Там, где мост перекинут верно

Римус проснулся рановато, особенно для субботы. За окном всё ещё тлел предрассветный полумрак: уже разбавленный серым, но ни один луч ещё не прорвался сквозь стекло. Оно запотело от перепада температур, и в узорчатых разводах угадывались размытые очертания башен, словно их не до конца проявили на плёнке. Пытаться уснуть снова не имело смысла. Привычка подниматься до рассвета жила в теле отдельно от воли, давно укоренившись глубже сознания. Оно само знало, когда пора, даже если разум сопротивлялся. Суставы глухо тянуло, а каждое движение отзывалось эхом от совершённого в другие, более звериные часы. Последнее полнолуние — всего пару дней назад — оставило после себя ломоту, хруст в плечах и ощущение разболтанности, как после сильного падения. Он знал, что это не пройдёт быстро. Осень всегда почему-то застревала в теле тяжелее, чем весна и лето. Нечто в сырости, ветренных и длинных ночах цеплялось за остатки боли, не давая ей уйти. Какое-то время он просто лежал, не шевелясь. Хотелось не думать, не дышать глубоко. Замереть и исчезнуть под слоем шерстяного тепла на час-другой, пока всё не началось. Но сегодня не выйдет. Слишком многое намечено того, что нельзя проигнорировать. Он медленно сел на кровати, чувствуя, как движения мышц царапают кости. Облизнул пересохшие губы, нащупал пальцами шероховатость щетины на подбородке и потянулся за палочкой, лежавшей на прикроватной тумбочке. Снаружи не доносилось никаких звуков. Ранним утром Хогвартс дышал в поллегкого, замирая между сном и будничным гулом жизни. Он всегда любил это время, но сегодня оно казалось неприятно затянутым, а не тихим, как шипение фитиля перед фейерверком. Потому что скоро всё снова двинется. Закружится сильнее обычного. Захлестнёт потоком. А значит, придётся идти в том же ритме, чтобы не снесло. Он поднялся и натянул свитер через голову. Шерсть зацепилась за ухо, неприятно проскребла по шее. Тёплая, колючая мантия ждала на спинке стула. Он накинул её поверх и потянулся, вновь чувствуя каждую мышцу в теле, точно ни одна из них не была до конца уверена, что трансформация закончилась. Под ногами скрипнул пол, неохотно знаменуя начало дня. Воздух был влажным: башня, как всегда, плохо удерживала тепло. На подоконнике в углах тускло поблёскивали капли — видно, за ночь заползли туманы. Умывальник безмолвно ждал у стены, а кувшин был покрыт тонкой испариной. Он склонил его над чашей, и поток воды, скользнув по внутренней стенке, вызвал глухой звон. Первые капли на коже окончательно пробили корку сна, а озноб пробежал по шее, заставляя втянуть голову в плечи. Он плеснул ещё: на виски, затылок. Потом провёл пальцами по скулам, вдоль бровей, вытирая остатки усталости. Отражение в зеркале встретило без особого интереса: растрёпанные волосы, сероватая кожа, под глазами — устойчивая тень, которой в его возрасте вроде бы быть ещё не должно. Трещина на стекле в углу, кажется, стала глубже. Сириусу сегодня восемнадцать… — отстранённо подумал он, — и выглядит он как рекламная метла. А я — как будто этой метлой меня и избили. Он вздохнул, потерев глаза ладонями. Вода стекла по запястьям. Прислонился локтями к керамической чаше и, чуть ссутулившись, позволил себе повиснуть так на пару минут, стараясь не думать. Но, разумеется, попытка была обречена на провал. Сегодня они всё-таки это устроят. Идея всплывала ещё в прошлом году. Кто-то вбросил полушуткой, что одна из заброшенных теплиц идеально подошла бы для вечеринки. Тогда посмеялись, пофантазировали и забыли. А теперь — последний курс, последние возможности, всё чаще звучащее слово «впервые» оборачивалось своим близнецом «в последний раз». И Сириус, по своему обыкновению, ухватился за затею как за знамя. За пару недель они провернули всё с неожиданной организованностью: аккуратно и по пунктам, будто речь шла о сдаче экзамена, а не о праздновании дня рождения. Оранжерея номер восемь — самая дальняя и старая, наполовину скрытая диким плющом и почти выведенная из обращения. Раньше в ней выращивали клокочущие звездоцветы, ядовитые орхидеи, цикуты и другую капризную флору — не обязательно смертельно опасную, но требующую осторожности. Однажды одно из стёкол треснуло, и споры ржацвета, вырвавшиеся наружу, довели какого-то второкурсника до недельной чесотки, волдырей по всему телу и истерики в школьном лазарете. После преподаватели пересмотрели политику выращивания подобных экземпляров в пределах доступа учеников. Теплицу формально не закрыли, но, признав неприоритетной, забросили: необходимость в культурах была редкой, а риск слишком велик. С тех пор туда почти никто не заглядывал, что в их случае было только на руку. Теперь она выглядела иначе: тщательно вычищенная, обработанная магией и переоборудованная в нечто между укрытием и импровизированным клубом. Затемняющие и заглушающие чары, наложенные и протестированные заранее. Освещение, стянутое из запасов Филча: поистрепавшиеся магические гирлянды, что Питер вырвал почти с боем. Алкоголь, полученный всеми легально-нелегальными способами: через Хогсмид, знакомых выпускников и мутные связи Сириуса, о которых лучше не спрашивать. Джеймс даже раздобыл рецепты коктейлей и намеревался готовить их лично, с гордостью бармена и педантичностью зельевара. Лили взяла на себя музыку: старенький маггловский проигрыватель старательно был зачарован так, чтобы бесконечно крутить выбранную ею подборку, в которой, по её утверждению, было «что-то на любой вкус». По сути, всё было готово. Оставалось только добраться туда вечером, желательно не попавшись Филчу и преподавателям. Со старостами, кроме слизеринских, договорились заранее. Те пообещали не замечать, не задавая лишних вопросов. Все всё знали — и все сделали вид, что ничего не знают. Классика. Разумеется, если кто-нибудь и настучит, баллов у Гриффиндора больше не будет. Никогда. Но разве это могло их остановить? Римус понимал, зачем всё это. И, по правде говоря, не возражал. Сириус был прав — подобный вечер просто обязан был состояться. Он даже любил такие их идеи. Любил то, как друзья умели встряхнуть всё вокруг. Иногда, если оказаться рядом в нужный момент, их энергия вытаскивала и его — из вялости, апатии и всего, о чём он предпочитал не думать прямо, но что висело под кожей тяжёлым осадком. Он знал: план выверен, всё продумано. Скорее всего, всё пройдёт гладко. И даже мог бы порадоваться. Мог бы. Подойдя к письменному столу, он нащупал разбросанные пергаменты. Рецепты, пометки, неразобранные черновики. Приоткрыл окно, чтобы проветрить комнату. На углу подоконника, расползшись от сырости, валялся свиток. Какая-то старая заметка — Римус уже не помнил, о чём. Он развернул, пробежался глазами по размытым словам, прочитал половину строки и снова бесцельно свернул. Сунул в ящик, хотя знал, что никогда больше не достанет. Затем выпрямился и невольно уставился на щель между половицами, в которую сквозняк медленно и настойчиво погнал крошечный камешек. Казалось, нечто в этом утре, в свинцовой предрассветной неподвижности, сырости воздуха и незначительной соринке на полу, упрямо отказывалось соответствовать дню, к которому они готовились. «Мог бы порадоваться», — вновь проскользнуло в сознании. И прозвучало громче. Нет, он не злился на Сириуса. Ни капли. Наоборот. Это был правильный день: с музыкой, гирляндами и неикоренимым до боли напором, с которым друг превращал школьную рутину в вечеринку. В вызов и жест. Тот упорно верил, что праздник нужен. Всегда. Особенно — назло. И был прав. Но, может, именно поэтому всё не сходилось внутри. Ему ведь тоже скоро восемнадцать, но факт этот не вызывал торжества, а казался ещё одной неизбежной отметкой на пути. Он чувствовал себя... лишней