Там, где мост перекинут верно

Северус лежал, уставившись в потолок: тусклый от времени камень, исчерченный тонкими, равнодушными трещинами, виднеющийся сквозь прореху в балдахине. Сбоку за пологами слишком громко зевали, пара человек пыхтели у двери, натягивая ботинки. Постельное бельё пахло лавандой и сыростью — результат слишком усердной заботы домовиков, перемешанной с невыветрившейся жизнью слизеринского общежития. — Он в прошлый раз опять влепил мне «тролль», зачем вообще тогда хоть на его уроки, — пробубнил Уилкис с обидой, пряча её под вялой усмешкой. — Зато, может, в следующий раз ты напишешь больше пары абзацев, — отозвался Нотт, щёлкнув ремнём и фыркнув, будто сам удивился, что тратит на это дыхание. Разговоры, как всегда, текли между койками: неважные, необязательные и неумолимые. Северус не двигался. Вставать не хотелось. Или хотелось, но признаваться в этом даже мысленно — нет. Особенно если завтрак означал Большой зал. А в Большом зале — Люпин. Он медленно прикрыл веки в надежде, что мир исчезнет за ресницами, но тот, разумеется, не исчез. Вместо этого рядом раздался голос: насмешливый и непереносимо пропитанный утренней бодростью, которой Розье, казалось, обладал исключительно назло ему: — Если ты надеешься, что тебя вынесут вместе с простынями, Северус, — протянул тот, роясь в тумбочке рядом, — боюсь, тебе придётся хотя бы сесть. Вместо ответа он открыл глаза, а взгляд вновь скользнул по потолку в попытке самой геометрией движения зрачка выразить презрение. Одеяло давило на грудь цепким весом. Через минуту он всё же неохотно сдвинул его в сторону, но остался лежать ещё несколько мгновений. Воздух казался тяжёлым — от отсутствия причины дышать. Над головой продолжали звучать реплики. Эйвери жаловался на эссе по прорицаниям, затем уронил мантию и, судя по приглушённой ругани, наступил на неё же. Фарроу мычал, обсуждая очередную стратегическую победу в шахматах. Всё — как всегда. И всё — одинаково надоедливо. Северус сел — с минимальной победой над гравитацией и особой степенью недовольства, что в первой половине дня заменяло все эмоции. Ноги коснулись холодного, неприятно пробуждающего пола. Кто-то в глубине комнаты снова рассыпал пергаменты: по воздуху прокатилась волна претензий и невнятной суеты. Он медленно поднялся, не поднимая взгляда выше колен — дабы не вступать ни с кем в зрительный контакт. Сделал пару шагов. Ткань пижамных брюк задела край выволоченного в центр сундука Мальсибера, и пришлось дернуть, чтобы не зацепилась — достаточно энергозатратно, чтобы раздражать. Умывальник стоял в углублении между шкафами. Из кранов, как всегда, вода текла неохотно, с горловым, простуженным бурчанием. Он наклонился и подставил ладони. Дожидался, пока холод накопится на коже. Несколько резких плесков — и лицо отозвалось болезненным покалыванием в скулах. Северус выпрямился и, не вытираясь, нехотя посмотрел в зеркало. Прядь волос легла наперекос, на щеке красовался след от подушки, точно клеймо: «спал плохо». Складка у переносицы — чуть глубже, чем вчера. Или он просто стал замечать её чаще. Выражение было привычным: сухо сосредоточенным и казавшимся почти злым от концентрации. Он провёл пальцами по виску, смахнул влагу с подбородка и остановился на пару секунд. Не отводя взгляда. Рядом хлопнула створка шкафа, и раздался голос Нотта: сверху вниз, как обычно, с пренебрежительной интонацией, с которой тот, казалось, разговаривал даже с мебелью. — Тебя ждать или спустишься позже? — Идите, — бросил Северус, не оборачиваясь. — Я догоню. Ответ приняли без лишней вежливости. Тео натянул мантию, Эван, захлопнув ящик тумбочки, подхватил сумку. Деревянные крышки сундуков проскрипели, ножки стульев проехались по полу, и шуршание шагов, наконец, переместилось к двери. Розье вполголоса бросил не то прощание, не то замечание — значения не имело. Щелчок замка был, пожалуй, самым приятным звуком за всё это время. Ещё пару минут Северус продолжал стоять у умывальника, провожая слухом остатки чужого присутствия в коридорах. Воцарилась тишина. Он развернулся, побрёл к своей кровати и опустился на её край. Локти упёрлись в колени, а пальцы сцепились в замок — короткая, необходимая передышка перед тем, как продолжить движение. Теперь можно было собираться. Без чужих глаз и голосов. Без Эвана с его вечными полуулыбками и интонацией, которую хочется выцарапать гвоздём с внутренней поверхности уха. Всё ушло за дверь — остались он, комната, и привычная утренняя нелюбовь к существованию, которую не стоило путать с настоящей проблемой. Северус взял со стула рубашку: прохладную и шершавшую по внутренней стороне. Он надел ее механически, без особого внимания, как делает это каждый день. Оба рукава одновременно, затем ворот, и ладонями пригладить по груди. Застёгивал быстро, но на последней пуговице пальцы вдруг споткнулись: не слушались, петля не попадала. Лишняя секунда. Рука дёрнулась немного резче. Справился, но с ощутимым внутренним накалом, направленным вовсе не на рубашку. Затем натянул брюки и защулкнул пряжку. Ткань немного расстянулась на колене — надо будет переделать. Или не надо. Неважно. Мантия легла на плечи с мягким скольжением. На секунду он замер у стола. Книги были сложены ровно. Раздражающе ровно. Он протянул руку, сжал пальцами один средний корешок, выдернул... и с нарочной, злобной резкостью бросил в сумку. Две недели впустую. Мысль, как обычно, всплыла сама. Он прогонял её по кругу уже второй день, как заевший проигрыватель. Без толку и почти равнодушно — если не считать того, как это бесило.             