Там, где мост перекинут верно

В комнате было душно. Потолок будто нависал ниже обычного, а воздух казался затхлым. Римус сидел на кровати, свесив ноги на пол, и медленно тёр ладони о колени, стараясь разогнать затёкшее чувство в пальцах. Солнце уже садилось, и сквозь окна тянулись длинные лучи закатного света, пересекающие столешницу и стены. Тени от мебели, искаженные под углом, вытягивались, создавая иллюзию, что они живут своей собственной, причудливой жизнью. Тело ныло уже пару дней, но к сегодняшнему вечеру ломота стала невыносимой. Суставы, казалось, зажали в тиски, а мышцы гудели под кожей, словно их настырно натягивали на кости. Ощущение было знакомое, противное в своей неизбежности, как звон будильника перед неприятным делом: знаешь, что случится, и всё равно каждый раз застигает врасплох. Он поднял голову. На прикроватной тумбе лежала аккуратно сложенная одежда: старая, мятая рубашка, и штаны, которые не жалко порвать. Рядом тускло блестела застёжка сумки. Внутри: склянка с успокоительным от мадам Помфри, запасные вещи и несколько бинтов. Привычный набор. Мысли почти не задерживались ни на чём долго. Скользнули было к вчерашнему разговору со Снейпом после ЗОТИ — и сразу вернулись обратно в тело. С тех пор они со слизеринцем не пересекались, если не считать случайных взглядов в Большом зале. Да и, честно говоря, сегодня Римус был слишком занят попытками удерживать себя в вертикальном положении, чтобы думать еще и об этом. Он услышал шаги на лестнице заранее — и через секунд пять скрипнула дверь. Сириус вошёл без стука, как обычно, а в руке держал надкусанное яблоко. Выглядел спокойно и небрежно, но Римус все равно заметил сосредоточенность, что просыпалась в друге перед полнолуниями. Когда тот заранее готовился к тому, как быть рядом и что делать, даже если сам не мог скрыть беспокойства. — Готов? — спросил он, окинув взглядом комнату. Римус медленно кивнул. Он немного приподнялся, но снова ощутил, как мышцы сопротивляются, точно он пытается встать с земли, покрытой шипами. Сириус посмотрел на него внимательнее, вызывая невольное смущение. — Всё будет нормально, — сказал тот с лёгкой улыбкой. — Мы рядом, как всегда. Римус коротко кивнул ещё раз. Почувствовал, как в животе всё тревожно скрутилось, но в следующий момент отпустило. Они знали, что делать. Все они. Это всего-навсего очередное полнолуние — просто первое в этом учебном году. Первое всегда казалось немного более пугающим, но это пройдёт. Ему вообще повезло, что цикл выпал на выходные, так еще и ближе к концу сентября. К тому же, он не один — значит, должно быть даже легче, чем летом. И действительно: немного полегчало, даже просто от слов Сириуса. Немного проще сделать вдох. Они рядом. По крайней мере, до конца этого года. — Готов, — уже более уверенно сказал Римус. — И… спасибо. Сириус ухмыльнулся, как бы глубоко оскорбившись самой идеей благодарности между ними. — Мунни, это тебе спасибо, — нарочито весело отозвался он. — На таких вечеринках под луной с кем бы мы ещё побывали? Римус улыбнулся в ответ, на этот раз без усилия, и ещё раз утвердительно кивнул. Всё верно. Просто «вечеринка под луной». С таким же похмельем — но совсем не страшная. Он подхватил сумку, закинув её на плечо. Рецепторы на миг оплело слабым аптечным шлейфом зелий. Внизу уже ждали остальные. Впереди была ночь, которую нужно просто пережить. Без истерик. Без соплей. Как обычно.

***

В комнате стояла густая тьма, пропитанная тусклым дыханием сна. Пахло пылью, людьми и прогорклыми остатками зелья от кашля, которое Эйвери пролил дня два назад, но так и не убрал. Северус лежал на спине, а его взгляд бессознательно скользил по балдахину. Ткань была тёмной, и, казалось, готовилась сжать его, не оставив пространства для вдоха. Противная тревога скреблась под кожей, как зуд, который невозможно унять, да ещё и с добавлением странной боли в грудной клетке, которая не отпускала. Пульс будто бы сбился с ритма, под ребрами ворочалась тяжесть, и ни мысли, ни чувства не давали покоя. Внутри бушевала ярость, необъяснимая... подавленность? Он стиснул челюсти. Это не его. Уже неделю — с того злосчастного заклинания — он ощущал за спиной вторую тень. Чужие эмоции, проникающие в сознание так же легко, как осенний ветер под мантию. Большую часть времени он мог их игнорировать: бесконечную тревогу, осторожность, отвращение к себе, или что там входит в набор "самых храбрых". Но сейчас... Сейчас было иначе. Что-то сгущалось и давило так сильно, что, казалось, можно протянуть руку и потрогать. Давление в груди, в животе и руках — они становилось всё сильнее, и он уже не мог их игнорировать. Холодный страх полз по спине, проникая под кожу, как замедленный яд. Проклятый гриффиндорец, — промелькнула привычная, едкая мысль. Лопатки под одеялом напрягались. Он чувствовал: что бы там ни происходило, Люпин был на грани. Не просто "в обычной своей депрессии", а там, где рушится последняя несчастная опора. И Северус... не мог это не чувствовать. Он был связан с этим. Буквально. На секунду он задумался. Что если гриффиндорец решил завершить свою неудачную попытку полетать с карниза