нотой в шумном оркестре. Не то чтобы он был против, но… не в тональности. И чем яснее это осознавал, тем отчётливее ощущал внутри густую и нерастворимую — вину. Безадресную — но настоящую. Не за то, что звучит внутри иначе, а что делает это сейчас. В самый, что ни на есть, неподходящий момент. И чем сильнее застревало это ощущение, тем больше казалось, что именно из-за него не остается места для чего-либо другого. Тогда слоями нарастало новое, почти гротескное чувство. Вина.... за вину. Привычная, нелепая спираль. Полнолуние, выпавшее аккурат накануне, как по злому умыслу, только ускоряло её вращение. Он понимал, что у нормальных людей праздники не отменяются из-за полной луны. Он не ждал и не хотел, чтобы кто-то подстраивался, но всё равно злился. Не на друзей, и даже не на несправедливость бытия, а на само совпадение. На то, что даже тело — своё, но словно взятое напрокат — мешало соответствовать происходящему до конца, не чувствуя следов своих "особенностей". Он открыл шкаф и начал медленно перебирать одежду в попытке оттянуть момент, когда придётся определиться. Ткань скользила меж пальцев и наэлектризованно шуршала, упрекая его в нерешительности. Всё казалось не к месту: слишком формальное, чересчур потасканное, неприятное на ощупь. Мысль на мгновение скользнула в сторону — туда, где притаилась ещё одна причина. Неважная, но что упрямо не уходила, сколько её ни отодвигай. За всей этой суетой, обсуждениями маршрутов, сверками и шепотками над Картой Мародёров, за предвкушением, в которое, казалось, погрузилась половина курса, у него почти не осталось времени. А заодно и возможности встретиться со Снейпом. Разговоров между ними не было уже — не то чтобы он вёл отсчёт, конечно — чуть больше двух недель. С тех пор, как Джеймс с Сириусом попросили вернуть Карту. Без нажима или подоплёки. План просто требовал точности, а точность — инструмента. Он, разумеется, отдал. И остался рядом, потому что уйти было бы странно. Потому что они горланили, перебивая друг друга, строили планы, смеялись, спорили о распределении задач. Всё было как всегда: живо, шумно, весело и местами на грани абсурда. Он участвовал, не скрывая искренней улыбки. А потом... ...понял, что путь в совятню оказался отрезан — туманной, но отчётливой невозможностью, возникающей, когда пространство заполняется чужими взглядами. Теперь Карта всё время переходила из рук в руки. На неё смотрели, за ней следили, и каждое имя, которое могло где-то всплыть, было на виду. Со временем ощущение становилось лишь очевиднее: место, куда можно было пойти, исчезло. Не физически, но исчезло. Он порылся в дальнем углу шкафа и наугад вытянул серую, потёртую мантию, которую надевал в дни, когда требовалось тупо слиться со стенами. Тёплая и удобная, уже давно утратившая чёткость формы, она пахла древесной пылью и старым мылом. Но, повертев её в руках, он повесил обратно. Нет, не то. В голове крутились бессвязные обрывки. Две недели назад. Вечер. Его короткое, лишённое оправданий «Сегодня не получится…», отправленное через мост. Ответа тогда не последовало. Как, впрочем, и вопросов. Наверное, Снейпу просто было… плевать. Что, в сущности, неудивительно. Они ведь не друзья или приятели, не… кто бы то ни было. По сути, два презирающих друг друга человека, связанные нестабильным заклятьем против воли. Никто. И всё же в те дни что-то незаметно изменилось. Мост, связующая нить, словно ушёл вглубь и стал... тише. Как будто другой обернул его в плотную метерию, свернув чувства в невнятный комок. Он всё ещё ощущался под кожей, но привычная звонкость, пусть и напряжённая, исчезла. Он не знал, мог ли Снейп заглушить связь намеренно — вряд ли хоть один из них уже научился по-настоящему её контролировать. Но интуиция упорно подсказывала, что дело было именно в слизеринце. Может, тому просто… надоело? Или тот счёл, что совместной практики для овладения окклюменцией достаточно, и теперь их странные встречи можно свернуть без лишних слов. Возможно… сделал какие-то выводы. Или — и это было бы просто смешно, но от этого мысль становилась только навязчивей — …обиделся. По-своему, разумеется, в духе: «если вам не надо, разберёмся и без вшивых». Взял, закрыл дверь и... без слов дал понять, что её можно больше не открывать. И с этим молчаливым отказом жилось почему-то особенно… неуютно. Хотелось… Он и сам не вполне понимал, чего именно. Извиниться? Объясниться? Но что, в сущности, он мог бы сказать? «Я не пришёл, потому что Карта — та, что тебе видеть нельзя — оказалась у друзей, которые начали готовить праздник, о чём ты, естественно, тоже знать не должен» — звучало глупо и почти как издёвка. Уж точно не как то, что Снейп стал бы слушать или должен был услышать. Но даже если бы, каким-то чудом, нужные слова нашлись — не жалкие, не выдающие лишнего, не слишком туманные и одновременно не чересчур многозначительные — казалось, сама ткань реальности встала поперёк дороги. Словно на глубинном уровне мир наконец ощутил нарушение древних, непреложных правил. Ни одного случая. Ни одного небрежного повода, за который можно было бы уцепиться, притворившись, что всё происходит само собой. Мост оставался почти герметично закупоренным, и любое движение в сторону слизеринца выглядело бы… вторжением. Нет, хуже — жалкой и неуместной попыткой прокрасться в чужой череп без приглашения. Вопросов не задавали, а когда не на что ответить, с чего, собственно, начинать? В редкие вечера, когда Карта оказывалась у Римуса — чаще всего во время дежурств — Снейп неизменно исчезал с радара. Совятня пустовала, в коридорах тот не задерживался. Сидел у себя в гостиной. Появлялся ли слизеринец в своём "убежище" в другие дни, оставалось только гадать. Хотя, учитывая пристальное внимание к Карте, вряд ли это могло пройти незамеченным: кто-нибудь из друзей наверняка бы задался вопросом, зачем это "Нюниусу" так много времени наблюдать за птицами. Даже Гримсдич вдруг решила, что прежде чем продолжать практику, им стоит «укрепить теоретический фундамент». Теперь они снова сидели за одной партой, да — но всё это было на глазах у остальных, и каждая фраза Снейпа казалась выверенной до скрипа. Мост в такой близости ощущался острее, но отзывался всё той же вымученной, плотной сдержанностью, словно покрытой слоем ментального пепла: что-то под ним, может, и тлело, но разглядеть было невозможно. Вынужденные, учебные взаимодействия и те были безжизненными. Не было ни подходящего момента, ни, если честно, уверенности, что этот момент теперь возможен в принципе. Мимолётные встречи в коридорах обретали такую степень случайности, что начинали напоминать избегание. Римус старался не придавать этому значения, но делал это — с заметным усилием. В самом начале, в первую неделю, он почти собрался с силами и был готов предложить встретиться после занятия по ЗОТИ. Слова уже сформировались в голове и выстроились в нужную, небрежно-аккуратную интонацию задолго до урока — но именно в этот день Джеймс с Сириусом решили, что настало идеальное время для внеплановой вылазки в Хогсмид. И требовали его участия с таким воодушевлением, что спорить не имело смысла. А потом всё завертелось: подготовка, оглушающая беготня, полнолуние. Возможности исчезли, или он сам позволил им ускользнуть — неясно. Он начал ловить себя на том, что бродит по школе без нужды — в местах, где раньше пересекался со Снейпом. Засиживался в библиотеке, откладывая уход под нелепым предлогом: «а вдруг». Конечно, тот не появлялся. Ни разу. Нарочно ли, Римус не знал — но проще от этого не становилось. Все эти мысли казались глупыми, инфантильными, похожими на… на какую-то изощрённую форму паранойи. Нелепой одержимости, что некуда приложить. И всё равно... ему хотелось