие годы будут принадлежать ей самой, а не тем расчётам и предосторожностям, которыми она прежде мерила каждый свой шаг.       Она не знала ещё, сколь скоро это хрупкое, только зарождающееся чувство свободы будет испытано на прочность, — но в то утро, вслушиваясь в птичий гомон за окном и вдыхая пряный аромат созревающих в саду плодов, она позволила себе, быть может, впервые за десять лет, просто порадоваться новому дню, не задумываясь наперёд о том, что он может ей принести.