совятни? Что если это последние эмоции перед тем, как его тело ударится о камни? Он задержал дыхание, пытаясь представить картину — но потом резко выдохнул. Ну и прекрасно. Может быть, тогда эта идиотская связь наконец-то оборвётся, а бесконечный внутренний шум, который не давал ему покоя, замолкнет. От этой мысли он даже мог бы улыбнуться. Но не улыбнулся. В комнате было тихо. Уилкис похрапывал, Эйвери что-то неразборчиво бормотал, ворочаясь на соседней койке. Слышались глубокие вздохи и шорохи одеял, нарушающие безмолвную гармонию сна. И только он, как придурок, лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в удары собственного сердца. Блядь. Мысли о Люпине, стоящем на карнизе, не отпускали. Он знал, что не должен этим заниматься. Не должен даже думать об этом. Знал, что это не его проблема, но почему-то не мог «выключить» это чувство — разрывающую напряжённость. Не выдержав, он резко сел, точно матрас пнул его в спину. Вскинул ноги с кровати, не обращая внимания на шум, который мог разбудить других — тело, казалось, действовало отдельно от разума. Если этот идиот опять стоит на карнизе, я сам его столкну, — злобно подумал он, с усилием натягивая мантию. И благополучно проигнорировал более очевидную мысль, что прокралась в сознание, оставшись незамеченной: он поднимается среди ночи только затем, чтобы убедиться, что Люпин жив. Бесшумной тенью он выскользнул из гостиной, стараясь никого не разбудить и случайно не наткнуться на нежеланных свидетелей его вылазки. Подземелья встретили приглушённым светом и ледяным сквозняком. Он шёл быстро, чувствуя, как под кожей дрожит нечто чужое, настырное и тошнотворное, словно вместе с собой он тащил за спиной призрак. И если бы кто-нибудь сейчас спросил, зачем он туда идёт — он бы соврал. Легко и без запинки. Потому что и сам не знал честный ответ. Коридоры были пусты. Дежурные уже ушли в спальни, Филч, скорее всего, тоже. Он двигался знакомым путем, почти не смотря вокруг, погружённый в мысли. За последнюю неделю Люпин стал их постоянным обитателем. Северус понимал, что с тем не всё в порядке — и раньше догадывался, а теперь убедился. Ничего удивительного. Воспоминания, невольным свидетелем которых он стал, были сплошной вереницей боли, страхов, постоянного ожидания худшего. И самое отвратительное — жалкая стайка друзей, служившая тому единственным якорем. Северус с отвращением отталкивал от себя это знание, но оно всё равно оставалось — мерзким осадком, с запахом плесени, в глубине. Он не хотел знать об этом. Не хотел видеть никого из них "с хорошей стороны". Не хотел понимать. Ему было достаточно того, что Люпин поселился по соседству с его сознанием. После той ночи связь никуда не исчезла. Наоборот — укоренилась. Теперь он с неприятной регулярностью ощущал не только грубые всплески эмоций, но и тонкие колебания настроения гриффиндорца. Осторожность, неловкие попытки держать лицо, иногда что-то похожее на... сочувствие? Он не собирался вникать. Не собирался тратить на это ни времени, ни сил. Если окклюменция не поможет — он лично придушит Люпина. Или себя. Он ускорил шаг, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Не страх — раздражение. И если он сейчас идёт в совятню — то исключительно, чтобы убедиться, что этот кретин не стоит на карнизе, и наконец нормально поспать. Ничего больше. С этими мыслями он пересёк тёмный вестибюль и вышел на каменные ступени, ведущие из замка. На улице тело обдало влажным холодом. Камень под ногами был скользким, воздух пах мокрой землёй и прелыми листьями. Вдалеке, в зарослях у стены, крякнула ночная птица. Небо было чистым: тусклые звёзды расползались над башнями, а луна висела низко, заливая двор ярким светом. Северус сунул руки в карманы и зашагал быстрее, чувствуя, как холод пробирается под лёгкую ткань. Он хотел бы не думать. Хотел бы просто дойти до совятни, мельком убедившись, что Люпин где-нибудь внутри греется о стенку, и вернуться в постель. Но мысли сами ползли в голову, цепляясь друг за друга, пока он щурился на дорогу, стараясь не поскользнуться. Всё это — тревога и ночная вылазка — казалось ему фарсом. И всё же он шёл. Потому что стоило только представить себе ухмыляющуюся морду Поттера или Блэка в траурных выражениях, становилось почему-то ещё противнее. Идиот. Мог бы хотя бы держать свои припадки при себе, не размахивая ими на весь Хогвартс. Хотя, возможно, кроме Северуса их так никто и не заметил. Он бы сам не отказался иметь привилегию сладкого неведенья и уже тысячу раз проклял себя за то, что вообще пошел в совятню в тот злополучный день. Неподалёку под навесом у теплиц раздался шорох. Северус напряжённо вслушался, но это был, кажется, просто ветер, гоняющий пожухлую листву. Он свернул к тропинке, ведущей к совятне, и вскоре башня тёмным пятном выросла впереди, уткнувшись в небо. Внутри она встретила его привычным запахом перьев, сырости и гнили. Среди жердей и потолочных балок шуршали крыльями совы, но в остальном царило безмолвие. Он поднялся на верхнюю площадку. Быстро окинул взглядом помещение — пусто. Северус даже прошёл вперёд, к самому окну, где свет отражался в тонкой