поговорить. Хоть немного. Хоть о чём-нибудь. Не было конкретной цели, но, казалось, невыносимо становилось не говорить вовсе. Потому что молчание, сшитое из недосказанности и невозможности его прервать, давило. Тупо. Как булыжник на плечах. — Да чтоб тебя, — вырвалось вслух. Он качнул головой и наконец заставил себя опустить руку на полку уверенее — вытащил первую попавшуюся рубашку: серо-синюю, из мягкого хлопка. Почти не мятая. Подойдёт. Поверх — базовая тёмная мантия, слегка потёртая на вороте. Утверждённый комплект для дней, когда думать надоело. Может быть, вечером настрой будет более подходящим, тогда и определится. Он небрежно перекинул вещи через спинку стула и снова обвёл взглядом комнату. Свет за приоткрытыми окном стал холоднее. Ноябрьское солнце вроде бы ещё временами пробивалось сквозь низкие облака, но тепла от него уже не дождёшься. Под подоконником сквозняк всё ещё упорно подталкивал соринку в щель между досок. Он снова машинально задержал на ней взгляд. Сегодня ему ещё предстояло выбрать подарок для Сириуса. И сделать это без Сириуса, что само по себе уже было задачей повышенной сложности. Обычно они выбирали их друг другу вместе: с перебранками и дурацкими вариантами, из которых потом рождалось что-то более-менее удачное. Но в этом году именинник решил, что всё должно быть «по-настоящему» — с сюрпризами и прочей мишурой. Остальные подготовили что-то заранее, а Римус, как обычно, затянул. Пару дней назад Амелия между делом предложила пройтись по Хогсмиду в поисках. Её тоже пригласили. Сириус в широком жесте, конечно, не мог оставить в стороне никого, кто хотя бы отдалённо подходил под определение "свой". Особенно — если этот "свой" умел держать в руках бокал. А ещё, вероятно, не забывал о тихой миссии: подтолкнуть угрюмого друга к "нормальной" жизни, подбрасывая подходящие поводы. Римус делал вид, что не замечает. Амелия, возможно, тоже. Между ними по-прежнему сохранялась вежливая и достаточно формальная дистанция, чтобы не обязывать и требовать объяснений. Он согласился почти сразу, потому что... не видел повода отказаться. Предложение прозвучало без подтекста, а идея, в сущности, была вполне разумная. Вдвоём действительно проще справиться с задачей, которую он с трудом мог назвать приятной. Выбор подарка всегда казался ему игрой с подвохом. Долго сомневаешься, перебираешь, прикидываешь — а в итоге хватаешь полную ерунду, и чувствуешь, что, наверное, следовало остановиться на самом первом варианте. Но уже поздно. Амелия могла помочь: если не найти лучшее, то хотя бы сократить путь к решению, сделав его менее изнурительным. С ней было… просто. Она держала невесомую грань, не лезла с расспросами, настаивая на чём-то большем. Может, не хотела или осторожничала, но это не ощущалось как давление. Или, вероятно, ему просто очень хотелось, чтобы это было так. Он и сам уже не был уверен, но принял это как рабочую версию происходящего. Ему нужна была нормальность. Ему нужно было переключиться, хоть как-то подстроившись под общее настроение, что упорно проходило мимо. Шататься по магазинам в одиночку, вцепившись в свои мысли, точно не было лучшей альтернативой. Он наклонился к столу, выдвинул ящик и достал мешочек с монетами. На ощупь проверил содержимое — всё на месте. Мимоходом взглянул на пергамент с черновыми вариантами подарков, на случай, если вдохновение подведёт. Бумага была немного измята — он сложил ровнее и сунул в карман мантии. За дверью, в коридоре, уже начинала просыпаться школа. Доносились шаги и обрывки голосов, а Хогвартс, как обычно по субботам, оживал медленно. Ученики спешили в Большой зал и Хогсмид; некоторые брели по лестницам, надеясь, что день сложится сам собой. Римус обернулся последний раз. Взгляд скользнул по стулу, небрежно брошенному одеялу и доскам, где ветер всё ещё возился с соринкой. Мысли давили по-прежнему. Он тихо выдохнул. Подтянул ворот мантии, пригладил выбившуюся прядь, пальцами поправил застёжку на сумке. И вышел, бережно прикрыв за собой дверь, в надежде, что жест задаст темп и ему самому.

***

Хогсмид в начале ноября выглядел уставшим и, казалось, ещё не отоспался после праздника. Всего несколько дней назад деревня гудела Хэллоуином: витрины в прошлые выходные украшались резными тыквенными мордами, над дорогой висели мерцающие гирлянды, а под ногами трещал фейерверочный мусор. Теперь от этого остались редкие следы: бумажные летучие мыши, зацепившиеся за водостоки, опавшие ленты и выцветающие от дождей плакаты на стекле. Узкие улочки блестели мелкими лужицами под карнизами, а деревья — облетевшими, цепляющимися за ветви последними медными листьями. Из лавок пахло пряным дымом и подогретым сидром. Улицы шумели, неохотно раскачиваясь к обеду. Люди спешили к ларёчкам с пирогами, бесцельно бродили вдоль магазинов, чтобы не сидеть в замке. Под ногами хрустели подмёрзшие корки, напоминая, что осень скоро уйдёт насовсем. Римус шагал рядом с Амелией. Она, похоже, чувствовала себя здесь вполне уверенно: легко лавировала в толпе, иногда останавливаясь возле витрин, поправляя перчатки в раздумьях. Каштановые волосы были собраны в небрежно-аккуратный хвост. Образ дополняли светлая кашемировая мантия и тёплый шарф, который она один раз уже успела потерять на ветру и с мягким смехом снова накинула на плечи. У неё был правильный настрой, или, хотя бы, видимость этого. — …так что если мы не найдём ничего в этой, то можно попробовать у Доминика, — говорила та, продолжая уже начатую тему. — Там иногда бывает что-то довольно симпатичное. Даже для тех, кто не разбирается в магической музыке. Римус машинально кивнул. Амелия, похоже, действительно была в своей стихии, а ему… ему оставалось только смиренно принять происходящее и порадоваться, что она вообще предложила пойти вместе. Вскоре они свернули с главной улицы в узкий переулок, удаляясь от ароматов свежей выпечки и горячительных напитков. По стёклам витрин стелился лёгкий пар. Из одной лениво наблюдал кот в клетчатом ошейнике-бабочке, с глубоким безразличием к суетливым прохожим в ореховых глазах. — Да, Сириусу нравится музыка, — пробормотал Римус, скользнув взглядом по витрине с самонастраивающимися скрипками. — В прошлом году он всё собирался научиться играть на гитаре. Попросил Лили подарить ему какую-то маггловскую. Правда... дальше пары аккордов дело так и не пошло, так что... Он вдруг задумался. — Ну... может, и не нравится. Амелия обернулась и посмотрела на него через плечо. Тонкая, неосуждающая улыбка скользнула по лицу с лёгким удивлением. — Могу подобрать ему комплект струн. Или, скажем, что-нибудь, что будет красиво пылиться на полке. Судя, по твоим словам, у него это отдельная категория подарков? Римус усмехнулся по-настоящему, и теплота просочилась в голос: — Ну да, вроде того, — кивнул он. — Только, главное — не упоминай это при нём вслух. Ты бы удивилась, сколько у него на этих полках помещается. И сколько лет это может пылиться, если никто не вмешается. Амелия улыбнулась, сворачивая за угол. Казалось, хотела ответить — приоткрыла губы — но мимо вдруг пролетели несколько разноцветных макушек. Кучка младшекурсников, с пёстрыми шляпами, выпускающими трещащие залпы, едва не врезались в них, расталкивая друг друга. Воздух наполнился искрами, по улочке прокатился смех, а, когда феерверк стих, перед глазами выросла витрина «Шапок-невидимок» — уютной, перегруженной лавки, где товаров было много, а логики несоизмеримо мало. В Косом переулке здесь продавались в основном вполне приличные вещи, а вот хогсмидский филиал, казалось, служил приютом для всего самого… эксцентричного. На витрине вертелись самогреющиеся варежки, крикливые вязанные шарфы и один нахальный капюшон, хихикающий во весь