Две недели. Аккуратного, выверенного дистанцирования. Не избегания, нет, он же не ребёнок. Отказа... от лишнего. От ненужного. От Люпина. Северус просто… не задерживался в коридорах, когда ощущал чужое сознание рядом. Не тянулся взглядом к знакомым лицам. Не искал встречи. Совершенно естественное поведение для человека, у которого есть дела поважнее. Особенно если тот, с кем ты стараешься не пересекаться, ведёт себя точно так же. Не лезет и не начинает разговор. Не подсовывает под нос свой идиотский вежливый тон. Ведет себя почти… заслуживающим уважения образом — если бы не удушье, стекающее по трахее с неожиданной, физической злостью, когда становится ясно, чем именно это поведение продиктовано. Особыми планами для особых людей. Ну конечно. Чем же ещё. С другой стороны, в этом была своя чёткая правильность. Логика, пусть и мерзкая. Какая, в конце концов, разница, что за чувства идут в комплекте, если в итоге остаются одни плюсы: меньше случайных пересечений, поводов для абсурдных, бессмысленных встреч, меньше шансов выдать какую-нибудь глупость, о которой потом будешь жалеть. Или вообще... сказать хоть слово. И всё бы было терпимо, если бы тот, конечно, не вздумал снова явиться. Пьяный. Побитый. Со своей неизменной, раздражающей до зубного скрежета тенью уместности, которая почему-то внезапно решила превратиться в жалкую самоуверенность. И, самое отвратительное — с вопросами. С претензией идиота, которому, кажется, и правда не всё равно. Который позволяет себе интересоваться, почему его «избегают». Как будто то, что он ушёл с вечеринки своих драгоценных друзей и приплёлся к нему, хоть что-то меняет. Точно Северус ему чем-то обязан. Словно всё это вообще имеет значение. Он резко поправил ремень сумки и застегнул мантию у горла. Движения снова стали слишком чёткими и лишёнными естественности от попытки не позволить себе лишнего даже в одиночестве. Он опустился на стул рядом с дверью и начал завязывать шнурки. Первым делом — затянуть узел, чтобы не думать. Вторым — сильнее, почти до боли в пальцах. Чтобы заглушить. Но мысли уже подступали. Горький запах зелья, с примесью резкого спиртового шлейфа. Пальцы в мази, густой и неприятной, с блеском, прилипающим к свету. И чужая кожа, холодная от уличной сырости, но отзывающаяся теплом под ладонью. Не сразу и неохотно, но как будто… принимая. Он отвёл взгляд в сторону, и даже воздух в комнате, казалось, потемнел от накатывающих ощущений. Нельзя было вспоминать. Но мозг уже сам выстраивал детали: как слабо дёрнулась нога под рукой, а на миг всё вокруг замерло, как изменилась тишина. Он не должен был это чувствовать. Не хотел. Не планировал. Он не допускал. И всё равно — почувствовал. Сквозь сухость кожи. Сквозь зелье. Сквозь прекрасно выстроенную, безупречно, блять, охраняемую на протяжении двух недель границу. Всё-таки – проскочило. И именно в этом и заключалась ошибка. Не в прикосновении и даже не в "заботливом" жесте, а в том, что уже в процессе — если не сразу — он понял, что делает. Осознал, к чему это может привести, но не отдёрнул руку. Не остановился. Идиот. Две недели… Две недели сдержанности, выстроенного равнодушия и отточенных до автоматизма нейтральных фраз на занятия. И всё ради чего? Чтобы в итоге закончить с грязной мазью у себя на пальцах и ощущением, как мышцы под его ладонью расслабляются. Блядь. Он сжал зубы, отгоняя воспоминание, точно выдёргивая иглу из собственной кожи. Резко до неприятного спазма в горле. Затянул шнурок крепче. Узел получился тугим, сдавливающим пульс. Всё под контролем. Если не думать. И не вспоминать. А особенно — не придавать значения. Потому что именно в этом и состоит контроль: в умении не называть вещи своими именами. Потому что ничего не произошло. И нечему было происходить.

***

У дверей Большого зала он замедлил шаг. Не чтобы "взять себя в руки" — абсурд. Он позволил себе... отложить момент. На вдох. Как будто воздух здесь стал более разряженным, или реальность изнутри ударила громче, чем ожидалось. Из-за тяжёлой створки просачивался привычный шум: разрозненные голоса, чавканья, звон посуды, шарканья по каменному полу. Всё звучало так, как и должно звучать в понедельник утром. Кроме, разве что, него самого. Он провёл рукой по вороту мантии. Пальцы нащупали невыглаженную складку, незаметную со стороны, но, как и всякая мелочь сейчас, раздражающую. Исправлять не стал. Пусть будет. Хорошо хоть не наизнанку надел. Скорее всего, вся гриффиндорская компания уже там — развалились на лавках, жуют, смеются, громко обсуждают какую-нибудь чушь, как ни в чём не бывало. Как будто ничего и не нарушали. Вчера, в воскресенье, никто из них на глаза не показывался — что, впрочем, неудивительно. Потребность в восстановлении после коллективного идиотизма обычно соотносится с уровнем участия. Лили была, конечно. Она, как всегда, оказалась исключением: аккуратная и бодрая, с лёгким шлейфом чайной розы, которым всего едва ощутимо тянуло, когда она проходила мимо. У неё, в отличие от остальных, хватало чувства такта и дисциплины, чтобы появляться вовремя, умываться и не пахнуть спиртом. Но сегодня понедельник. А значит, все они там. Он ощутил присутствие Люпина ещё до того, как подошёл вплотную к дверям. И не только присутствие, но и состояние. Его состояние. Это была не просто разбитость или затянувшаяся похмельная вежливость, с которой тот наверняка сейчас кивает в ответ на что угодно. Это было нечто иное и... спутанное — глухая неловкость, желание исчезнуть, тусклая досада. Ощущение, словно всё тело собрано из неправильных деталей и вывернуто наизнанку. И всё бы ничего, если бы Северус не чувствовал это изнутри. Снова. Мост снова треснул. Не с помпой, но вполне очевидно. Две недели назад — после… прозрения — он наконец понял, как это выключать. Без практики и теории оклюменции, а… на ощупь. Инстинктом. Он не знал, что именно делает, чтобы отгородиться, но... получалось. Как не вглядываться в зеркало. Как не оборачиваться, если слышишь за спиной имя. На волевом уровне. Не сразу, но с каждым днём всё лучше. Чистота. Тишина. Отсутствие чужого эмоционального мусора на личной территории. Не идеально, но если держаться на достаточном расстоянии от гриффиндорца, то