пленке воды, оставшейся на карнизе после дневного дождя. Снаружи не было ни одного движения. Его взгляд проскользил по валунам, но никакой фигуры среди них не мелькнуло. Внизу не лежало изломанного тела. Северус вздохнул, сам не понимая — раздраженно или облегченно — и поднял взгляд. Глаза зацепились за луну: полную, яркую и весомую. Казалось, её тяжесть была ощутима, а каждый луч пронзал ночь. На несколько секунд он тупо уставился в этот светлый круг, не осознавая, почему завис, но уже понимая — что-то… он упустил. И вдруг очевидная мысль, как пощёчина, пронзила череп: Идиот! Настоящий идиот здесь — он сам. Мог бы догадаться сразу. Но нет, он слишком долго размышлял о том, что вовсе не имело смысла. Яркий свет, заливающий двор, странный набор эмоций посреди ночи. Если бы он хоть немного смотрел по сторонам, всё стало бы очевидно. Дело не в отчаянной попытке самоубийства. Сегодня полнолуние. Северус невольно задумался. Если эти жалкие, искажённые остатки ощущений, пробивающиеся через странную связь, довели его до такого состояния — то что тогда испытывал сам оборотень? Жуткую, привычную агонию, вперемешку с лихорадочной борьбой за остатки человечности и контроля?… Отлично. Теперь, в придачу ко всему, он еще и не мог отделаться от мысли, что состояние Люпина сейчас было гораздо хуже, чем он мог себе даже представить. Он нахмурился, а кулаки в карманах стиснулись крепче. Отступил от окна. Резко выдохнул. Настроение было мерзким. Ощущение чужой боли под кожей никуда не делось, а раздражение только усилилось — на Люпина, себя и весь этот проклятый год, который словно притягивал к нему нелепые события. Стоять в совятне больше не имело смысла. Он бросил последний взгляд на яркий лунный диск, развернулся и направился обратно к замку. Спустя всего несколько мгновений его мысли снова вернулись на привычную колею. С чего бы ему вообще сочувствовать гриффиндорцу? Почему это его касается? Всё это было не его делом! Он должен просто прекратить это, отрезав мост любым способом. Но нет. Конечно, нет. Это было бы слишком просто. Теперь он вынужден рассчитывать на маловероятный успех окклюменции, возможно, совершенно бесполезной в данном случае. Просто превосходно. Он прошёл по знакомым коридорам, один за другим обходя повороты. Весь обратный путь внутренности пытались игнорировать то и дело раздававшийся крик, почти что вой, из-за двери с другой стороны моста. Но чем больше он старался его заглушить, тем больше тот лез в голову, заполняя всё пространство. В подземелья он вернулся задолго до рассвета, но заснуть так и не смог. Веки слипались, мысли путались, но стоило закрыть глаза, как подступала боль и тревога, исходящая не от него. И даже когда полночь давно прошла, а первый свет начал касаться горизонта, Северус всё ещё не знал, как избавиться от этого ощущения. И от этого хотелось выть не меньше, чем той несчастной твари за стенами школы.

***

В Большом зале царил обычный утренний балаган: ученики разговаривали, сотрясая воздух шумными темами. Звучали глупые шутки и разговоры о выходных, но всё это казалось далёким и чуждым. Северус сидел за столом, едва касаясь еды — потому что мысленно был крайне далеко от своей тарелки. Люпин по-прежнему не появился. Уже третий день, если считать сегодня. Это было странно, учитывая его привычку быть на виду, несмотря на свою… проблему. За всё время, что он знал тайну гриффиндорца, тот всегда оказывался в Большом зале на следующий день после полнолуния, каким бы измотанным ни был — чтобы не вызывать подозрений. И вот теперь… ничего. Северус пытался отогнать мысли о том, что его отсутствие что-то значит и как-то влияет на него самого. Но чем больше он старался отстраниться, тем ярче и явственнее становилось его странное беспокойство. Противно осознавать, но он уже привык к странному ощущению чужого присутствия где-то рядом, даже в самой гуще школьных событий. Он пытался найти его отсуствию рациональное объяснение. Всё выходные он не видел гриффиндорца. Возможно, тот всё ещё "отходил" от превращения: ломота в костях, головная боль, усталость. В конце концов, он не обязан покидать свою комнату до начала занятий. И, да, это было бы нормально, если бы не одно "но". Он чувствовал, как на "мосту" — в их непрошенной связи — возникали новые, будто не относящиеся к остаточной агонии эмоции. Не легче, а… другие. Он снова ощутил это, как только закрыл глаза — мерзкую, стыдливую тревогу. Может быть, что-то на этот раз пошло не так? Что-то случилось? Как бы он ни хотел подавить дурацкое любопытство, всё равно хотелось получить ответы. Он стиснул зубы и отложил ложку. Сука. Ну не мог он избавиться от мысли, что с Люпином, наверное, что-то произошло. Словно его отсутствие в Большом зале по утрам стало невыносимо громким, а само его пустое место было вызовом. Он сделал глоток чая, ощущая, как слишком горячая жидкость обжигает язык и горло. Снова вернул взгляд на порцию овсянки — но есть не хотелось. Всё было противно. По привычке, он следил за происходящим вокруг, собирая в кучу моменты, мелькавшие на периферии внимания. Люди, разговоры. Всё это в какой-то момент слилось в одно