голос. Амелия поправила шарф и склонила голову набок, прицениваясь. В отражении та игриво прищурилась, и губы растянулись в полуулыбке. — Думаю, нам стоит заглянуть, — заключила она, оборачиваясь. — Вдруг Сириусу срочно нужны варежки, которые бьют по щекам, если долго стоишь на месте или вроде того? Римус улыбнулся в ответ. Девушка смотрела на него с ободряющей надеждой, будто всерьёз обдумывала покупку. Наслаждалась самой мыслью о ней, намеренно предлагая ему лёгкость вместо очередного витка раздумий. —Ему бы варежки, которые тормозят, а не подгоняют, — ответил он с мягкой усмешкой и, сделав шаг, потянул на себя тяжёлую дверь. Над головой звякнул колокольчик, а из лавки пахнуло влажной шерстью, лавровыми шариками против моли и перечной мятой. Внутри было тепло. С полок нависали шапки всех форм и размеров: в полоску, с кисточками, гербами факультетов, бубенцами, с развивающимися чёлками и вшитыми париками. Амелия сразу двинулась к стенду с аксессуарами, оглядывая его с внимательно-непринуждённым видом, точно ловила настроение подарка, а не выискивала конкретную вещь. Римус же задержался на пороге, рассматривая интерьер, слегка поёживаясь от странной, внутренней неловкости. Он не знал, что именно должен искать — и был почти уверен, что не найдёт ничего. Выдохнув, он медленно зашагал вдоль прилавков, машинально скользя пальцами по тканям в надежде, что те сами на чём-нибудь споткнуться и подадут знак. На одной из полок — шарф, что, судя по надписи, отказывался сниматься в плохую погоду. Рядом мерцали перчатки со светящимися кончиками — «для писем в темноте», уверял ценник. Один мальчишка на проходе с восторгом вцепился в меховую шапку — на её макушке пристроилась крохотная сова, вертя головой и с усердием повторяя эхом громкие реплики ребёнка: «Хочу!», «А-а-а», «Меня зовут Роби», «Ну мам!». Мать строго оттащила того за капюшон. Римус непроизвольно улыбнулся. На миг ему даже удалось ухватить зыбкий настрой — хрупкую смесь тихой радости и приземлённой умиротворённости. Будто и правда было в этом всём нечто притягательное: уютное тепло магазина, запах ткани и старой пряжи, свет гирлянд, кривоватые ценники, нелепые игрушки. Он даже подумал, что, может, зря так себя накрутил. Возможно, всё это действительно то, что ему нужно. Просто не прямо сейчас. И… не в тех обстоятельствах, что сложились. Он невольно поймал в отражении стекла собственный взгляд... и так же невольно отвернулся. Поток мыслей всё равно навязчиво гудел на заднем плане, как шум труб в измотанном временем здании. От него не спрячешься под вязаными шапками. Он остановился у стенда с носками, на которых переливались миниатюрные символы всех факультетов — при ходьбе животные должны были бросаться в схватку до победного. На соседнем красовалась шляпа с зачарованным козырьком, под которым можно было шептать ответы на экзамене. Сириусу бы, наверное, понравилось. Развеселило бы. Римус потянулся, коснулся ценника и тут за спиной услышал: — Ну что, чулки с подогревом — и вопрос с подарком закрыт? Он обернулся. Амелия стояла в стороне, скрестив руки и слегка наклонив голову набок. Похоже, та уже смирилась с безнадёжностью собственной затеи, но принимала это с достоинством. — Звучит как рабочий вариант, — кивнул он с ироничной серъёзностью, — Но на самом деле я просто в глубокой фазе выбора между шляпой, комментирующей каждое твое действие, и варежками, бросающимися в бегство при первом снегопаде. Амелия усмехнулась и взяла с ближайшей полки перчатку, с усеянной миниатюрными зеркальцами ладонью. Задумчиво посмотрела на неё, на Римуса — и снова на перчатку. — Знаешь, — сказала она тише, вешая её обратно. — по-моему, я всё-таки погорячилась. Вряд ли мы найдём здесь что-то стоящее. Разве что если Сириусу вдруг понадобится одежда со встроенной музыкальной шкатулкой. — Всё бывает, — ответил он с благодарной улыбкой на губах. — Но, наверное, не в этом году. Девушка кивнула, задержалась на пару секунд, видимо, прощаясь с уютным хаосом, и направилась к выходу. Римус бросил последний взгляд на подмигивающие носки и шляпу с козырьком, выдохнул и последовал за ней. Снаружи воздух успел стать по зимнему прохладнее, отчего инстинктивно захотелось поглубже запахнуть мантию. На мостовой громыхнула тележка с тыквенными пирожками, и пряный аромат теста пронёсся мимо. Римус вспомнил, что не завтракал — но есть и не хотелось. — Думаю, теперь — «Дэрвиш и Бэнгз», — предложила Амелия, направившись по улочке дальше, не оборачиваясь. — В прошлые выходные я приметила там пару неплохих вещей. Вдруг повезёт, и всё решится до обеда. Римус позади кивнул, поправляя взъерошенные ветром волосы. А затем, осознав, что согласие осталось незамеченным, негромко добавил: — Ну... надежда, как известно, умирает последней. Вскоре они вновь влились в поток прохожих на главной улице. До лавки идти было прилично — та располагалась почти на другом конце Хогсмида. Но если удача окажется на их стороне, это будет последний пункт в сегодняшнем маршруте. Они шли молча. Сперва, будто так и надо, среди прочих голосов и запахов. Небо, несмотря на холод, пока оставалось светлым. Над крышами покачивались старые вывески, ветер шевелил кисточки на вязаных шапках и поднимал в воздух клочья пожелтевших листьев. В том же направлении, двигаясь в нескольких метрах, сбивчиво спорили двое хафлпаффцев — один, с редкостно несчастным видом, нёс в руках банку с громко квакающим содержимым. Римус скользил по ним взглядом, раздумывая, стоит ли нарушать молчание. Поначалу оно не раздражало, а наоборот, успокаивало: освобождало от необходимости быть кем-то, не требовало вытягивать изнутри ни слов, ни интереса. Но спустя пару минут тишина начала подсвечивать саму себя неловкостью. Он уже открыл было рот, но слова не успели вырваться. Амелия заговорила первой: — Если честно, я… — начала та странно небрежно, без перехода, словно репетировала фразу вслух, пока чистила зубы. — ...даже удивилась, что Сириус меня пригласил. Она не смотрела на него и продолжала идти, подхватывая шарф, вновь норовящий убежать с плеч. — Ну, то есть… — добавила со сбитой усмешкой, — понятно, что он позвал многих. Но в основном с вашего курса, а из моего круга, кажется… я одна. Мы с ним не то чтобы много общались. Я даже не знала, что у него день рождения. Действительно, загадка… — подумал Римус, машинально приподняв уголок губ. С чего бы это Сириус Блэк вдруг позвал Амелию, единственную из её круга? Совершенная случайность. Вообще не в лоб. Он и сам не знал, чего именно ждал. Что она поднимет тему позже или не поднимет вовсе? Но конечно, если кто и мог разминировать очевидно назревший вопрос, так это Амелия. Вряд ли та страдала тем же врождённым дефектом, что преследовал его: тянуть до последнего вздоха, пока окончательно не прорвёт. — Сириус человек широкой души, — повел он плечами, натягивая на лицо спокойствие. — Он интуитивно отбирает лучших. Примерно, как Распределяющая Шляпа, только у него получается куда эффективнее. И повернулся к ней с лёгкой улыбкой, предлагая отнестись к сказанному как к шутке, а не к отговорке. Что, собственно, ею и было. Амелия несколько секунд не отвечала. Они как раз проходили мимо лавки с чугунными котлами, выставленными прямо у входа: целый ряд тёмных пузатых силуэтов, приглушённо поблёскивающих в тусклом ноябрьском свете. Из приоткрытой двери тянуло ржавчиной и странным сочетанием палёных трав, будто внутри всерьёз решили сварить кофе в бульоне из крапивы и оленьих копыт. — Ну, в таком случае остаётся только гордиться собой, — негромко отозвалась та, рассматривая отблески металла. — Правда, теперь, похоже, придётся соответствовать: выучить пару зрелищных заклинаний… и перестать краснеть, когда говорю