вполне приемлемо. Он даже не пытался анализировать, как именно это работает. Принял. И пользовался. До вчерашнего утра. Он ничего не менял. Не ослаблял контроль. Не искал Люпина во внутреннем пространстве. Или, по крайней мере, старался не искать. И всё же отголоски пробивались. Не концентрированные эмоции, но слабый, навязчивый фон. Как если бы в комнате приоткрыли окно, и оттуда тянуло не воздухом даже, а воспоминанием о нём. Мешает... сосредоточиться. И злит. Потому что если ты держал эту чёртову дверь закрытой две недели — значит, ты умеешь. А если теперь не получается — значит, что? Он не стал отвечать на собственный вопрос. Ни к чему. Толкнул дверь. И вошёл. В обычное утро. В зал, полный шума и запахов еды. С абсолютно нейтральным лицом. Потому что именно так и должно быть. В конце концов, ничего ведь не произошло. И нечему было происходить. За высокими окнами висели тяжёлые серые тучи, а свет проникал тускло и низко, цепляясь за края столов и бронзовые канделябры, не растекаясь дальше. Тени ложились густыми пятнами, подчеркивая каждую мелочь: изгибы мебели, мерцание кристаллов на чашах, мельчайшие вмятины на деревянных лавках. Он двигался ровно и неторопливо, точно рассчитывал на вечность, чтобы дойти от двери до своего места. Смотрел прямо. Сосредоточено. Как если бы думал о чём-то важном. Например, о расписании. Или о переводах с древнерунического. Или о том, что у Мальсибера снова криво застёгнута рубашка. Всё — от кончиков воллс до положения плеч — говорило: он здесь по делу. Он спокоен. Он не замечает. Он не интересуется. Особенно он не интересуется гриффиндорским столом. Тем более — тем, кто сидит чуть правее от центра. Взгляд не соскользнул в ту сторону ни на секунду. Пространство расплывалось перед ним в зеленовато-серой гамме слизеринской утренней болтовни. Нотт отодвигал кувшин тыквенного сока подальше от себя, Уилкис жевал, не закрывая рта и периодически хохоча над чем-то, что, вероятно, должно было казаться остроумным. Северус не фиксировал. Не мог. Он сел сдержанно, на то же место, куда садился каждое утро последние шесть лет. Поставил локти на стол. Налил себе чай. Медленно, стараясь не капнуть — но всё равно капнул на край пальцев. Столовое серебро тихо звякнуло под манжетой, когда он одёрнул руку от кипятка, но никто, кажется, не заметил. Он по-прежнему не смотрел. Но... отчётливо ощущал мост на границе восприятия. И… игнорировал. С той же обречённой настойчивостью, с какой последние две недели выжигал из себя всё лишнее, поддерживая тлеющую внутри надежду: если достаточно сильно постараться, связь замолчит, провалившись обратно, как сон, которого и не должно было быть. И он почти поверил в это. Но взгляд всё равно потив воли соскочил. Не на Люпина — об этом не могло быть и речи. Он упрямо повернул голову немного левее. Туда, куда не глядел давно — на Лили.  Она сидела в своей привычной позе, приподнятая над окружающей суетой. Рыжие, аккуратно уложенные локоны отражали мягкий свет, освещая комнату, несмотря на хмурые тучи за окнами. Она говорила с друзьями серьёзно, местами даже упрямо, но в каждом движении всё равно сквозила неуловимая нежность, словно эта тонкая, непостижимая грань была неотъемлемой частью её природы. Той, которую ему всегда было трудно понять до конца. Тёплая улыбка была знакомой, почти раздражающе неизменной, как напоминание о невидимом барьере, который он когда-то воздвиг внутри себя. И который, с переменным успехом, работал. Он не думал о ней слишком часто. Старался, по крайней мере. Рана — старая и выцветшая до неузнаваемости, была как тонкая трещина в окне, которую перестали замечать, потому что лучше притворяться, что она не влияет на погоду в комнате. Даже в своей глухой болезненности, она укладывалась в схему. Привычная, старательно оформленная потеря. Там всё уже давно разложено по полочкам: где начинается, заканчивается, какие слова особенно не стоит вспоминать. Можно закрыть глаза и не думать. Касаться временами и ровно настолько, чтобы не начать дёргаться. Он знал: это было понятно. Объяснимо. Допустимо. С этим можно было жить. С Люпином — нет. Чувство, которое не отпускало весь вчерашний день, продолжало грызть изнутри. Неопределённое и скользкое. Не имеющее формы, а потому особенно опасное. Выдолбленная щель в стене, отделящей нежелательные импульсы, откуда тянет… тем, чем не должно. Он уже сталкивался с этим прежде. Когда-то. В одиночестве, в скомканных, неоформленных снах. В мимолётных взглядах, от которых хотелось вытереть глаза. Тогда это было расплывчатым: налётом на внутренних стенках, смутным отзвуком догадки, мгновенной вспышкой интереса, за которую он тут же себя одёргивал. Теперь — другое. Не гулкий страх без имени, а конкретный, точечный сигнал тревоги. Не идея. Лицо. Запах кожи. Голос. Силуэт. Люпин. Он всё еще не смотрел в ту сторону. Разумеется. Просто держал голову немного правее, чем нужно. Не моргал, чтобы не сместить фокус. Просто не думал, почему именно сейчас его бесит, как тот сидит. Как опускает плечи и наклоняет голову набок. Как будто намеренно вот именно в том положении, которое не то чтобы красиво… но в котором есть какое-то — противно даже думать — движение. Живое. Человеческое. Он резко отвёл взгляд. На Лили. Чайная роза. Теплая улыбка. Звонкий голос. Густые ресницы. Отточенное временем спокойствие. Привычная боль. Там — всё было нормально. Там — можно было хотя бы делать вид, что всё, как положено. Там — не приходилось спрашивать себя, почему, чёрт возьми, тебя задевает то, как двигается другой человек. Раздражение, — сказал он себе. Просто раздражение. Просто недосып. Последствия дурацкой ночи, когда он… …когда он держал его ебучую ногу, наносил на неё мазь и чувствовал, как кожа вздрагивает под пальцами. Он сжал челюсть. Ну хватит уже. Но мысль, знакомая и прилипчивая, уже сработала. Он не проговаривал ее вслух. И не