общее недовольство, что так и не отпускало его. Где шляется этот оборотень-суицидник, в конце концов? И тут, словно в ответ на его мысленный вопрос, тот наконец появился. Северус поднял взгляд, когда двери распахнулись, а он почувствовал знакомую вибрацию внутри сознания. Люпин вошёл. Северус невольно прищурился. Несмотря на привычную внешнюю утомленность после полнолуния, сегодня гриффиндорец выглядел… иначе. Шаг был неуверенным, а взгляд избегал прямого контакта. Казалось, он витает в своем собственном мире, отстранённый от всего. Примерно так же тот выглядел после злополучной первой встречи в совятне. Северус почувствовал, как внутри, несмотря на всю решимость не думать об этом, снова возникла дурацкая тревога. Это было нелепо, но Люпин сейчас был куда заметнее, чем должен был бы быть. Чужое отсутствие — неестественное присутствие, не оставляющее его. Несколько секунд он следил за тем, как тот, не поднимая головы, направляется к своему столу. И поспешно вернул внимание к тарелке. Прекрасно. Теперь он, как полоумный, пялится на Люпина точно так же, как тот пялился на него несколько недель назад. Осознание было чересчур унизительным, чтобы задерживаться на нём, но отрицать очевидное уже не имело смысла. Не твоя проблема, — напомнил он себе, в очередной раз предательски скользнув взглядом по гриффиндорцу. Теперь тот опустился на скамью рядом с друзьями с каким-то странным видом, будто забыл, как правильно сидеть. Северус сжал челюсть. Нет, так больше продолжаться не может. Он не станет сверлить кого-либо глазами в поисках непонятно чего. Ему нужно наконец овладеть окклюменцией. Выкинуть чужое сознание из головы. Положить конец всей этой абсурдной череде событий. Он выдохнул. Сосредоточился. Взгляд на Люпине стал жёстким, а намерение обрело форму, как вода под усиливающимся давлением. Он вышел на "мост", зная, что это может быть опасно — каждый раз, стоило подойти ближе, он сам же был уязвим. Но в этот момент было плевать. Он сразу ощутил, как нечто инородное проскользнуло на периферии сознания. Эмоции Люпина... они были похожи на разрывы в ткани реальности: сдержанные, но болезненно явные. Страх. Стыд. Но странный стыд, больше похожий на… тревожное ожидание чего-то. Северус с усилием отмахнулся от накативших ощущений и сосредоточился на передаче сообщения. (Сегодня вечером в совятне. Окклюменция) На другом конце зала Люпин вздрогнул, словно его ударили по голове. Сообщение, очевидно, было получено — но ответа не последовало. И это раздражало. Ему хотелось мысленно пнуть того поглубже, чтобы поторопить, но растерянный вид гриффиндорца... мешал. Северус сдержался и добавил: (Если ты… в состоянии) Он затаил дыхание, напряжённо вслушиваясь в ответ. На миг показалось, что тот просто проигнорирует его, но затем, после долгой ментальной паузы, ощутил движение мысли — неувернное, будто тот боялся даже в уме произнести это слишком громко: (В состоянии) Два слова. Без деталей и уточнений, но этого было достаточно. Северус резко оборвал связь, едва не захлопнув "дверь" с размаху. Любое дальнейшее пребывание на "мосту" сейчас было бы ошибкой. Слишком много ненужного он уже увидел. И почувствовал. Он опустил взгляд на тарелку, на которой давно уже все остыло, и усилием воли вернул себе привычную маску холодного безразличия. Сегодня вечером. Совятня. Окклюменция. И, возможно, ответы.

***

По пути он почти никого не встретил. Время, когда ученики, уставшие и пресыщенные занятиями, сливались в потоках к своим гостиным, давно прошло. Теперь замок дышал приглушённо, в полусонном забытьи. И всё же Северус шагал осторожно, привычно втягиваясь в стены и сворачивая в боковые проходы прежде, чем кто-либо мог его заметить. Когда он достиг совятни, его встретил привычный холод. Лёгкий ветер гулял под куполом, заставляя перья в гнёздах шевелиться. Сов было мало. Большинство из них спали, втянув головы в крылья, несколько — настороженно следили за ним янтарными, яркими глазами. Он медленно обошёл помещение, проверяя закоулки. Никого: ветер, тени и молчаливое ожидание. От стены отделился нужный ему кусок кладки, и, в ответ на беззвучное заклинание, выступила узкая лестница, ведущая к люку. Северус поднялся, на ходу активируя наложенные охранные чары. Одно движение — и место бы скрылось, растворившись в иллюзии затхлого чердака. Наверху было тепло, как и положено. Всегда было, даже сейчас, в хрупком межвременье между вечером и ночью. Он молча пересёк комнату и остановился у столика. Подушечками провёл по краю, проверяя, закреплены ли охранные печати на внешнем контуре. Подошёл к стеллажу, руки на мгновение коснулись книг, не открывая. Всё было на месте. Он вытащил из кармана палочку, взвесив её в ладони, и — когда взгляд задержался на потёртом ковре под креслами — мысли сами невольно вернулись к прошлой "тренировке". К тому, как Люпин сидел напротив, сосредоточенный до дрожи в пальцах, и как всё — абсолютно всё — шло не так. Он вспомнил, как тот пытался захватить и контролировать "мост" с робкой решимостью. Щиты, выставленные при таком напоре, вышли бы как весенний лёд, неспособный удержать даже одного