что-нибудь глупое. И лишь в конце фразы как бы невзначай скользнула вниманием к нему, с ощутимой искоркой ожидания в карих глазах. Римус опустил взгляд на брусчатку. Под ногами шуршали сухие листья: вероятно, их подмели утром, но ветер всё равно вернул. — Я бы на твоём месте не переживал, — отозвался он со слабой полуулыбкой. — Сириус, как видишь, весьма снисходителен к глупостям. Я же как-то прижился. — Значит... я в хорошей компании, — подхватила та почти без заминки и, наклонившись, добавила тише: — В следующий раз обязательно отрепетирую что-нибудь особенно нелепое заранее, чтобы не оставлять тебя в одиночестве. Он тихо усмехнулся в ответ, но внутри что-то всё равно неловко повело плечами. Её ненавязчивая лёгкость одновременно ободряла и… сбивала с толку. Была удобной, но оставляющей неприятный осадок, как от спешной импровизации на экзамене: формально вы перебросились подходящими ответами, даже, быть может, не совсем дурацкими, но ты точно знаешь, что любой проверяющий счёл бы это за уклончивую чушь. И поставил бы "Тролль". Ещё несколько минут они двигались молча. Небо затянуло плотнее, а в глубине облаков теперь угадывалось обещание мороси. Впереди виднелся крошечный сквер с несколькими замшелыми лавками и кривым фонарём, который днём упрямо продолжал мигать. Они достигли первой скамьи, когда кто-то из-за спины окликнул Амелию по имени: — Эми! — голос был звонкий, с певучими интонациями. Римус повернул голову. Из дверей кондитерской лавки с витражными окнами вышла девушка в серебристом пальто и высоко заколотыми каштановыми волосами. Под мышкой расположилась аккуратно свернутая газета, а в руках — бумажный пакетик с нарисованным, незнакомым зверьком, напоминающим ящерицу в лупоглазых очках. Широко улыбнувшись, та спустилась по ступенькам и направилась прямо к ним. Позвоночник Римуса по странной привычке слегка выпрямился: когда в разговор вступал кто-то едва знакомый, всё в теле, казалось, требовало перестройки. Амелия на секунду поджпала губы, будто прикидывая, можно ли ещё успеть проскользнуть мимо незамеченными, но затем развернулась всем корпусом, кивнула и шагнула навстречу. — Привет, Бет… — протянула она с улыбкой. — Ты как? Я думала, ты хотела сегодня позаниматься долгами по заклинаниям вместо Хогсмида. Римус сориентировался и тоже кивнул, оставаясь немного позади. Он узнал девушку сразу — шестой курс, гриффиндорка, с запоминающимися, выразительно-театральными чертами лица. Он слышал, как громко та смеётся в общей гостиной, но полного имени припомнить так и не смог. — Да всё хорошо. Решила, что МакГонагалл простит мне немного отдыха и свежего воздуха, — отмахнулась та запястьем, глядя на Амелию, а затем повернулась на него. В прищуренных глазах отразилась сдержанная оценка. — А вы что... гуляете? Та скользнула по Римусу взглядом, и в воздухе повис невсказанный вопрос. Как если бы слово «вдвоём» намеренно решили оставить за скобками. Он промолчал. — Вроде того, — немного смущённо ответила Амелия, видимо, уловив заминку. — Ищем подарки для Сириуса. У него ведь сегодня вечером день рождения. — Ах да, точно, — кивнула Бет, отворачиваясь к подруге. — Ты ведь что-то уже приглядела на прошлой неделе, разве нет? — Да, приглядела… — качнула головой Амелия. — Но вариантов несколько, так что остаётся надеяться, что Римус не сбежит, пока я выбираю самую нужную из ненужных вещей. Она вскинула на него осторожный взгляд, как бы обозначая: он — часть происходящего, а не немой фонарь. — Я постараюсь выдержать это испытание достойно, — наконец мягко кивнул он. — Особенно учитывая, что мой выбор, скорее всего, займёт вдвое больше времени и будет вдвое менее разумным. Бет вновь оценивающе посмотрела на него, но выражение лица почти не изменилось. Видимо, не хотела показать, что делает выводы, хотя те наверняка уже давно сделали себя сами. Наконец она небрежно пожала плечом и, пригладив выбившуюся прядь, переключилась. — Слушай, я хотела спросить, ты успела доделать задание по Защите? — та ближе наклонилась к подруге. — Гримсдич сказала, что если не принести до понедельника, в зачёт не пойдёт. Как будто у нас, кроме неё, вообще предметов нет. Амелия задумчиво провела пальцем по краю шарфа. — Да, почти, — склонила та голову, поджав губы. — Осталось дочертить схему. А что? Бет невинно улыбнулась, заломив брови. — Ну… я просто подумала, может, ты дашь мне взглянуть. Для примера, — пояснила та, и, судя по тону, подобные «примеры» были между ними обычным делом, а «взглянуть» значило то же, что и обычно: скопировать всё, кроме подписи. Римус едва не закатил глаза, но всё же просто отвернулся в сторону. Переключил внимание на витрины, чувствуя, как постепенно включается привычная в таких случаях отстранённость, замаскированная под вежливость. Уже почти выпал из диалога, и потому внутренне вздрогнул, когда Бет вдруг обратилась напрямую к нему. — А у вас как, зачёты сами собой ставятся? Или у старост особый режим? — уточнила та приторно-ласковым тоном, с кислым привкусом. Он медленно опустил голову. Прикинул… стоит ли вообще реагировать — и если да, то насколько. Бровь невольно приподнялась. — Сами собой, конечно. Иногда прямо во сне. Главное — правильную подобрать подушку, — ответил полушуткой, рассчитывая побыстрее отвязаться от темы. Бет дежурно усмехнулась, но лицо её будто неудобно стянуло. И Римус вдруг ощутил, как внутри лишь сильнее закипает раздражение. Казалось, гриффиндорка не то чтобы… напрягала. Но с ней рядом всё как-то… напрягалось. Словно её слова и жесты вытягивали из окружающего пространства внимание и энергию, вызывая желание незаметно сделать шаг назад. Впрочем, необходимость задерживаться на мысли исчезла сама: в следующую секунду та уже вновь обратилась к Амелии, и разговор свернул в сторону расписания, слухов о переносе экзамена, обсуждения Флитвика, который «точно сорвётся до Рождества». Римус отстранился и продолжил скользить взглядом по улице. Над камнями мостовой катилась пустая бумажная упаковка от леденцов. За стеклом одной из витрин сова под потолком дёрнула лапой и зевнула. Воздух здесь пах не едой, а лекарственными травами, как в аптекарской сумке. Он невольно огляделся в поисках источника запаха и тогда, краем глаза, заметил — но не только источник. Левее впереди, к лавке «Зелья Джея Пепина», направлялся высокий силуэт в тёмной мантии. Он сразу понял, кто это, даже раньше, чем сознание зацепилось за профиль, характерную линию плеч и отрывистую манеру убирать руки в карманы, будто отбиваясь от окружающего пространства. Ощущение чужого присутствия — его тусклый след — запоздало шевельнулось на границе восприятия. Мост. Связь всё равно чувствовалась, как если бы другой попытался заколотить дверь изнутри, но щели остались. Звук голосов рядом мгновенно смазался: губы Амелии двигались в ответ на очередную реплику подруги, но слова уже не достигали разума. Непрошенная мысль вынырнула и защёлкнулась, прежде чем он успел её перехватить. — Слушайте, я тут вспомнил, мне надо заглянуть в «Пепина», — произнёс он с неловким извинением в тоне. — Пара… зелий закончились, а то я опять забуду. И сделал полшага назад, расплывчатым жестом указав в сторону лавки, призывая их не волноваться. Каждое движение отдавалось в сердце лишним ударом, а тело, казалось, не до конца согласилось с этим решением. — Не хочу вас отвлекать. Я буквально на пару минут. Амелия замолчала, повернувшись. Мгновение вглядывалась внимательнее обычного, точно внутри сработал скрытый механизм распознавания — но, видимо, обнаружить ничего не удалось. — Конечно, — спокойно кивнула та. — Я тебя догоню, если что. И он коротко кивнул в ответ, разворачиваясь. Край мантии задел скамейку, и тонкий шелест скользнул за спину. Под