собирался. Даже себе. Влечение — смешно. К мужчине — еще смешнее. К Люпину — вообще театр абсурда. И тогда он, наконец, повернул голову. Нарочно. С вызовом к себе. Мол, ну вот. Посмотри. Насладись. И что мы видим? Вялый, полудохлый силуэт, сутулящийся над тарелкой, как будто в извинении перед тостом. Мантия мятая, подол загнут, воротник — тоже, прядь волос сбилась на лбу, и, судя по всему, тот не заметил. Выражение лица — ну, если это вообще стоит называть лицом — хрестоматийный образец люпинского внутреннего благородства: скромно страдать, не привлекая внимания. Он ел? Нет. Конечно, нет. Монотонно теребил вилку. То ли считает зубцы, то ли ведёт сложную арифметику на тему, сколько ещё секунд выдержит, прежде чем сбежит из собственного тела. Угол рта — опущен. Плечи — поджаты. Свет из окна выбрал самое глупое место, чтобы лечь: ровно на скулу. Так, чтобы обозначить форму, которой, если быть честным, вполне можно было бы пренебречь. Но нет, подсветил. И щеку, и висок. И дурацкую прядь. Точно специально. Как будто тот сам шепнул утру на ухо: «Вот, смотри, я весь тут, сияй на меня, я сейчас буду драматично не смотреть по сторонам». Он, кажется, дышал. Ну, разумеется, дышал. Тихо. Размеренно и выдержанно. Своим дебильным морально-возвышенным дыханием, которое будто бы хочет извиниться за то, что занимает кислород в комнате. Он не был красивым. Ни в каком объективном смысле. Ни в каком субъективном. Не был и не станет. Идиотски вытянутый. С руками, которые всегда выглядят неуместно, как будто не знают, куда себя деть. С глазами, которые всегда смотрят слишком вглубь, словно изучают, но не по-настоящему, а только чтобы потом сказать, что это было случайно. Ничего привлекательного. Конечно, ничего привлекательного. Ни в осанке, ни в голосе. Ни в том, как тот поворачивается к Блэку, ни в том, как улыбается — не ему. В мужчинах вообще мало привлекательного. А в этом — тем более. Он уже почти успокоился. И именно в этот момент — ну конечно — гриффиндорец поднял глаза. Северус застыл. Повисло мгновение длиною в вечность, жалкое и ничтожное, как если бы он только что пытался провести визуальный анализ объекта, подобно микробиологу рассматривающему слизистую амёбу на стекле, и в следующую секунду сам оказался под линзой. Вытянут. Зафиксирован. Разоблачён. Воткнут лицом в собственную глупость. Раздражение подступило к горлу знакомой, безапелляционной волной. На себя — за беспечность. На Люпина — за невовремя брошенный взгляд. И, конечно, за это его похмельное выражение: стыдливо-вопросительное, как у ребёнка, которого поймали на том, как он суёт дохлую мышь в карман, и теперь гадает, насколько сильно влип. Как будто из всех возможных лиц среди людей именно это должно было всплывать в памяти с завидной регулярностью. Превосходный выбор. Он злобно уставился в тарелку, словно та лично испортила ему весь день. Приторный запах мёда и тостов вился над столом, смешиваясь с горьким ароматом крепкого чая и мыльного раствора, который, похоже, не до конца вытерли после ночной уборки. Пальцы сжались в тугой кулак и нервно потёрли край деревянной поверхности, пытаясь прогнать липкое ощущение, засевшее глубже кожи. Две недели впустую. Блядь. — …А ты что думаешь, Северус? Это правда? Голос Розье разрезал воздух над столом, как ржавый половник, царапнувший дно котла. Интонация была ленивой, как бы между делом, но оттого и хуже: в ней не было вопроса, а одна чистая приманка. Северус приподнял голову, и мышцы лица с опозданием отозвались вялым напряжением под скулами. Он слишком долго оставался неподвижен. Ложка всё ещё была в руке, но овсянка на ней остыла, застыв комком. Мимоходом отметил: Эйвери жует, откинувшись назад и разглядывая потолок; Уилкис хмыкает, пальцем отрывая корку хлеба; Нотт хмурится, навалившись на стол, — значит, разговор шёл уже какое-то время. Без него. Он не слышал ни слова. Сидел, как придурок, уставившись в кашу. Или, хуже — в ту часть зала, куда ему категорически нельзя было смотреть. По спине пробежал раздражающий холодок осознания. Розье смотрел прямо на него. Его лицо, как всегда, оставалось странно расфокусированным: губы приоткрыты, брови безучастны. Но в глубине глаз уже двигался обострённый интерес, собирающий в голове мозаики. Северус рассеянно кивнул — наверняка позже, чем надо — и перехватил взгляд Эвана в отчаянной попытке понять, какую реакцию от него ждали. Тот скользко прищурился без улыбки. И этого было достаточно, чтобы всё стало ясно. Шанс упущен. Ошибка сделана. Он снова идиот. Прекрасно. Последние две недели стоили хотя бы того, что он мог быть уверен: всё под контролем. Без глупостей и взглядов поперёк зала. Без промахов, за которые пришлось бы отвечать. Он держал себя в узде с точностью до миллиментра, не позволяя ни жеста, ни слова, ни тени мысли, которая могла бы быть неправильно прочитана. Но стоило один раз дать слабину, всего на пару секунд — и вот, пожалуйста. — О... — протянул Эван, лениво отводя взгляд, — ты и правда не слушал, Северус ощутил, как напряжение скользнуло по затылку. Челюсти сжались, он сдержанно выдохнул и отрывисто проговорил: — Просто отвлёкся. Не выспался, наверное. — Я так и понял, — спокойно кивнул Розье. Эван не усмехнулся. Слишком очевидно было бы усмехнуться. Вместо этого угол его рта вяло дёрнулся в сторону, как если бы он боролся с зевотой от скуки. — Мы говорили о приёме у Малфоя, — пояснил тот уже серьёзнее. — Говорят, Лорд будет там лично. И не на пять минут. Если это правда, я бы советовал тебе поменьше не высыпаться. И побольше — думать о деле. Северус провёл языком по внутренней стороне щеки, пытаясь стереть горькое послевкусие от услышанного, и коротко кивнул. Ответа от него не ждали — всё и так было ясно. Как и то, что Розье, каким бы невыносимо дотошным ни было его внимание, на этот раз оказался совершенно прав. А он, Северус, окончательно теряет сцепление с