человека, и... окклюменция, конечно же, не работала. Северус едва удерживался тогда от яростных замечаний. Впрочем, винить нужно было обоих. Он сам тоже не рисковал по-настоящему атаковать: чужие мысли всё ещё оставались слишком опасными и... личными. Что ж, ещё один провал в длинной череде провалов… Пальцы ослабли, на миг поддавшись фрустрации — и сжались на рукояти палочки сильнее. Нет. Сегодня должно быть иначе. Связь становилась слишком… навязчивой. Ее необходимо было прервать. Он медленно опустился в одно из кресел, в полуобороте от входа. Всё как всегда. Ждать осталось недолго, но чем сильнее приближалось время появления гриффиндоца, тем настойчивее становились желание узнать, что происходило с ним все выходные. Зачем он избегал людей? Но Северус заставил себя опомниться. Всё это не касалось его. И он не хотел давать ни единого намёка Люпину, что всё это хоть как-то его волновало. Он не был заинтересован. И не собирался быть. Секунды тянулись, он продолжал неподвижно сидеть в кресле, а взгляд застыл на тускло горящей магической свече на столике. В голове всё было по-прежнему: холодный расчёт, отстранённость… Но что-то поменялось. Он почувствовал привычное подёргивание в самом центре черепа, прежде, чем гриффиндорец успел постучаться в связь. Коснулся палочкой стены, активируя заклинание, и каменная кладка вздрогнула, со скрежетом открывая вход. Люпин начал подниматься по лестнице. Его шаги звучали медленно и неуверенно, и в голове Северуса мелькнуло, как этот человек… не способен расслабиться. Не способен быть лёгким, как бы ни пытался таким казаться. Но всё это — мимолётные мысли. Обычное наблюдение. К тому же, ему ли кого-то за это осуждать. Вскоре "гость" вошёл. Фигура застыла на пороге, будто сомневаясь, стоит ли вступать в чужое пространство, а взгляд, направленный в его сторону, насторожено застыл. Это нервировало. Но Северус не пошевелился. Мог бы оставить Люпина в этом состоянии, заставив его почувствовать всю нелепость повисшего молчания, но… внезапно нечто внутри заставило его действовать. — Приглашения ждёшь? — бросил он с предательским оттенком нетерпения. Гриффиндорец ничего не ответил. Медленно шагнул по направлению к креслу и тоже присел полубоком, оставляя между ними негласную дистанцию, что всегда существовала. Северус не мог сдержать мысль, что всё это напоминает его собственные ощущения. Казалось, он и сам чувствовал ту же нерешительность, когда дело доходило до этих странных встреч. Странно, но… Он внутренне дал себе подзатыльник. Нет, хватит всяких неуместных сравнений. Они ведь не просто так встретились, правда? Люпин, очевидно, не собирался начинать разговор. Отлично. Так будет даже быстрее. — Нам нужно поработать с окклюменцией. Хотя... — он на секунду замолчал, подбирая формулироку, — возможно, нам стоит подумать, как сделать её более... эффективной. И замолчал в ожидании какой-нибудь реакции или ответа. Их не последовало. Люпин сидел неподвижно, а на «мосту» зашевелилась все та же странная, затаённая тревога. И вдруг тот неожиданно… задал вопрос: — Ты чувствовал… что-либо? — негромко произнёс он. — Во время полнолуния? Через мост? На мгновение привычная стойкость дала сбой. Северус остро ощутил, как чужое сознание нервно тянет себя внутрь, сдерживая даже мимолетный взгляд. И это... напрягало. Но он постарался не позволить себе слишком яркой реакции. — Это не твоё дело, Люпин. Не в этом контексте, по крайней мере. И снова посмотрел на гриффиндорца. Наблюдал, как тот замирает, лицо слегка бледнеет, а брови сходятся на переносице. В нем чувствовалось сомнение. — Вполне справедливое сомнение, — подсказал ехидный внутренний голос, прежде чем он полностью его заглушил. В черепе снова скользнули незваные вопросы, которые он пытался игнорировать все эти дни. Честное слово, ему хотелось дать себе по лицу за это навязчивое… любопытство. Он заставил себя повернуться в сторону гриффиндорца. Расслабил тело, но не разум. Всё, что нужно — это дистанция. — И я же говорил тебе: никаких неуместных вопросов во время "занятий", — добавил с нарочитой усмешкой. Люпин, казалось, сжался ещё сильнее. Руки неуверенно двинулись по коленям, но, в конце концов, он парировал: — Знаешь, я ведь тоже «сижу в твоей голове», если ты не забыл. Так что я повторюсь, — проговорил тот твёрже. — Чувствовал ли ты что-нибудь? Во время полнолуния? Через мост? Северус слегка сместился в кресле, а внутри всё разом перекосилось. Он не хотел отвечать, но тупая нервозность, словно сам вопрос был для него личным, всколыхнула враждебность и слова вылетели сами: — Чёрт возьми, Люпин, если ты спрашиваешь, потерял ли я из-за тебя ночь сна, то да, потерял. Но к чему эта информация? — бросил он, не в силах задушить вспышку. — Кажется, твой интерес к моему режиму не был столь велик, раз ты, похоже, и носа не высовывал все эти выходные. И мгновенно ощутил, как выплеск, что он до последнего избегал, слишком громко прозвучал. А, возможно, и почувствовался. Он задержал дыхание, избегая смотреть на Люпина, надеясь, что промах останется незамеченным. Хотя внутренний голос уже шептал: поздно. — Я не появлялся… потому что не знал, какая