подошвой хрустнул жёлудь. Назад пути уже не было. Он шёл быстро, но старался не спешить слишком заметно. Брюки цеплялись за коленные чашечки, носки сбились, а сзади, расстворяясь в тумане сознания, всё ещё звучал натянутый голос Бет. Холодный воздух щипал уши, но погода больше не чувствовалась. Как и сама улица. Мысли застлали всё, как пар в тесном помещении. Шагов через десять появилось отчётливое желание пройти мимо нужной двери. Что я вообще делаю? — промелькнуло в голове. Внутренний голос, похоже, только сейчас отлип от стены и решил проявить участие. Серьёзно, что он собирается сказать? Перекинуться парой слов у витрины с эликсирами хорошего настроения? Или Снейп, быть может, порекомендует ему свежий антидепрессант? Он ведь вполне мог остановиться. Прямо сейчас. Сказать себе «это идиотизм», вернуться, вставить какую-нибудь нейтральную шутку и снова занять безопасное место рядом с Амелией. Продолжить слушать, как Бет жалуется на преподавателей, жизнь и всё, что попадётся под руку. Но ноги не тормозили. Они словно просто… решили, а мозг, как водится, припозднился с возражениями. Бывает же — когда рука уже тянется к ручке двери, и остановить ее можно, но… не хочется. Не совсем. Проклятье. Он уже различал ржавчину на буквах вывески: потёртые буквы с флёром аптекарской древности. Лавка, в которой пахло лекарствами, либо смертью, в зависимости от освещения. Пара шагов — и толкнул дверь. Колокольчик досадно звякнул. Воздух внутри был густой и застоявшийся, словно помещение последний раз проветривали при открытии лавки, и то — случайно. В ноздри сразу ударили резкие запахи: сушёная мелисса, полынь, солодка, древесная зола и отдалённый шлейф… чего-то. Пространство тонуло в приглушённом жёлтом свете. Пыль повисала в воздухе, как в аквариуме, а витрины были плотно заставлены склянками разных цветов и размеров, местами с подозрительным осадком. В глубине за стойкой что-то подозрительно булькало. Под ногами жалобно скрипнул пол. И в ту же секунду всё, что толкало его внутрь, схлопнулось, а порыв к разговору рассыпался, как письмо, с которого исчезли чернила. Он стоял в дверном проходе, не двигаясь дальше, и вдруг почувствовал себя совершенно… неуместным. Слишком большим и шумным, слишком… очевидным. Рука сбито провела по волосам, пытаясь вытолкнуть из головы лишние мысли. Бесполезно. Дверь позади захлопнулась. Снейп стоял немного поодаль, спиной ко вхожу, и что-то изучал на одной из боковых полок. Темная мантия растворялась в тенях, но фигура всё равно выделялась: угловатая и вытянутая в напряжённой неподвижности, что ощущалась, едва бросаясь в глаза. По мосту — всё ещё притушенному — прошёл еле заметный импульс. Не совсем эмоция, но… вибрация на границе. Снейп почувствовал его. Возможно, неосознанно, но внутренне сжался. И эта телесная стянутость передалась Римусу колючим эхом в грудной клетке. Желание уйти ударило сразу. Рефлексом. Он чуть было не развернулся, но вовремя осознал, как жалко это выглядело бы. Гениально. Гениально! Выдающийся стратегический манёвр: вломиться в лавку, где ты бывал от силы трижды за семь лет, и попытаться изобразить будничную необходимость, — на полную проснулся внутренний судья. Нет, зелья, разумеется, периодически были ему нужны, в основном до и после полнолуний. Но всё необходимое он всегда получал от мадам Помфри, под её мягким и точным контролем. Других запросов у него не возникало, а значит, и поводов бывать здесь — тоже. Снейп наверняка знал это. Ну, конечно, знал. Если кто и проводил в таких лавках больше времени, чем преподаватели, так это он. Лучший по зельям на старших курсах — не только в Слизерине, но, пожалуй, во всём потоке. Он точно имел представление о тех, кто сюда заглядывал. И о тех, кто нет. А теперь вот — Римус. Стоит посреди зала, делая вид, что что-то выбирает, и отчаянно изображает интерес к ассортименту, который не отличил бы от содержимого чайного набора. Твою мать. Он подошёл ближе к витрине и склонился, вчитываясь в кривоватую этикетку: «Настойка огненной крапивы». Рядом сиротливо покачивался пузырёк с осадком цвета заплесневелого мха. В глубине пыльной банки неподалёку плавало нечто буро-синее и, кажется, двигалась слизистая тень. Прекрасно. Сейчас взять бы эту дрянь, ткнуть пальцем и сказать: «Мне, пожалуйста, вот это. Нет, не знаю зачем. Просто... внезапно захотелось». Он непроизвольно закатил глаза к потолку. Подвешенные за потемневшие балки пучки сушёных трав, подозрительно похожие на перепончатые крылья, словно подмигивали в ответ его глупости. Тяжело вздохнув и напомнив телу, что оно ещё функционирует, он протянул руку к ближайшей полке и наугад взял флакон с мутной жидкостью, в которой тонул серебристый осадок. «Настой из корня чемерицы. Укрепляет нервную систему. Не употреблять натощак». Подходящее. Даже жаль, что он не ел со вчерашнего ужина. Взгляд упорно не задерживался на слизеринце. Не то чтобы он его боялся, но встреча глазами могла бы превратить весь этот абсурд в завершённую конструкцию. А пока этого не произошло, можно было ещё делать вид, что всё идёт… по какой-то схеме. По неведомому плану, о котором он узнает позже. Последним, как обычно. Он повернул пузырёк в руках, будто рассматривая, но на самом деле хотелось хотя бы занять тело. Стекло под подушечками казалось неестественно холодным, и ему даже почудилось, что оно издаёт едва уловимый звук. Снейп не реагировал. По-прежнему стоял к нему спиной и медленно перебирал флаконы на боковой полке. Бледные пальцы двигались с такой точной, демонстративной отрешённостью, что это больше походило на медитацию, чем на выбор зелья. Как будто человека за его спиной не существовало вовсе. Ну или… именно потому что он существовал. Римус молчал. Стоял неподалёку, с флаконом в руках, по-прежнему делая вид, будто внимательно изучает инструкцию на этикетке. Через несколько секунд переставил пузырёк на другую полку, а затем взял его обратно — чтобы руки не болтались без дела. Глубоко внутри продолжал настойчиво пробиваться голос здравого смысла: Посмотри на себя. Семнадцать лет. Не можешь поздороваться с человеком. Он чуть не усмехнулся по привычке. Вот уж действительно: идеальный момент, чтобы окончательно осознать, что ты идиот. Ладно. Всё. Хватит. Он наконец сдвинулся с места. Лопатки напряглись, плечи слегка приподнялись. На языке вертелись какие-то обрывки фраз, но ничего не подходило. Разум с упрямым, обречённым усилием пытался сложить их в одно приличное предложение. Любое. Главное, чтобы оно не звучало как: «Привет, а давай обсудим, почему ты избегаешь меня последние две недели». Он сменил позу, перенёс вес на другую ногу и... тут же снова застыл. Всё это выглядело нелепо. Смешно. Постыдно! Он сглотнул. Челюсть будто задеревенела. Нужно было просто открыть рот. Просто сказать… хоть что-то. Ну твою же мать... Спустя ещё десяток позорных секунд, он, наконец, шагнул в сторону Снейпа. В голове ещё не было финального слова. Не было даже начала, одно намерение — выдохнуть, заставить язык шевелиться, а дальше уже как получится. И в этот проклятый момент, видимо, в качестве издёвки от мироздания, за его спиной дрогнул воздух. Колокольчик над дверью дребезжаще сообщил, что кто-то вошёл. Римус резко обернулся, дёрнув головой через плечо и даже не успев проконтролировать руки. Рукав мантии задел ближайшую полку: один из флаконов покачнулся, стукнулся о соседний и замер. На пороге стояла Амелия. Девушка уже закрывала за собой дверь, на ходу поправляя шарф и полы мантии. Следом ворвался ветер и успел взъерошить прядь у виска. Щёки пылали от холода, а взгляд сразу, без колебаний, нашёл его среди полок. Она ступила внутрь, и колокольчик наконец успокоился. В отличие от него. Амелия, казалось, не