реальностью. Он почувствовал, как внутри вспыхивает тихое, твёрдое намерение больше не позволять себе выпадать из разговора. Ни на секунду. Ни на миг. Никогда. Нигде. Ни в чьих глазах. Но едва он собрался, как взгляд, словно подчиняясь чужой воле, сбился с позиции и заскользил в сторону гриффиндорского стола. Люпин как раз поднимался, отставляя скамью с мучительной неловкостью движений. Поттер что-то ему сказал, тот кивнул и пошёл. Не торопясь и немного напряжённо, будто не привык к собственной походке после бурных выходных. Северус не сразу понял, что именно выискивает — а, когда понял, было уже поздно. Он действительно смотрел: не прихрамывает ли тот. Тот двигался ровно. Всё было в порядке. Кроме самого факта, что Северус это отметил. Осознание пронзило внутренности даже не с яростью, а с отвращением. С густым, тяжёлым, хорошо знакомым привкусом, что прилипает ко дну сознания, а потом гниёт там, источая едкий, медленно разъедающий запах. Блядь. Что. Ты. Делаешь? Пульс коротко ударил в горле. Он едва успел обматерить себя как следует — дыхание мысли сбилось, как после неловкого спотыкания, которое никто не видел, но тебе всё равно стыдно. Нет, правда. Что он, мать твою, делает? Сидит тут, прикидывает, в каком порядке Тёмный Лорд будет ломать ему кости в случае чего – и при этом не отрывая глаз следит, как Люпин наступает на левую ногу. Зачем?! Чтобы удостовериться, что не зря обрабатывал ему рану? Или, может, решил записаться в клуб поклонников его побитых колен? Он подавил желание сдавить виски ладонями. Вместо этого сжал пальцы на ноге. Сильно — чтобы почувствовать натяжение сухожилий. Ему срочно нужно было переключиться на что-то простое: давление кожи, терпкий вкус чая, мерзкий запах от Уилкиса, тупую боль в спине от жёсткой лавки. Всё, что угодно, кроме этого. Взгляд уставился в кружку перед собой. На поверхности плыла пенка еле тёплого отвара, складываясь в очертания чего-то мутного, коричневатого и кривого. Видимо, лица гриффиндорца. Ужасного. И правильно — так и должно быть. Это же Люпин. Грязный оборотень мужского пола с самоотверженным взглядом провинциального святого. Его рвёт от одного его имени. Или… должно было бы рвать. Или он просто ещё не выбрал, в какую сторону. Люпин ему не интересен. Не важен. Не привлекателен. Он просто… никак не мог выкинуть из головы ебучий чулан — потому что из-за него загремел на отработки. Просто не мог смириться, что Розье следит за каждым его шагом — потому что тот мог сделать неверные выводы. Просто не хотел признавать, что ему не всё равно — не потому что начал подозревать, к чему это может привести, а потому что… да просто потому что, блядь! Он просто обработал ему колено, чтобы тот не сдох у него под дверью. Просто ненавидел его чуть меньше, чем остальных из этой вшивой компашки. Он просто проверил, не хромает ли тот. По инерции. Потому что следил за всеми. Потому что он внимательный. Осторожный. Параноидальный ублюдок. Именно так и выживают. Он скрипнул зубами, только теперь заметив, насколько сильно сжал челюсть. Да. Так и выживают. Но не живут. А он, судя по всему, внезапно решил — пожить. И, конечно, выбрал для этого максимально тупой способ. Поздравляю, идиот. Он даже не усмехнулся. Слишком отвратительно было, и язвительная реакция попросту не смогла оформиться. Одна пустота и тупое, усталое: Заткнись. Соберись. Убейся об стену. И в следующий момент он уже снова внимательно смотрел на Розье, улавливая каждое слово.

***

Класс заклинаний сегодня удушающе сладким привкусом — то ли чьи-то духи, то ли подгнившие лилии в вазе у окна. Он сидел ближе к двери, на своём привычном месте, с выученной до автоматизма осанкой и непрерывным внутренним зудом. Всё раздражало. Голос Флитвика: писклявее, чем обычно. Скрип пергамента Нотта, который зачем-то вывел моду писать с нажимом, будто выцарапывает предсмертные признания. Даже слабый порыв ветра, гуляющий в проёме между створками, казался специально рассчитанным, чтобы шевелить волосы на шее. Справа — Розье. Поза театрально ленивая, перо крутится в пальцах, улыбка дежурная. Северус знал этот репертуар до скуки: вот сейчас он хмыкнет, когда Флитвик повернётся спиной, вот обернётся к Эйвери с шуткой, достаточно выразительной, чтобы вписаться в общую симфонию «нам всё равно». Всё это — спектакль. Вялый и отрепетированный. Без настоящей злобы, но и без смысла. Он, возможно, тоже был его частью, но сегодня всё чаще ловил себя на мысли, что больше не знает: играет ли, или давно сидит и гниёт на месте. С завтрака прошло едва ли около восьми часов, а он уже успел: а) несколько раз потерять нить разговора, б) дважды наткнуться на отражение Люпина в витражах перехода, в) проиграть в голове эти сцены как минимум десять раз, со всеми вариантами, где он всё-таки решает бросить в гриффиндорца непростительное. Сейчас было ж) сдохнуть от самого себя. Он уже не думал — вгрызался в древесину парты взглядом и пытался представить, как из этой доски можно было бы вырезать что-нибудь острое и функциональное для поножовщины в темном коридоре, чтобы не отследили палочку. Для отвлечения, разумеется. В какое-то момент руки начали слишком сильно сжимать перо. Чернила просочились на пальцы, оставив липкую россыпь чёрных пятен, похожих на кляксы с диаграммы по тёмной магии. Он вытер их и, наконец, отвёл взгляд от столешницы — потому что иначе начал бы грызть её буквально. Моргнул несколько раз. Уже взялся прокручивать в голове, сколько времени останется до ужина, если после занятий сразу уйти в библиотеку, как — — на краю восприятия что-то дрогнуло. Мост. Лёгкое напряжение разлилось по черепу, будто воздух внутри головы сдвинулся на сантиметр. Он на мгновение замер, глядя на пергамент. (Можешь подойти к пролету у Северной башни на третьем этаже? Я хотел поговорить) Голос был приглушённым и эмоционально, и физически: как если бы доносился из глубины густого