будет реакция, — выдал гриффиндорец с явным усилием над собой. — Ты, знаешь ли… никогда не отличался сдержанным радушием. Тот ощутимо замялся, прикрыл глаза, вдохнул — но все же продолжил: — И, если ты действительно почувствовал достаточно... чтобы сложить полную картину. О том, кто я. О том, насколько я... Я, — лёгкая усмешка скользнула по губам, но тут же погасла. — Мне не хотелось давать тебе ещё больше поводов для выводов. Любых. Северус моргнул. Застыл на несколько секунд, пытаясь понять, что только что услышал. В голове зазвенело пустое эхо, пока он не смог собрать мысли в хоть сколько-то связное суждение: Чего..? Он был готов ко многому: к остаточной от превращения агонии, агрессии, к тому, в конце концов, что Люпин растерзал какого-нибудь невинного первокурсника. Но мысль о том, что всё это время тот сидел у себя в комнате, терзаемый страхом перед его — перед его — мнением, выходила за пределы не только ожиданий, но и здравого смысла. — Ты… — медленно протянул он, чувствуя, как на языке вертится нечто совершенно несерьёзное. — Люпин, ты... окончательно умом тронулся? Ты всерьёз хочешь сказать, что всё, что я… что я чувствовал в твоей голове эти дни — из-за меня? Изумлённый, нервный смешок вырвался наружу, но вскоре даже он затих, словно сказанное было просто… странным. Северус едва осмеливался смотреть на собеседника, но краем глаза заметил, как у того напрягаются плечи. — Нет. Это слишком, — он встал и направился к шкафу в дальнем углу комнаты, с неверием продолжая на ходу. — Просто… слишком. Руки действовали механически: он извлёк бутылку огневиски из шкафа, не давая себе времени на раздумья. Быстрым, решительным жестом откупорил, вливая в стакан тёмную жидкость, в надежде, что немного алкоголя сможет унять странное чувство в груди. Но, когда наполнил бокал, взгляд снова невольно обратился к гриффиндорцу — тот сидел чуть ссутулившись, с застывшим выражением лица. И после этого кто посмеет утверждать, что я не отличаюсь “сдержанным радушием”? – с горькой усмешкой подумал он, вытаскивая и наполняя второй бокал. Вернувшись к столу, он аккуратно поставил напиток так, чтобы тот мог легко его достать. — На всякий случай, — подчёркнуто нейтрально сказал он. И, сев обратно в кресло и устроив бокал в ладонях, принял позу терпеливого ожидания. Молчание тянулось мучительно долго, и Северус уже готов был отвести взгляд — но Люпин, наконец, заговорил: — Подожди… — начал тот, прищурившись. — Ты… ты беспокоился? О том, что меня не было в выходные. Во рту пересохло, вдох застрял в горле. Он попытался отмахнуться от ощущения, но расслабиться не получилось. Вопрос не был совершенно неожиданным — Северус знал, что его вспышка была слишком необдуманной, и всё же... ответить было нечего. — Ты ведь не просто так сказал это, не так ли? — продолжил тот, и в тоне появилась нотка самодовольного осознания. Северус почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжали стекло. — Беспокойство, Снейп… кто бы мог подумать. Блядство. Ситуация была патовая. Необходимо было как-то разубедить гриффиндорца в его... ошибочных суждениях. Но слова не шли. Нужно было хотя бы сдержаться и не сказать лишнего. Отдав себе приказ, он молча сделал глоток, а затем снова зафиксировал взгляд на собеседнике. — Ты ведь не думаешь, что я за тобой следил, правда? — ответил подчёркнуто язвительно. — Неужели ты действительно полагаешь, что меня беспокоит, что ты, как и все остальные, нуждаешься в выходных, чтобы "отдохнуть"? Он небрежно пожал плечами, словно весь разговор был для него не более чем досадной помехой. — Разумеется, я заметил твоё отсутствие из-за проклятой связи, — продолжил он, выдержав паузу и машинально поправив рукав мантии. — Но не переживай, это не значит, что я стал твоим личным сторожем. Он наблюдал за реакцией, надеясь, что слова звучат убедительно. По крайней мере, он старался, чтобы так и было. В сущности — это то, что он должен был ответить честно. Если бы не был придурком, который действительно почти что следил за гриффиндорцем все выходные. Точнее, за его отсутствием. Глаза напротив продолжали наблюдать, и Северус почувствовал, как его пытаются раскусить. С зубным треском. С каждой секундой становилось всё труднее сохранять спокойствие, но, наконец, Люпин ответил: — Хорошо, раз ты так говоришь… — протянул тот спокойно, но ощущалось как усмешка, — видимо, показалось. Блядь. Не убедил. Ну конечно. Пара пустых слов, и всё рушится. Внутри закипала злость, но он сдержался и внешне лишь сдержанно уточнил: — Тогда, раз все вопросы улажены, может, наконец займемся окклюменцией? Люпин кивнул, не добавляя ни слова. Северуса это устраивало. Точнее, он делал вид, что устраивало. Всё, что нужно — поскорее закрыть тему и поставить точку. Он откинулся назад, давая себе сигнал вернуться в привычную позицию. — Сегодня попробуем сделать шаг вперёд, — начал вновь, отставляя бокал на столик. — Чтобы держать защиту, нам нужно научиться отражать попытку контакта. Иными словами, перехватывать контроль. Тон был выбран намеренно отстранённым, но Люпин, к несчастью, казалось, слушал так внимательно, что мог уловить