обратила на Снейпа ни малейшего внимания. Ни взгляда в его сторону, ни мимолётного замечания, как если бы тот был частью интерьера — вроде пыльного шкафа в углу, пусть и в человеческом обличие. Она обошла стойку у входа, скользнула мимо стелажей, и миновав пару метров оказалась рядом. Римус внутренне съёжился и изобразил, что выискивает что-нибудт на полке выше, пытаясь не выдать себя лицом. Каждую клетку пронзило ощущение, что всё происходящее до этого — пусть абсурдное, пусть неловкое, но его — вдруг оказалось под прицелом. — Ну что, — мягко спросила она, остановившись рядом. — Взял то, что хотел? — Угу. Почти, — отозвался он хриплым, не готовым к использованию, голосом. Затем наугад протянул руку и подхватил первый попавшийся флакон. Тот оказался знакомым — обычное зелье от головной боли с характерной розоватой жидкостью и перламутровым отблеском в глубине. Безвредное и подходяще скучное. Амелия склонилась ближе, взглянув на этикетку. Уголки её губ приподнялись. — Думаешь, сегодня будет настолько весело? — заметила она полушёпотом. — Или решил подготовиться заранее по принципу «страховка никогда не помешает»? Он тихо усмехнулся. Точнее и честнее — с трудом выдавил сдавленный, неопределённый звук, который в подобных ситуациях давно стал заменой настоящего смеха. — Кхм, скорее второе, — пробормотал после, прокашлявшись. — Учитывая количество приглашённых и наличие Джеймса в качестве бармена, думаю, одной дозы может не хватить. И сразу пожалел. Не о нелепой шутке. О том, что произнёс её вслух. Не подумав. Блядь. Связь отозвалась моментально. Мост, до этого тусклый и молчаливый, подёрнулся импульсом. Снейп не обернулся, вероятно, даже не изменился в лице, но что-то в нём на долю секунды отозвалось знакомым, внутренним откликом. Это было не чувство, а его скупой обрывок, как холодный выдох сквозь зубы. Но стало ясно: его услышали. Римус опустил взгляд, нервно поправив флакон в руке. Вот только этого ему сейчас и не хватало. Гениальный, мать его, выбор слов. Даже Амелия, казалось, чуть покосилась на Снейпа, как адекватный человек, мгновенно оценивший, насколько неудачно прозвучала незавуалированная фраза про вечеринку в присутствии слизеринца. Отметила — и сразу мягко попыталась перевести разговор в другое русло: — Я, на самом деле, подумала… что ты сбежал от Бет, — негромко проговорила она, повернув голову. — Она, конечно, хорошая, но… утомительная. Иногда. Даже для меня. Римус пробормотал в ответ что-то вежливое, обтекаемое и не до конца связанное. Мол, «не совсем». Или «не поэтому». Или «у всех бывает». Он и сам не запомнил, потому что внутренне весь уже давно стоял не здесь. Всё внимание было приклеено к мосту. К обратной стороне, где с демонстративным спокойствием, Снейп завершал своё ритуальное изучение полок. Тот наклонился и схватил что-то с нижнего уровня, слишком быстро на фоне предшествующих медетативных раздумий. Но вряд ли первое, что попалось — он же не идиот. Затем повернулся и, так и не бросив взгляда в их сторону, двинулся к прилавку. На кассе мелко дребезнул настольный колокольчик, вызвав продавца. Слизеринец не проронил ни слова, и даже шаги его казались беззвучными, но эмоции всё так же отзывались эхом во внутреннем пространстве. Напряжение не исчезло. Оно неумолимо прорывалось, и это был не взрыв ярости. Это был точно отмеренный плевок. В их сторону. В его сторону. Римусу вдруг остро захотелось выйти. Взять, развернуться и уйти. И желательно — чтобы лавка, предстоящий вечер и последние несколько минут растворились в воздухе вместе с ним. Амелия тем временем шагнула ближе к витрине, бросив короткую фразу. Он не сразу разобрал смысл, но кивнул, чтобы не казаться отрешённым. В руке по-прежнему был флакон. Он машинально передвинул его в пальцах, и только тогда заметил, насколько сильно они стиснуты. Спустя пару секунд голос раздался настойчивее: — Римус, нам бы поторопиться, иначе мы так до вечера не успеем ничего выбрать. Он инстинктивно вздрогнул и с трудом заставил себя очнуться. Надо было двигаться, даже если всё внутри противилось. Лёгкие глубоко втянулизатхлый воздух, и он молча последовал за Амелией к стойке. У кассы уже стоял Снейп. Его мантия касалась пола, фигура оставалась неподвижной. Взгляд, казалось, равнодушно был направлен вперёд, но Римус чувствовал, как по мосту пробегает очередная волна раздражения: тёмная и настолько ощутимая, что могла бы прокатится по полу, если бы только была видимой. — Кстати, — прошептала Амелия, наклоняясь ближе, — Бет посоветовала заглянуть к Хайденам. Говорит, там большой выбор всякого, что может подойти. Если успеем, надо будет туда заскочить. Римус кивнул, но в голове зазвенел внутренний протест. Потому что говорить что-либо сейчас казалось почти неприличным, как шуметь в библиотеке или чихнуть во время минуты молчания. Он не злился на Амелию, нет. Она, наоборот, пыталась помочь. Она была в порядке. Не она же, в конце концов, как последний кретин, потащилась в лавку, в которой ей очевидно ничего не нужно, чтобы между делом ляпнуть то, что точно не стоило озвучивать. Хотелось приложиться головой об стену. Несколько раз. Для профилактики. Из глубины подсобного помещения наконец показался продавец — пожилой мужчина с усталым, доброжелательным взглядом. Тот неспешно прошаркал к прилавку, открывая кассу. Снейп без слов выложил деньги. Всё в его движениях было безупречно невозмутимо, разве что пальцы на долю секунды замешкались, убирая флакон в карман мантии. Затем тот просто вышел, не оборачиваясь. Колокольчик над дверью едва звякнул, будто лавка сама не хотела лишний раз напоминать о его присутствии. Римус выдохнул, но вдох не пришёл. Он очень медленно шагнул к стойке, нарочно растягивая время, лишь бы не пересечься со слизеринцем на улице. Молча протянул старику пару монет и рассеянно убрал мешочек обратно в карман, стараясь не смотреть ни на продавца, ни на Амелию. Благо, та уже направлялась к дверию. Он вновь замер на пару лишних секунд в надежде, что за это время внутри что-то успеет улечься. Мысли. Чувства. Остатки самоуважения. Не улеглось. Римус коротко кивнул сам себе и вышел следом. Колокольчик с облегчением звякнул на прощание. Снаружи влажный, лишенный запахов воздух ударил в лицо неожиданной резкостью. Ни полыни, ни мелиссы, ни осадка произошедшего — чистый холод, оседающий в лёгких. Они начали спускаться по скользким ступеням. Римус держался позади, и, пока его тело двигалось вперёд, он, казалось, всё ещё оставался там — в лавке, среди стекла, мутных настоев и затянувшейся неловкости. Мысли отбивались в такт шагов. Первая ступень. Отлично. Нет — блестяще. Он снова превзошёл себя по части идиотских решений. Вторая. План был. Пусть невнятный и странный, но был. Он пришёл туда, чтобы… ну... не молчать. Третья. И всё, на что его хватило — это смотреть, как Снейп перебирает склянки, и изображать интерес к настойке от нервных срывов. Четвёртая. Зато сообщил, между делом, что у них сегодня намечается вечеринка. Прекрасно. Именно та информация, которой следовало бы делиться с Северусом Снейпом. Пятая. Можно было бы хотя бы купить что-нибудь дельное. Но нет. Зелье от головной боли и в придачу — бонусный комплект социальной импотенции. Шестая. Подарок. Точно. Он же всё ещё не выбрал подарок. Он скосил взгляд на Амелию. Та что-то говорила, кажется, даже с лёгкой улыбкой, но слова пока не пробивались сквозь общий внутренний гул. Седьмая. И как вишенка на торте: он снова мысленно грызёт себя, в то время как должен был бы соответствовать. Настроению, ситуации, друзьям. Блядь. Он глубоко вздохнул, в попытке выгнать изнутри остатки лавочного воздуха вместе с застрявшей нелепостью момента. Но, конечно же, безрезультатно.