леса. В нём не было приказного тона или нетерпения, а лишь осторожное намерение. Северус не отреагировал, продолжая писать, хотя строчка получилась с перекошенными буквами. Отвечать не хотелось вовсе. Не здесь. Не сейчас. Не в этой жизни. Не в этом теле, сидящем в этом классе. Единственное желание в голове — послать всё и всех нахуй. Начиная с Люпина, его разговоров, его кривых коленей и сдержанного, извиняющегося тона. Он почти сформулировал импульс и сложил его в нужное слово, но вместо этого, прозвучало лишь краткое: (Хорошо. После занятия) Не из желания, а из необходимости. Потому что отказать... значило бы привлечь внимание. А внимание влечёт за собой вопросы. Вопросы — обсуждение. А обсуждение — это уже признание. А он не собирался ничего признавать. Не собирался давать Люпину повод даже задуматься о… о чём бы то ни было. Да и не о чем было задумываться. Ответа или уточнения от гриффиндорца не последовало. Встреча, похоже, считалась назначенной. Северус снова уставился на пергамент. Слова плыли, как под заклятием искажения — буквы смазывались, упорно отказываясь складываться в смысл. Он делал вид, что пишет. Перед глазами медленно вырастали чёрные, криво-горбатые строки, похожие на детские каракули, оставленные наспех и без всякой надежды на порядок. Рука едва заметно задрожала. И это разозлило ещё сильнее. Он медленно втянул воздух, досчитав до пяти. Потом до десяти. Эффект, как от притворства: внешне — спокойствие, внутри— знакомая до боли смесь раздражения и чего-то, о чём не хотелось даже думать. До конца урока оставалось не больше пяти минут. Он знал это без всякого взгляда на часы: Флитвик начал подсознательно поторапливаться, интонационно вытягивая окончания фраз вверх; Розье приосанился, расправив плечи с чувственным удовольствием, как кот, учуявший запах воли; в левом углу класса Уилкис уже начал собирать перья в чехол, издавая мерзко пощёлкивающий звук языком. Он уже не пытался писать, но продолжал сидеть с выверенной до абсурда осанкой. Только вот внутри всё жужжало, как в улье, в который сунули палку: неорганизованное гудение, беспокойное брожение, мелкие толчки мыслей, не складывающиеся в вектор. Он чувствовал, как всё это распирает за рёбрами и хочет куда-то вырваться. Но не может. Потому что нечему вырываться. Он перевёл взгляд на чёрнильницу. Та стояла немного неровно. Не больше миллиметра, но этого хватило. Он переставил. И обратно. И снова. В конце концов отодвинул подальше, чтобы не видеть. Потом — на окна. Солнце на минуту пробилось сквозь серые облака, и лучи разрезали пространство, подсветив пыль в воздухе: всё это мельчайшее, вечно кружащее, бесполезное движение. Северус вдруг подумал, что это — довольно точная аллегория происходящего в его голове. И тут же мысленно выругал себя за эту сентиментальную пошлость. Это ведь почти трагикомично. Он, чёрт возьми, напрягается из-за того, что нужно будет просто поговорить. С Люпином. Пару фраз, обмен взглядами, уклончивое хмыканье, вялое прощание. Никаких откровений или слезливых монологов. Мерлин его раздери, это же Люпин. И всё же, вот он: сидит, взведённый до судороги, потому что не хочет идти — и всё равно знает, что придётся. Блядь. Колокол, возвещающий о конце занятия громко ударил прямо в висок. В классе вспыхнуло привычное движение: скрипнули скамьи, зашуршали чехлы для перьев и мантии, загремели пряжки на сумках. Но Северус не двигался. Он продолжал сидеть, словно за это время успеет переместиться в другую реальность: без следующего шага, встречи и необходимости складывать буквы в слова. Но реальность не треснула, а люди продолжали выходить с бессмысленными фразами на губах. Он неспешно потянулся к своим вещам. Рядом однокурсники уже переговаривались о погоде, о задании по трансфигурации и какой-то дурацкой выходке Малсибера на прошлой неделе. Вставать не хотелось. Идти — тем более. Но задерживаться тоже было рискованно: кто-нибудь обязательно обернётся, скажет что-то будничное и вовлечёт в разговор. Так что пришлось подняться. Он накинул ремень сумки на плечо и немного ссутулился, чтобы выглядеть недоступным, как бы... "в процессе". — Я в библиотеку, увидимся на ужине — бросил достаточно громко, чтобы кто-нибудь кивнул. И вышел, не оборачиваясь. В коридоре всё ещё толпились ученики, но уже через несколько минут всё начало стихать. Его собственные шаги эхом отдавались под сводами, пока руки прятались в карманы от нежелания взаимодействовать с окружающим миром хотя бы на уровне кожи. Вскоре он свернул с главной лестницы и зашагал по длинному, слабо освещённому переходу. Северная башня. Часть замка, куда он сам почти не заглядывал за семь лет. Далеко, неудобно, вечно сквозит — не то чтобы подходящее пространство для... да для чего угодно. Кроме, разве что, разговора двух людей, чьи имена с трудом уживаются даже в одном предложении. По каменным стенам колыхались тусклые отблески факелов. Из узких, покрытых трещинами щелей доносился приглушённый шорох — мыши или ветер, пробравшийся сюда по заброшенным лазам. Он прошёл мимо портрета какого-то монаха с чересчур лучезарной улыбкой, который, казалось, протягивал ему пирог — но лишь отмахнулся, не задерживаясь. Затем — мимо картины дамы с гусями. Птицы было встрепенулись, но, видимо, уловив настроение редкого путника, только раздражённо пошипели ему в спину. Просто поговорить, — снова мелькнуло в голове и он мысленно кивнул, подписывая внутреннюю инструкцию. Люпин, скорее всего, будет извиняться. Попытается объясниться. Или, как это у него водится, вывалит очередной поток сбивчивой, участливой чепухи. Всё, как обычно. Предсказуемо, но неопасно. Извинения, если они прозвучат — можно принять. Формально. Всем своим видом давая понять: ничего особенного не произошло, и все эмоции, включая его собственные, можно считать досадным сбоем в системе. Всё, что от него требуется — выждать, пока тот