даже мысли, не произнесённые вслух. — То есть… мы будем имитировать легилименцию "нападением"? — уточнил он с беспокойством в голосе. — Но... без реального вторжения? — Да, именно так, — спокойно ответил Северус. — Иначе мы рискуем застрять на этом этапе ещё на месяц. Просто попробуем… немного сильнее. Решение казалось разумными — и было таковым, честно говоря — но интуиция отчаянно сопротивлялась. Позволять себе или гриффиндорцу заходить дальше установленных границ не хотелось, но альтернатива — бесконечное топтание на месте — казалась ещё более отвратительной. Люпин, кажется, хотел что-то уточнить. Глаза неуверенно прищурились, губы дрогнули — но пережумал. Вместо этого раздался тихий ответ на выдохе: — Хорошо. Тогда я попробую начать. Взгляд гриффиндорца задержался на его лице, как бы ища подтверждение правильности принятого решения. Но Северус, не давая им обоим — а особенно, себе — времени на сомнения, уже закрывал глаза и позволял вниманию утечь внутрь — туда, где их умы уже не раз пересекались. Через мгновение он снова оказался на мосту. Они стояли друг напротив друга, и на этот раз Люпин не застыл. Он двинулся вперёд неуверенно — но шаг был. Северус ждал. Готовился к попытке вторжения, чтобы ее отразить. Он разрешал это, позволяя подойти ближе, но... ничего не происходило. "Противник" не нападал. Остановился на полпути, словно лишь заглядывая по ту сторону моста, а израненный остров за его спиной казался ближе, чем он сам. — Ты опять отступаешь, — вырвалось у Северуса с раздражением. — Так ничего не получится. Люпин, похоже, услышал. Он сделал ещё шаг — уже немного смелее, но всё ещё слишком осторожно. Северус сглотнул и уже почти заставил себя подождать, но это было невыносимо похоже на дуэль с тем, кто держит палочку, как щит, а не как оружие. — Ладно, — отрезал он, стараясь сдержать злость, чтобы гриффиндорец вообще не отказался от этой затеи, — Если ты не можешь — сделаю я. И двинулся рывком, точно зная куда. Мост под ногами натянулся, став уже, а свет исказился вспышкой в чужих глазах. Фигура напротив отпрянула — втягиваясь самим пространством внутрь, в здание, которое в следующий миг обнажилось перед Северусом. Дверь, прежде словно расплывчатая, теперь стояла чётко. И он открыл её. Он не подумал, позволено ли это. Не успел. Взял и толкнул с силой, которой ему не хватало в ответ. И то, что произошло после, было похоже на мгновенный, резкий вихрь. Пространство дрогнуло, закрутилось странной рябью, оплетая тело. И спустя мгновение он уже был внутри. Никаких щитов и сопротивления. Никаких коридоров и лестниц. Тёплый воздух, пропитанный пыльной летней тишиной. Вдруг запахло солнцем и старой древесиной, а вокруг разом выстроился образ, дорисовывая детали из мутной пелены чужого сознания. Просторная и светлая комната. Усталая оконная рама покачивающаяся на ветру, пропускала внутрь сквозняк и обрывки звуков с улицы: шаги, женский голос: «Римус дома?», лёгкий смех, хлопок двери снизу. Северус не узнал это место и звуки — это не был Хогвартс. Не школа. Что-то другое. Другое и летнее. Дом на природе. В деревне. Или нечто вроде. Люпин — младше, чем сейчас, может, лет пятнадцать — сидел на ковре у кровати, уставившись в книгу. Но глаза были не в строчках. Он слушал. Вдалеке за тонкими стенами зазвучали приближающиеся шаги. Потом она вошла без стука. Девушка — старше его на год или два. Уверенная походка, слегка обгоревшие плечи. Волосы собраны в хвост небрежно, но… красиво. Она бегло поздоровалась, присела рядом, не спросив, и заглянула в книгу, которую он "читал". — Опять с этим возишься? — усмехнулась та, поднимая голову. — Ты всегда такой серьёзный? Люпин что-то пробормотал, но слишком смазано вуалью памяти, чтобы различить. Девушка щурясь смотрела в окно и, казалось, даже не слушала. Тень от рамы касалась лица, создавая причудливый контраст с солнечным светом. — Хочешь пойти с нами на поляну? Мы хотели сделать костёр вечером. Юный гриффиндорец кивнул, явно не задумываясь. Она улыбнулась, поднялась, и, подойдя к двери, обернулась через плечо: — Только не забудь снять свой дурацкий свитер, — добавила полушуткой, — а то опять будешь красный, как рак. Дверь захлопнулась, поддёрнув сквозняком пыль, — и в следующее мгновение картинка сменилась. Северус вдруг оказался в другом углу той же комнаты. Вечером. Окно по-прежнему распахнуто. Воздух пах дымом, с лёгким привкусом тлеющих в костре дров. Будто наслаиваясь на плёнку памяти слышалось эхо голосов и снова смех — но уже чужой. Без него. Комната теперь казалась пустой и неуютной. На столе всё ещё оставались следы солнечного дня: тусклая игра света на пыльных поверхностях. Люпин стоял, держа в руках листок, исписанный корявыми буквами. Перечитал, потом смял — и резко кинул в мусор. Не попал. Бумага мягко зашуршала о пол, словно в замедленном движении. — Дурак, — пробормотал он пустым голосом. — Просто... идиот. Он опустился на кровать, руками потеребил край подушки, зажмурился — и замер. Пальцы, сжимающие ткань, судорожно расслабились. Тишина стала невыносимой, и только одно чувство проступало сквозь неё — стыд. Горький, телесный, и, в первую