Обряд

Тревожить ковыль — тебе — В других берегах, И золотом стыть — тебе — В высокий курган. А мне — вышивать Оливковый лен, Слезами ронять Монистовый звон. Обручью костра Навеки верна — Тебе не сестра, Тебе не жена. Мицуки встретила их, стоило им приземлиться. Она прибежала из дома, сурово глядя на сына и его супруга. Выглядела она воинственно и угрожающе. — Ах ты придурок! Я на кой-черт тебя растила? Мицуки лупасила сына грязной тряпкой, крича на весь двор, и он, морщась, вяло прикрывал себя руками. Кацуки раздраженно кривил губы и закатывал глаза на яростные атаки матери. Любопытные соседи глазели и улюлюкали, смеялись, осуждающе цокали языком, подглядывая за семейными разборками, окружив их. — Год почти не было, явился и сразу устроил тут представление! Из храма сбежал! — Да хватит уже, — прорычал Кацуки. — Я тебе покажу хватит. Я тебе покажу! Госпожа Бакугоу повернулась к Мидории. — Как дела, мальчик мой? — ее голос был удивительно ласковый, и Изуку, вздрогнув, нерешительно кивнул, улыбаясь, мол, все в порядке. Мицуки так же любезно улыбнулась ему в ответ и кинула самый строгий взгляд, какой Изуку видел, на сына, дала ему подзатыльник и пошла в сторону дома. — Хватит меня позорить уже! — кричал ей вслед Кацуки, показывая кулак. — Че смотрите? — зарычал он на хихикающих соседей. Схватив Изуку за запястье, он потащился домой, кидая на любопытствующих убийственные взгляды. Мидория, едва успевающий волочиться за ним, радостно улыбался, глядя в спину Кацуки. Они дома. **** Домашние дела захватили их с головой. Встречи с родственниками, Немури, Ураракой и ее маленькой дочкой, старостой и другими односельчанами занимали много времени, да к тому же нужна была помощь в сборе урожая. Кацуки пропадал на собраниях, рассказывая все полученные сведения. Дома он снова бывал редко, практически не уделяя внимания Изуку. Мидория не обижался: он занимался домашними делами, зверьем и урожаем, у него практически не было времени на что-то ещё. Иногда он проходил по деревне и чувствовал запах Кацуки, знал, что тот был здесь совсем недавно, и от этого становилось спокойно. А когда они случайно пересекались днём на улочках, Изуку счастливо улыбался, видя кривую ухмылку. Он засыпал над книгами, когда всадника ещё не было дома, а просыпался в общей зале, в обруче крепких рук, прижимаясь к горячему телу сильнее, глубже вдыхая запах костра и трав, пока Кацуки спит. Счастье захватывало его, накрывая с головой. Они дома, они вместе. Даже когда заняты своими делами. Кацуки так же орал и рычал, раздражался и психовал. Иногда это все же пугало, но Изуку мягко касался его плеча и спокойно, стараясь сдерживать дрожь в голосе, расспрашивал обо всем, что бесило супруга. — Ты заебал, — однажды сказал Кацуки, — я даже позлиться не могу: только начну орать, как ты приходишь, и я сразу успокаиваюсь! — Сомнительные комплименты, — пробурчал растерявшийся было Изуку. Как реагировать на подобные слова, было не ясно. Слышать от Кацуки что-то вежливое и, даже, приятное, было странно и удивительно. — Мы скоро улетаем, — послышалось Мидории. Кацуки опустил голову в его волосы, шумно вдыхая, оглаживая тело мальчишки. Тот лишь молча кивнул. От мысли о скором отлёте стало тоскливо. — Может останемся? — прошептал он в шею альфе. Кацуки напрягся. Объятия вмиг стали слишком тяжелыми, слишком давящими. Изуку поднял голову и без слов все понял. — Ты можешь остаться, — прогудел Кацуки, смотря в сторону. Голос был глухим, хрипящем, будто в горле пересохло. — А ты? — спросил мальчишка одними губами. Кацуки отрицательно покачал головой, поджав губы. Мол, не вариант, Деку, это ты тут можешь беспечно читать книжки, а мне нужно летать и рисковать жизнью. — И я думаю, что тебе действительно лучше остаться, — прохрипел Кацуки, отстраняясь. Изуку уставился на него, медленно соображая. Мысли будто ускользали, не давая возможности ухватиться. — Что ты имеешь ввиду? — промямлил Изуку, бегая глазами по лицу альфы. — То и имею, бля, — резко, но тихо сказал Кацуки, — это опасно. Очень. Я не хочу, чтобы ты летел со мной. — Да какого черта? — сорвался Мидория, сжимая кулаки. Хотелось схватить Бакугоу за бусы, проорать ему в лицо все возмущение. — Ты обещал! Я выполнил то, что ты сказал! — Я не знал, о чем говорю, — Кацуки