***

Он стоял у шкафа, прислонившись плечом к дверце, и смотрел внутрь, как в бездну, в ожидании, что какая-нибудь вещь сама выпрыгнет навстречу и скажет: «Вот она я, в чём ты наконец станешь нормальным человеком». Но ни одна не спешила. Утром он попросту отмахнулся от этого выбора. Как будто настрой, которого не было, должен был материализоваться за день, а желание появится, если его отложить на потом. Руки машинально перебрали вешалки, одну за другой. Всё казалось неуместным. Слишком мрачное, словно он собирается не на праздник, а на похороны. Слишком яркое, будто пытается что-то из себя изобразить. Пара рубашек, которым точно требовалась… мусорка. Джемпер, растянутый в локтях. Форма, конечно, не обсуждалась — идти в школьной мантии на день рождения друга даже по его меркам было уже за гранью. Он вытащил светло-серую рубашку, повертел в руках и приложил к себе. Покачал головой. Слишком бледная. Потом — тёмно-зелёную. Слишком слизеринская. Вернул обратно. В конце концов выудил тонкий темно-синий свитер и положил на кровать. На время повисла тишина. Снаружи за окном уже сгущались тени, и вечер заползал на подоконник, цепляясь за края мебели. Тишина облепляла стены. Редкие звуки снаружи прорывались в гулкой расфокусировке: скрип ступеней, отдаленные голоса, хлопки дверей. Какое-то время он просто стоял, уставившись на кровать, словно тёмный свитер, разложенный на покрывале, требовал осмысления. Как если бы от его цвета, формы или состава зависел не просто внешний вид, а вообще всё. И это всё было не то. И не так. Он провёл рукой по лицу, закрыл глаза и сжал переносицу. Выдохнул. Было бы идеально, если бы кто-нибудь прямо сейчас сказал: «всё под контролем». Что Снейп, например, ничего никому не скажет. Возьмёт и… забудет, что слышал. Хотя, возможно, именно так и будет. Не станет же он бегать по коридорам, размахивая смутными слухами о подпольной вечеринке гриффиндорцев. К тому же Римус не сказал ничего по-настоящему компрометирующего. При желании, всё можно было бы истолковать иначе. Однажды он уже впадал в паранойю, опасаясь, что слизеринец проболтается о его "посиделках" на карнизе. Тот мог бы — но молчал. И всё же… учитывая его нескрываемую ненависть к Сириусу и Джеймсу, всё могло обернуться иначе. Особенно если вспомнить волну, что пронеслась по мосту сразу после услышанного. Точно по сигналу, в голове всплыло выражение лица, которого он даже не видел — но уже знал, каким оно должно быть. С презрительным прищуром, слегка приподнятой бровью и неозвученным, но очевидным посылом: превосходно, Люпин, ты — законченный идиот, но спасибо за информацию. Римус опустился на край кровати и склонился вперёд, упёршись локтями в колени. Какой же он и правда придурок. Он даже не начал разговор. Даже не попытался. Не успел. Постоял, понервничал, ляпнул глупость при свидетеле и ушёл. Великолепный план, умопомрачительное исполнение. Если Снейп и раньше считал его странным, то теперь у него был ещё один аргумент в копилку. И вряд ли последний. Он беззвучно хмыкнул в пол, устало признавая факт, который уже даже не хотелось оспаривать. Затем, наконец, взял свитер и медленно натянул его через голову. Рукава спадали чуть ниже запястий, ворот был слегка расхлябан, но ткань согревала. По крайней мере, физически. Он выпрямился, поправил плечо и только тогда перевёл взгляд на стол. Там, в немного перекошенной упаковке лежал свёрток. Подарок для Сириуса. У Амелии он выглядел иначе. Маленькая коробочка из чёрного бархата, а внутри — серебряный браслет. Не слишком массивный, не чересчур тонкий, с небольшим подвесом в виде пса, вытянутого в прыжке и движущегося, как настоящий. Хвост у него подрагивал, лапы тянулись вперёд, а уши откидывало назад, будто он вечно мчался за чем-то невероятным и недосягаемым. Сириусу должно было понравиться. Стильный, слегка вызывающий — казалось, он сам бы мог выбрать что-то подобное, если бы захотел носить украшения. А он, несомненно, иногда хотел. Амелия долго колебалась между этим и парой перчаток из какой-то якобы модной лавки, но в итоге выбрала браслет. И, надо признать, не ошиблась. Его собственный свёрток был побольше и выглядел… скромнее. Простая коричневая бумага, бечёвка и узелок сбоку. Фотоаппарат. Магловский на вид, но адаптированный под колдографии. Щелчок — и снимок тут же появлялся в ладони, оживая и запоминая. Римус не знал, почему выбрал именно его. Точнее... знал, наверное, но не хотел разбираться. Когда он указал на него Амелии, та сказала, что это «очаровательно», и слово настойчиво застряло в голове, как пришитая пуговица. Он не был уверен, будет ли Сириус вообще им пользоваться. Может быть, да. Может, нет. Подарок казался слишком странным и личным, будто он выбрал не то, что нужно другу, а то, на чём сам случайно споткнулся. Вещь, в которой отозвалось… чувство или… состояние. Желание сохранить что-то, пока оно ещё здесь. Пока все они ещё здесь. Пока вся эта жизнь ощущается как настоящее, а не как то, что однажды случилось. Чтобы оставить доказательства. Визуальные следы. Словно если хватит кадров, хватит и воспоминаний... Он провёл ладонью по лицу, покачал головой и усилием воли выпрямился, встряхув плечами. Ну сколько можно? Праздник всё-таки, если не по духу, то хотя бы по форме. Иногда настроение приходит не изнутри, а снаружи. Из действия. Из того, что ты застёгиваешь мантию, зашнуровываешь ботинки, берёшь свёрток и выходишь за дверь, делая вид, что ты в порядке. И, может быть — в какой-то момент действительно начинаешь быть в порядке. Хватит. Он накинул уличную мантию поверх свитера, поправил ворот и быстрым движением пригладил волосы. Подошёл к зеркалу. Всё было… нормально. Не идеально, но вполне приемлемо для человека, чей план на вечер — не растечься по полу. Сверток перекочевал в сумку с церемониальной аккуратностью, словно от того, с каким вниманием он его уложит, зависело качество самого подарка. Пряжка звякнула, он проверил ремешок и невольно задержал взгляд на Карте Мародёров, лежавшей на столе, как издевательское напоминании обо всём, что не удалось. Сегодня она оказалась у него, потому что он — ответственный за безопасность. Учитывая, как прошёл день — великолепный выбор, ничего не скажешь. Он потянулся к пергаменту и... тут же отдёрнул руку. Трогать его не хотелось. Открывать — тем более. Вернее... да, хотелось, но было нельзя. Он знал, что внимание соскользнёт туда, куда не надо. Знал, что сейчас там будет пусто. Или не будет. А если не будет, то… что? Он скривил губы. Опёрся руками о край стола, в надежде, что если постоять так достаточно долго, желание заглянуть растворится или сменится чем-то более рациональным. Нет. Он посмотрит потом, когда действительно понадобится. Когда они выйдут из замка, чтобы добраться до теплиц, или, если случится что-то непредвиденное. В остальное время — нет. Ни за что. Римус выпрямился, сделал полшага в сторону... и вернулся. Задержал дыхание. Пальцы уже осторожно касались сгиба. Развернули угол. Второй. Пергамент расползся под руками с предательской лёгкостью, насмехаясь над всеми попытками его игнорировать. Он склонился над столом и тихо прошептал знакомое: — Клянусь, что замышляю только шалость. Взгляд прошёлся по замысловатым линиям: коридоры, башни и переходы между ними, свитые в привычный узор. Он пытался смотреть рассеянно в нелепой надежде обмануть самого себя, перепрыгнув через неизбежное. СделаТЬ вид, что ищет что-то другое. По делу. Не получилось. Совятня. Верхний ярус. Маленькая точка, вмёрзшая в чернильные штрихи. Северус Снейп. Сидит. Один. Не двигается. Не приближается к выходу. Просто… есть. Сейчас. Там. Твою мать. Римус выпрямился и уставился в потолок, безнадёжно выискивая в трещинах на камнях альтернативный исход. Не нашёл. Снова наклонился и впился взглядом в Карту. — Ебучий Снейп, — выдохнул он вслух с резкостью, которую редко себе позволял. Сегодня, значит. Сегодня тот решил отправиться поразмышлять о вечном под бокальчик-другой. Ну конечно. Почему бы и нет? Чем ещё заняться? Все остальные планы на жизнь слизеринец, похоже, уже успел выполнить за последние две недели. Он продолжал смотреть на точку, как будто мог выжечь ее с поверхности бумаги одним упрямством взгляда. Потом безрадостно усмехнулся. Да пошло оно всё к чёрту. Сегодня — не его день. Сегодня — день рождения Сириуса. Он сложил Карту быстро и зло, прищемив ею собственные мысли. Сунул в карман, поправил сумку на плече и шагнул к двери, оставив за спиной комнату, раздражение, точку на пергаменте и всю эту чудовищно нелепую, невыносимую, бесконечно знакомую мешанину эмоций. Или, по крайней мере, надеялся, что оставил.