очередь, за себя. За то, что позволил себе поверить. За то, как просто это всё разрушилось. Северус чувствовал, как воспоминание засасывает и его, за шкирку втягивая в чужую, давнюю, неловкую драму. И, как назло, он не мог просто отстраниться от того, что видел. Опять. Блядь. Люпин был глуп, да, но это было... знакомо. Это молчаливое, обиженное одиночество. Стремление за что-то зацепиться — за голос, взгляд и мягкую улыбку — будто это может хоть немного тебя склеить. Северус не признался бы даже под пытками, но да, это чувство быть ненужным и выброшенным из чужой жизни он знал слишком хорошо. И было... обидно. За Люпина. Он выглядел, как потерянный щенок: лет пятнадцать, неуклюжие жесты, взгляд, полный не сказанного. И, самое отвратительное — вера. Дурацкая вера, что та придёт, заметит и останется. Конечно. Потому что девчонки, бросающие фразы вроде «Сними дурацкий свитер, а то опять будешь красный», всегда означают нечто большее, не так ли? Внутри на удивление не всколыхнулось ни торжества, ни презрения. Напротив — колючее, разъедающее раздражение. Он прекрасно знал, куда ведут такие воспоминания — в мусорную корзину, в которой мнутся исписанные надеждами листки, не достигшие адресата. В вечер, когда ты слушаешь чужой смех за спиной и думаешь, что не стоишь даже того, чтобы тебя окликнули. И вот теперь он ощутил, что злится. Потому что это всё не его. Потому что ему, по идее, должно быть плевать. По идее. Он попытался оттолкнуть от себя это ощущение, но оно всё равно оставалось, как грязь под ногтями. И прежде, чем успел понять, что происходит, воспоминание молниеносно само отбросило его от себя. В тот же момент дверь перед ним с грохотом захлопнулась, мост исчез — и Северус резко выдохнул и открыл глаза. Реальность обрушилась на плечи. Люпин сидел напротив с напряжённой спиной и побледневшим, меловым лицом. Тот смотрел на него в упор в ожидании, словно перед неизбежным, и Северус отчётливо понял — хозяин памяти знает, что он видел. — Ну? — хрипло бросил гриффиндорец. — Давай, я жду. Можешь придумать что-нибудь особенно язвительное. Про свитер, например. Пальцы Северуса судорожно разжались на подлокотниках кресла. Он всё ещё ощущал остатки воспоминания: странное чувство, будто тебя стерли из собственного разума. — Ты... — он замолчал. В горле стоял липкий, злой ком, и он едва не выплюнул что-нибудь рефлекторно, как привык. Но сдержался. — Ты просто думаешь о людях лучше, чем они того заслуживают. Это… простительно. Когда тебе пятнадцать. Люпин нахмурился, не отводя взгляда. В лице мелькнуло удивление и, может, легкая настороженность. Казалось, тот пытался угадать его следующую реплику. Северус безрадостно усмехнулся и добавил: — И да. Свитер тебе всё равно не шёл. Гриффиндорец повёл бровями в изумлении, но следом выдохнул с тихим смешком: — Знаю. В итоге я его потом выкинул, так что... уже и не важно. Во фразе притаилось печальное послевкусие, и оба это почувствовали. Северус вздохнул — воспоминание, наконец, отпускало, а позвоночник расслаблялся. Он опустил голову и посмотрел на подрагивающее, вытянутое, как игла, пламя свечи. — Ну, раз тебя выбросило, — продолжил Люпин, — значит, защита сработала. Тот откинулся в кресле чуть свободнее, но интонация стала осторожнее: — Полагаю теперь... моя очередь "атаковать"? Северус не сразу поднял глаза, невольно ощущая, как внутри всё съёживается. Не от страха, разумеется. Он бы скорее отрезал себе язык, чем признал это. Но... он понимал, что может всплыть в его памяти, и последнее, чего хотелось — показывать это Люпину. Еще неизвестно, что он там уже успел увидеть. — Не сейчас, — сдержанно произнёс он. — Кажется, твоя защита сработала даже слишком хорошо. Не уверен, что я в состоянии продолжать. Это было ничтожным, откровенно слабым оправданием — и он знал это. Но, кажется, сработало: гриффиндорец ничего не сказал и кивнул. Скорее всего всё понял, но воздержался от комментария. И на том спасибо. Люпин немного наклонился вперёд, допивая остатки огневиски. По лицу было видно: он почти что ждал, как в кабинете директора, когда становится ясно, что разговор окончен и тебя сейчас вежливо попросят уйти. — Ну… в таком случае... — медленно произнёс он, ставя бокал на стол. — Пожалуй, мне стоит уйти? Северус всё ещё смотрел на свечу, а пламя будто тянулось к нему, чтобы обжечь. Он не был уверен, нужно ли, чтобы тот уходил. По логике — да. Всё окончено, они даже добились некоторого прогресса, но на этом всё. Гриффиндорец должен был раздражать, как всегда. Казаться инородным объектом в помещении. Но сейчас он не мог с уверенностью заключить, что ощущал именно это. Возможно раздражение стало слишком тонким и неразличимым, как усталость, въевшаяся намертво, с которой просто смиряешься. Или он незаметно привык к этому нежеланному гостю, как человек привыкает ко всему. Мысль была слишком неуютной, и он отодвинул её. — Думаю, ты прав, — ответил, не поднимая глаз. Люпин встал и Северус аккуратно коснулся палочкой стены, открывая для него проход. Направляясь к выходу тот на секунду задержался, будто хотел что-то сказать, но не обернулся. Молча ушел. Как и всегда.