Обряд

Держи свою погибель при себе Не отпущу - и ты не отпускай Нет времени противиться судьбе Нет времени опять тебя искать Изуку вдруг почувствовал себя здесь неправильным, инородным. Ещё секунду назад он был легче воздуха, а сейчас вдруг ощутил свой вес, свою тяжесть. От нахлынувших ощущений он растерялся. И, чувствуя тяжелый взгляд Кацуки, беззвучно открыл рот, но слова будто застряли в горле. — Ты почему здесь? — голос Кацуки становился серьёзнее, а сам он выглядел удивлённым и, как обычно, злым. — Тебя не должно здесь быть. Неведомая сила отчаянно тянула его назад, спину жгло, и всё его тело покрылось испариной. Он не помнил, как сюда попал. Что он мог сказать? — Я… я рад тебя видеть, — промямлил он, не отрывая взгляда от Бакуго. Кацуки вдруг сглотнул, взгляд его дрогнул, а брови поднялись вверх. Всего на секунду он стал уязвимым, каким Изуку его не видел. Стоило ему произнести хоть что-то, и в груди всё сжалось. Ладонями он накрыл свои плечи, будто прячась от взгляда Кацуки. Ничего не изменилось в диком облике Бакуго. Но казалось, что они не виделись много лет. Мидория больше не мог сделать и шага, ноги не слушались его, а тело била крупная дрожь. Все его силы уходили на то, чтобы держаться прямо, не поддаться тянущей силе назад. Он мог только смотреть. Вот бы сделать ещё шаг, коснуться его горячей кожи. Алый плащ был на Кацуки, как и многочисленные ряды бус, и поясная сумка. Это казалось странным, неправильным. И вдруг Изуку вспомнил: — Твой плащ у меня, — прошептал он удивлённо. Кацуки проследил за его взглядом, горько улыбнулся уголком губ. Осознание накрыло Изуку тяжёлой волной. — Зря не носишь. Он сказал это так просто, так легко, и внутри Мидории всё похолодело. Ему нужно было что-то сделать. Этого разговора не должно быть. Надо увести Кацуки отсюда. — Тебе нужно вернуться, — отрезал, почти гаркнул Бакуго. Его взгляд прожигал, а тон не терпел препирательств. Изуку помотал головой, сжался. — Я не пойду без тебя, — голос его был слаб, Мидория дрожал, голова кружилась. — Пойдём. Мицуки ждёт нас дома, ты забыл? — Мидория протянул к нему дрожащую руку, сделал маленький шажок, истратив на это все силы, но Кацуки дёрнулся назад. — Не прикасайся ко мне. Тебе нельзя. Иди обратно. Тебя же тянет назад, уходи скорей. Уходи! Кацуки говорил быстро и уверенно, торопя, подгоняя. Но лицо его становилось всё бледнее и растеряннее. — Да куда мне идти? У меня нет дома. Ты! Ты был моим домом. Куда мне возвращаться? Куда?! — Мидория, — голос Кацуки стал серьёзнее, чем когда-либо. Он смотрел своим прожигающим, полным боли взглядом прямо ему в глаза и говорил так строго, что Изуку не смел перебивать его. — Я понимаю, как ты растерян и зол. Прости. Мне жаль, что ты оказался в такой ситуации. Прости, что я не успел ничего сказать. И я не должен был оставлять тебя там, это было безрассудно, ты мог погибнуть. Но сейчас ты попал туда, куда тебе нельзя попадать. Думаю, что из-за этого, — он поднял свою руку, к которой тянулась алая нить прямо к руке Изуку. — Это Обряд, соединяющий наши души. Помнишь? Изуку кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывают слёзы. Это совсем не то, что он хотел слышать. — Сейчас я всё закончу, и ты должен вернуться, ты понял меня? Стремительным движением Кацуки вытащил костяной нож из голенища. — Нет! Изуку крикнул надрывно, рванулся вперёд, сколько было сил. Нож прошёлся по алой, соединяющей их жизни нити, разрывая. Она исчезла, будто её никогда не существовало. Боль и сожаление на лице Кацуки сменились удивлением и испугом, когда он увидел, что Изуку коснулся кончиком пальцев до края его плаща. — Ты что натворил? Удержаться на ногах у Мидории не хватило сил, и его утянуло назад. Он не мог сопротивляться. Бессилие сдавливало его, размазывало. Отчаяние захватило его с головой, слёзы лились из глаз. Испуганное лицо Кацуки было последним, что он увидел. Пространство вокруг будто выталкивало его на огромной скорости. Он крепко сжал руки и закричал. Ворота, дома и здания в городе, деревня, леса — всё смешалось в одну картинку, прежде чем его выплюнуло в Поток. В глазах потемнело, и Изуку показалось, что он сейчас расщепится в этом золоте, исчезнет. Мысль эта принесла ему