заговорит, кивнуть в нужных местах и удалиться. Не вникая. Не цепляясь взглядом за сбитую осанку, хриплый голос и расплывчатые тени под глазами. Закончить разговор. Уйти. А затем, под благовидным предлогом вовсе свернуть все окклюменционные сеансы. Пока ещё не поздно. Тем более, как показали последние две недели, волевой отказ, стиснутые зубы и дистанция работают гораздо надёжнее, чем вся их совместная «практика». Очевидно, банальное избегание эффективнее, чем ментальные упражнения с оборотнем. Кто бы мог подумать. Люпин обнаружился ближе к концу перехода, как нарочно, в одной из самых живописных ниш. Облокотившись на подоконник, он смотрел в высокое стрельчатое окно, где виднелась лишь тёмная стена соседней башни и клочок неба, затянутого рваными облаками. Выглядел, как всегда, немного неряшливо: скомканная мантия, застиранный край рукава, волосы, как будто расчесаны рукой, да и то не сегодня. Никакой привлекательности, разумеется. Никакой выразительной осанки. Стоял себе на виду, как неподписанный экспонат. Видимо, ждал. Чем не искушение, верно? — ехидно отчеканил внутренний голос, но Северус незамедлительно вычеркнул его из списка жизнеспособных мыслей и затолкал в папку с грифом «позорно, не для распространения». Когда между ними осталось всего несколько шагов, гриффиндорец повернул голову. Выражение не изменилось: лишь веки слегка приподнялись, словно он действительно не был уверен, кто приближается. Северус остановился, не подходя ближе и контролируя каждый мускул на лице. Чем меньше в нём было эмоций, тем меньше оставалось пространства для чужой реакции. Никто не произнёс ни слова. Он внутренне усмехнулся. Ну разумеется. Вот он здесь. Стоит. Дышит. Смотрит. И всё это ради чего, напомните? Ах да. «Поговорить». Точно. Прекрасный диалог. — Я, в общем… — наконец произнёс Люпин. — ...вроде как хотел извиниться. В смысле, за субботу. Не стоило мне, наверное, так заявляться в совятню. Особенно учитывая мое… состояние. Тот неловко улыбнулся, будто сам запнулся о формулировку, а затем кивнул и повёл плечами, как бы молчаливо подтверждая сказанное. Северус же мысленно присудил себе десять очков за выдающиеся способности к предсказаниям. Вот оно. Абсолютно по расписанию. Извинения — имеются. Тон — виноватый, но без драматизма. Формулировки, конечно, немного смазанные, но на грани допустимого. Всё как надо. Осталось лишь отыграть свою роль: короткий ответ, демонстративное равнодушие. Безупречно отрепетированная эмоциональная ампутация. — Извинения приняты, — отозвался он сдержанно. — Если это всё, что ты хотел, можешь считать, что ситуация исчерпана. Слова прозвучали отлично. Ни за что не зацепишься. Слишком нейтрально, чтобы быть обидным, и можно завершить разговор, не начиная. Он даже внутренне похвалил себя. Казалось, пора уже разворачиваться и уходить, когда Люпин вдруг перевёл на него взгляд и… вскинул бровь — не то в удивлении, не то в насмешке. — Я как-то... в этом не уверен, — тихо сказал он, с ощутимой иронией в тоне. — Знаешь, просто… с твоей стороны моста сегодня как будто… даже не знаю. Такое чувство, что кто-то отчаянно хочет меня убить. Вот я и подумал — может, стоит всё-таки извиниться. Чтобы без лишних… неожиданностей. Он говорил это с привычным, неуклюжим юмором, но взгляд его был внимательный и цепкий, отчего Северус мгновенно внутренне вспыхнул. Сука. Мост. Ну конечно. Проклятая, идиотская связь. Абсурдное заклинание, которое, кажется, никто толком не продумывал — взяли и сляпали на коленке. Ни тебе границ, ни заземления, ни внятных правил и условий. Две недели, как под куполом молчания — и вот тот снова, как прожектор, светит изнутри наружу. Хорошо еще, что Люпин выбрал именно такую интерпретацию. Никто не мешал ему придумать что-то более… приближенное к истине. Например, что на том конце моста кто-то отчаянно грыз перила, чтобы не уставиться на ворот его рубашки в Большом зале. Или не заметить, что после прикосновений в субботу что-то буквально раздражает кожу. Или что теперь, каждый раз, глядя на собственные руки — простые, человеческие руки — Северусу приходится прогонять три коротких мысленных сигнала: нет, это неважно. Нет, ничего не происходит. Нет, это ничего не значит. Даже, пожалуй, удачно сложилось. Гриффиндорец смотрел на него как на потенциального агрессора. Так и должно быть. Идеальный результат, если вдуматься, но всё же... недостаточно. Потому что злость — это слишком яркая реакция. А любая яркая реакция с Люпином, судя по предыдущим промахам, — уже приглашение к вопросам и сомнениям. А значит — прямая дорожка к мигающей табличке: мне не всё равно. Он прошёлся по нему взглядом сверху вниз, будто разглядывал нечто совершенно не достойное внимания, и, вздохнув с налётом скучающей снисходительности, спокойным тоном произнёс: — Ты, Люпин, неизменно совершаешь одну и ту же логическую ошибку. Северус сделал паузу, ожидая, додумается ли тот сам. Глаза невольно прищурились, выдав интерес, но он тут же вскинул бровь и снова откинулся в отстраненную, тщательно откалиброванную скуку. — Тебе не приходило в голову, что мои эмоции вообще могут не иметь к тебе никакого отношения? — продолжил с лёгкой насмешкой. — Я просто не в духе, вот и всё. Такое бывает. Субботний цирк, разумеется, добавил... оттенков. Но, повторюсь, это неважно. Ситуация исчерпана. Язык притомозил, прикидывая, насколько уместно назвать это оттенками. Что-то уже успело промелькнуть в мыслях, но Северус резко одёрнул себя. Пожал плечами и, пародируя беззаботность, добавил в последнем аккорде фразы: — Во всяком случае, для меня. От услышанного Люпин сдержано повёл челюстью, как если бы раздражённая реакция вырывалась наружу, но тут же была задавлена. Внешне Северус отметил это устало, точно обсуждение надоело ему задолго до начала. Но внутри всё звучало иначе. Он поймал себя на том, что едва не сорвался — ментальное внимание непроизвольно