поморщился, — я не знал, как тебе сказать это раньше. И я не хочу… — А что я хочу, ты не хотел бы узнать?! — Изуку тяжело дышал, пристально глядя на Бакугоу полными гнева глазами. От тишины после выкрика Мидории звенело в ушах. Гнев мальчишки тут же сменился волнительным испугом. Будто окаменевший, со стеклянным яростным взглядом, Кацуки прошипел что-то и вышел из дома. Никаких криков, подзатыльников и раздражённых рычаний. Кацуки даже дверью не хлопнул, а медленно прикрыл. Он просто ушёл. *** — Вот поганец, улетел без предупреждения, — заявила Мицуки с порога. Она, запыхавшись, прошла в дом, поставила корзину на стол и устало села на лавку. — И ничего не сказал даже! — качая головой, причитала она. Взглянув на Мидорию, выбежавшего ей на встречу, женщина поджала бледные губы и еще сильнее нахмурилась. — И тебе ничего не сказал? Изуку не ответил, молча опустив голову. Кацуки нарушил обещание и улетел без него. В голове не укладывалось. Сердце противно защемило в груди от обиды и злости. Пытаясь сдержать свои чувства, Изуку молча кивнул и прошел обратно в свою комнатушку. Часто моргая, он сел за стол, взял книгу и принялся читать, не понимая ни единой прочитанной строчки. Дни шли за днями, обида сменилась непониманием. Лето подходило к концу. Деревенские жители уже собрали урожай фруктов и овощей, подготавливаясь к зиме. Сладкие абрикосы они варили, сушили, гнали самогон и делали настойки. Поспевающий виноград толкли и готовили кислое пойло, делали полюбившиеся Мидории вкусняшки с орехами. Изуку попробовал и незнакомые ему ранее овощи, запеченные на огне. Занимаясь хозяйственными делами, жители будто отвлекались от задерживающихся всадников. В начале осени ни один из них так и не появился дома, вызывая беспокойство. Когда начались дожди, люди и вовсе приуныли. На улицах стало слышно только животных и шум воды. Изуку больше не мог читать — никаких новых книг не было в его доступе, да и времени стало куда меньше. Обеспокоенная за жизнь сына Мицуки слегла в постель, оставив все хозяйство на мальчишку. Жители помогали ему, чем могли, но он едва справлялся с количеством свалившейся на него работы. Забросив интересовавшее его ранее целительское дело и чтение, он пытался забыться в тяжелом труде и уходе за Мицуки. Обиды на Кацуки исчерпались, оставив только надежду и страх. Проходили годы. Без поддержки всадников в деревне не стало такого изобилия еды и специй, что было раньше. Без драконов на такой высоте стало заметно холоднее. Всем жителям приходилось много и усердно работать, чтобы накормить свои семьи. Изуку, некогда надеявшийся стать лекарем в драконьей деревне, стал забывать о лечебных свойствах трав. Книги его, долгое время никем не тронутые, покрылись слоем пыли. Он мало спал, мало ел, оставляя лучшие куски для постаревшей Мицуки. Тело его исхудало, потеряв привлекательность, а лицо обветрилось от холода и снега. Перед тем как уснуть он часто думал о «прошлой» жизни, когда у него были силы и возможности заниматься тем, что ему действительно было любо. О том, что у него была семья, что он мог стать родителем варварского ребенка, непременно мальчика, чтобы был всадником, как папа. О Кацуки он старался не думать, чтобы не было больно. Надежды практически не осталось. *** Изуку вскочил с кровати, тяжело дыша. Он быстро вышел из комнаты, громко топая по деревянному полу. Из кухни доносился шум, и он направился туда. Кацуки собирал свой потертый мешок, стоя спиной. Услышав приближающиеся шаги, он повернулся и оказался едва не сбитым с ног Мидорией. Непривычно крепкие объятия омеги удивили его и он растерянно смотрел на прижимающегося, всхлипывающего Изуку. — И что с тобой? Ни свет, ни заря встал. Иди спать, — недоверчиво буркнул Кацуки, касаясь спины супруга. — Сон дурной приснился, — хрипло прошептал Мидория ему в плечо. Изуку всхлипнул, дернулся, когда Кацуки успокаивающе, грубовато погладил его по волосам. — Что бы тебе ни приснилось — это хуйня. — Но… — Вали спать. Я еще собираю вещи. А после мы вылетаем, — Кацуки растянул губы в своем зверином оскале, — я думаю, что не честно не брать тебя. Сдохнем — так вместе, — он грубо гоготнул и отпихнул от себя мальчишку. — Вали отсюда. В смысле, спать ложись, — исправился Кацуки. — Подьем через два часа.