облегчение. --- Что-то пошло не так. Ещё мгновение назад он едва удерживал натянутую до предела нить, скрипел зубами от напряжения и чувствовал, как течёт кровь по губе и подбородку, как вдруг его отбросило ударной волной, но он смог удержаться на ногах. Красная нить всё ещё была в его руках, когда Мидория влетел в него, окончательно сбивая с ног. Шото поймал его, бессознательного, мокрого, прокатился кубарем с ним, прежде чем смог остановиться. Он не верил в успех даже сейчас, держа мальчишку в руках. Грудь его тяжело поднималась от каждого вздоха, он чувствовал себя обессиленно. Что-то пошло не так. Слишком резко, слишком быстро, стремительно. Так, как не должно было быть. Он начал чеканить молитву тихо, одними губами, но этого было достаточно. Тело Мидории, лежащее на нём, начало растворяться, а нить в руке исчезла, будто её никогда и не было. Шото встал, качнувшись. У него получилось. Это безумие. Но у него получилось. Во что это выльется его телу, он боялся даже представить, но в эту секунду он чувствовал себя едва ли не всемогущим. Когда он открыл глаза, костёр ещё горел. Бледное, испуганное лицо лекаря просияло, когда тот понял, что его принц пришёл в себя. Он бросился хлопотать над ним, мазать щеку обезболивающей мазью, и Тодороки не сопротивлялся. Когда лекарь вдруг потянулся к дурманящим благовониям, чтобы уменьшить боль, Шото отмахнулся. Он слушал его отчёт о проделанной за это время работе сквозь туман в голове, пытаясь сосредоточиться. Он слушал и чувствовал обжигающую острую боль и нестерпимый зуд от проклятья, мучительно медленно сжиравшего его кожу. --- Каждая мышца в теле Мидории отзывалась слабостью, как после затяжной и тяжёлой болезни, отчего из груди вырвался глухой стон. Этот звук едва не затерялся в скрипе колёс кареты и гуле голосов, которые тут же умолкли. Изуку шевельнул шеей и поднял веки. Трясущийся потолок тут же поплыл, яркий свет ударил по глазам, и он снова простонал. Кто-то говорил рядом, но слов было не разобрать, в ушах гудело. Он почувствовал запах горящих трав и отключился. Когда он смог окончательно прийти в себя и открыть глаза, была глубокая ночь. Ему понадобилось около получаса, чтобы взгляд смог сфокусироваться и сквозь шум в голове появились хоть какие-то мысли. В голове всплывали образы последних дней. Событий было так много, и он никак не мог разобраться, где он. Не сошёл ли он с ума. Мысли были медленными, тягучими, даже моргать было тяжело. Он попытался поднять руку, но только застонал от боли. Окинув конечности взглядом, он увидел, что всё туго забинтовано. Задать вопросы было некому, и он, сглотнув вязкую слюну, облизав пересохшие губы, снова закрыл глаза. Воспоминания проявлялись яркими вспышками. Боль, разрывающая его тело, и ощущение невероятной лёгкости после. И Кацуки, конечно. Его физическое состояние было полным отражением духовного. Осознание смерти Кацуки придавило к дивану, размазало, растрепало. Мидория понимал, что должен был исчезнуть после того, что с ним произошло, но вот он здесь. Он жив, но что дальше? В глазах защипало, и он почувствовал, как слеза катится по виску, затекая в ухо. Мидория даже не понял, когда карета остановилась. Дверь кареты открылась, и Изуку увидел принца, устало рухнувшего на широкое сиденье. Он положил голову на подушку и только тогда заметил, что глаза Мидории открыты. Его лицо осталось бесстрастным. Какое-то время они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. От Изуку не скрылось, каким измождённым выглядел Его Высочество. Он приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, но получилось лишь выдавить из себя шипение. Шото, однако, понял его. — Ты был без сознания три дня, — ответил он. От звука его голоса в голове Мидории будто завибрировало, закружилось. Он говорил тихо, но даже это казалось слишком громким. — На остальное отвечу завтра, — Шото закрыл глаза и уснул, не дожидаясь ответа. Казалось, он просто отключился. Изуку взглянул на спящего человека напротив, перевёл взгляд на ночное небо. Звёзд не было. Карета тронулась. Какие вопросы он мог задать? Гул в голове смешивался с болью, не давая мыслям задержаться, оформиться. Что спрашивать? Надо ли ему что-то знать? Я жив. А что дальше?