вытянулось в желании прикоснуться к мосту. Но нет. Сдержался. Ни шагу. Ни мысли. Тем временем гриффиндорец коротко кивнул, с явным посылом, что слышал эту стандартную речь уже, наверное, в десятый раз и был способен процитировать её наизусть. Тишина затянулась. Он снова посмотрел в сторону окна, а в глазах промелькнула едва заметная искра горькой усмешки. — Хорошо, — бросил тот наконец. — Раз ситуация исчерпана, значит… полагаю, мы можем снова заняться окклюменцией. Я подумал… Гриффиндорец запнулся, сместил вес на другую ногу и небрежно провёл рукой по волосам, приглаживая идиотскую выбившуюся прядь. Северус проследил за движением. Абсолютно непримечательным. Даже, строго говоря, совершенно некрасивым. Но взгляд всё равно предательски зацепился. — В смысле, из-за всего этого концентрированного яда на мосту, — пояснил тот, продолжив, — я подумал, может быть, ты не захочешь… Но если это никак не связано со мной — значит, ничего не поменялось. Так? Люпин замолчал. В ожидании ответа. Так? Северус даже не сразу понял, что произошло. Мысль оступилась на ровном месте, точно он сам подложил себе под ногу камень и теперь споткнулся о него: нелепо и вполне заслуженно. Это было... ловушкой. Ловушкой, быть может, неосознанной даже самим гриффиндорцем, но оттого только аккуратнее завернутой в безобидную обёртку. Он мог бы сказать нет — и тут же перечеркнуть все собственные слова о «неважно» и «исчерпано». Значит, важно. Значит… что бы там ни было. Он мог бы сказать да — и продолжить эти проклятые встречи, как будто ничего не случилось. Как будто не он второй день к ряду выедал себе мозг чайной ложкой, вытаскивая одну за другой раздражающие мысли и бессильно складывая их в кучку, в надежде, что в какой-то момент они перестанут звенеть. В голове стремительно возник третий вариант — сказать что-нибудь едкое, напомнив Люпину, что он его терпеть не может. Но язык не шевелился. Рот будто залепили "Силенсио". Ирония не находилась. Оборонительный сарказм вдруг оказался тяжёлым, как мокрый плащ. Он не мог. Не по-настоящему. Молча… смотрел на него. Миг. Два. Предательскую секунду. С пустым, безукоризненным лицом и бурлящим варевом внутри, которое старательно скрывал даже от себя самого. — Разумеется, ничего не поменялось, — наконец выдавил слегка охрипшим голосом. — Удовольствия в этом, конечно, мало, но глупо бросать начатое на полпути. — Тогда… — ответил Люпин, не отводя глаз от окна. — думаю, в четверг. После ЗОТИ, как обычно. Прозвучало легко, словно между ними и правда была какая-то обыденная, давно отлаженная договорённость. Но в груди у Северуса всё разом потяжелело. Как обычно, — мысленно перекатилось в голове. Как будто в этом было хоть что-то «обычное». — Не то чтобы мне хотелось указывать на очевидное, — бросил он в надежде с выверенным безразличием. — Но разве твои дружки оставят тебя без присмотра? Или теперь, когда праздник закончился, вам всем, наконец, позволено переключиться на менее важные дела? Это была неуклюжая, унизительная попытка вывернуться, сняв с себя ответственность. Сделать вид, что ему, в сущности, плевать, но он, в своей необъяснимой щедрости, готов не мешать и позволить гриффиндорцу вовремя опомниться. Но стоило словам вырваться наружу, как всё внутри сжалось резким спазмом. Кретин. Ещё бы выдал: «позволено, наконец, переключится на меня». Замечательно. Ещё один позорный пункт в списке, за что он будет себя ненавидеть этим вечером. Точно он всё это время сидел и ждал, пока мистер Люпин соизволит подарить ему ещё один вечер. Блядь. — Я бы так не сказал, — ответил тот невозмутимо. — Но в четверг у меня обход вечером, так что проблем с тем, чтобы ускользнуть, не возникнет. Северус сжал челюсти. Отчаяние, едва сдерживаемое, с каждым услышанным словом только крепло. Конечно, всё предусмотрено, как же иначе. Взгляд бессильно упёрся в грубую кладку подоконника, пытаясь придумать аргумент, чтобы выйти из разговора без потерь. Его не было. И он кивнул. Сухо. Настолько сухо, что этим кивком можно было рассыпать соль по дорожке. — Отлично, тогда договорились — спокойно заключил Люпин в ответ, словно всё это действительно было... ну, ничего особенного. И, наконец, оттолкнулся от подоконника. шаги мягко зазвучали в длинном переходе. Северус проводил его взглядом, не то чтобы специально… не моргал дольше обычного. Гриффиндорец двигался не спеша, не оборачиваясь, плечи были опущены, а походка — ровная и свободная. Такая, которой тот обычно не ходит. И тогда Северус не удержался. Мост. Он потянулся к нему почти неосознанно, как к заусенцу, который нельзя не тронуть, даже если знаешь, что будет больно. Ощущения накрыли с неожиданной резкостью. Под спокойной поверхностью кипела густая, странная мешанина: лёгкая тревожность, сбивчивое напряжение и неуверенность, будто бы не знающие, куда себя деть. И ничего общего с притворной небрежностью. Казалось, тело шло в одну сторону, мысли — в другую, а что-то внутри цеплялось за… Он резко одёрнул себя. Челюсть сжалась. Вот уж нет. Хватит. Нельзя. Его задача — закрыться. Отгородиться. Окклюменция. Или собственная воля. Да что угодно, только не то, чем он сейчас занимается. Он ещё раз коротко взглянул ему вслед — чтобы снова себя возненавидеть: за то, что смотрит. Интересуется. За то, что вообще продолжает быть частью всей этой нелепой истории. Лишь когда ткань болезненно натянулась под пальцами, он заметил, как вцепился в рукав мантии, и медленно разжал руку. — Как обычно, блядь… — невольно сорвалось с губ, и слова тут же полетели дальше, без адресата растворяясь в пустом коридоре. В голове было шумно. В груди — туго. И всё это, разумеется, не имело ни малейшего отношения ни к Люпину, ни к его невыносимо ровной походке, ни к мосту, ни — особенно — к предстоящему четвергу. Он просто сегодня не в духе. Это всё ничего не значит. Потому что ничего не произошло. И нечему было происходить.