Там, где мост перекинут верно

Римус опустился в кресло и невольно на мгновение задержал дыхание. Ткань прогнулась под его весом, а ковёр под ногами упорно создавал иллюзию комфорта, словно даже мебель пыталась сыграть свою роль в увертюре «всё в порядке». Он позволил себе невнятный выдох и слегка склонил голову, оглядывая пространство. Совятня оставалась и близкой, и чужой: полупустая и тёплая, с едва уловимыми отголосками всех идиотских решений, что в любой момент могли вернуться неловким воспоминанием. Снейп сидел на своём месте. Никакой радости от появления «гостя» не было: на столике не наблюдалось ни бокалов, ни бутылки огневиски. Очевидно, один полупьяный спектакль две недели назад слизеринец счёл вполне исчерпывающим. В его лице — ничего, что можно было бы мысленно выдрать и назвать «сигналом», лишь острый взгляд, спрятанный под опущенными бровями. В голове Римуса вертелось всё то же, что и раньше: размышления о невозможном, глупые самопроверки, бесконечные препирательства с самим собой. Толку от этого было не больше, чем от пережёвывания каши тридцать два раза подряд — и он прекрасно это знал. Но всё равно ловил себя на том, что глаза скользят по профилю сбоку, а мозг упорно выискивает подсказки там, где их нет. — Ты опоздал, — наконец произнёс Снейп. Голос был спокойный, без издёвки и злости, но Римус подзавис: он не припоминал, чтобы они вообще когда-либо назначали точное время. И всё же вместо раздражения, на границе стыда и неуверенности, вновь вспыхнуло нелепое тепло. Потому что Снейп заметил. Потому что, возможно, ждал. Или — что совсем глупо — хотел, чтобы он пришёл раньше. Щёлк! — и ещё один подозрительно нехороший признак отправился в копилку. Он выдохнул. Конечно, это была всего лишь новая стопка пустых предположений, без единого доказательства, кроме собственного воспалённого сознания. Ещё одно «ты не должен это чувствовать», бережно уложенное рядом с остальными. — У меня же обходы по четвергам, —  машинально ответил он и, немного тише, добавил: — Решил хотя бы частично выполнить обязанности. Было ли это правдой? Отчасти. Даже его затуманенный разум иногда напоминал, что он всё ещё староста. С другой стороны, признаться, что он нарочно тянул время, потому что сидеть в этом кресле теперь казалось почти преступлением, было бы… слишком по-идиотски. Проще молчать. Проще — притворяться нормальным человеком. — Точно… твоя выборочная ответственность, — отозвался Снейп со сдержанным сарказмом. — А ты не думал, что… может, стоило тогда выбрать другой день для наших… занятий? Римус на мгновение задумался. Разумеется, стоило. Но как объяснить слизеринцу, что в другие дни его ночные походы в неизвестном направлении могли бы вызвать куда больше подозрений? Что друзья способны внезапно просветлеть и проверить карту Мародёров. И тогда… ну, ничего хорошего точно не случится. Как обычно. — Нет… не думал, — отозвался он, запнувшись. — Так просто удобнее. Чтобы… ну… чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов. И тут внутренний голос ехидно захохотал: чудесно сказано. Прямо как в дешёвом романе о запретных связях: тайные встречи, скрытые маршруты, соседи не должны догадаться. Звучало так, будто он оправдывался перед несуществующей женой за визиты в бордель и делал вид, что это — исключительно ради дела. Ну твою же мать… Снейп скосил на него взгляд, но слишком быстрый, чтобы разобрать настоящую эмоцию. На мосту волна внутреннего напряжения ударила о берег, но сразу разошлась, будто и не было никакого колебания. — Ладно. В любом случае… это уже не так важно, — ответил он сдержанно. — Я на самом деле хотел обсудить один момент. Слизеринец вдруг замялся. Неясно, пытался ли он подобрать правильные слова или, наоборот, отчаянно старался не думать вовсе — но спустя пару мгновений, наконец, продолжил: — После твоих ночных… прогулок по мосту, я пришёл к выводу, что ты, вероятно, прав. Окклюменция не даёт результата, и выходит, наша практика лишена смысла. Так что… — он снова замолчал, его глаза скользнули по узору на ковре, — Так что… возможно, мы и не обязаны, как ты выразился, взаимодействовать. По крайней мере — не в таком формате. Римус заморгал, а слова, казалось, не сразу дошли до ушей. Он уставился на край кресла, на собственные пальцы... на всё что угодно, отказываясь встретиться с осознанием. — В смысле? — вырвалось с неловким запозданием. Снейп провёл рукой по подлокотнику, слегка прокашлялся и только потом ответил: — Кхм. Я имею в виду… что нам не обязательно… встречаться. Здесь. Ты же проводил свои… исследования, даже когда мы находились в разных концах замка. К тому же… это избавит тебя от необходимости оправдываться перед твоими… друзьями. Это логично. Тишина, окутавшая сознание — и комнату — после сказанного, оказалась слишком громкой. За стеной вдруг глухо скрипнули стропилы, и Римусу почудилось, что эхо этого звука прокатилось внутри, зацепив рёбра. Действительно. Звучало логично. Даже… приятно-логично, если смотреть с безопасного расстояния. Логично настолько, что можно было бы прямо сейчас кивнуть, поблагодарить за совместно проведённое время и уйти, оставив за собой лишь лёгкий запах пыли и недосказанности. И всё. Проблема решена. Ну... или хотя бы аккуратно задвинута в угол. Меньше поводов видеться со Снейпом. Меньше тихих щелчков в голове, когда тот меняет позу на полдюйма. Меньше ненужных, опасно-нехороших признаков, которые так и норовят перевалиться через край мусорного ведра, куда он их упрямо сгребает. Но облегчения не пришло — внутри поднялась странная, обжигающе-холодная волна, как если бы ему предложили отрезать палец: бесполезный, переломанный… но свой. Потому что... ну да, допустим, он перестанет сюда ходить. И что дальше? Дальше – никакого сидения в совятне, в упрямой молчаливой попытке угадать, что у другого на уме. Казалось бы — подарок судьбы. Но сама мысль о том, что вот прямо сейчас это может закончиться, внезапно кольнула так, что захотелось, наоборот, ухватиться за любые аргументы «против». Глупость, конечно. Просто у него, наверное, выработалась привычка. У людей так бывает. Правда ведь? Да и вообще, он всего лишь… ну… привык. Этого объяснения достаточно. И вовсе не в том дело, что он хотел бы — нет, не хотел — продолжать сюда приходить. Сидеть рядом со слизеринцем. Ловить каждое малозаметное движение. Разговаривать. Или — чисто в порядке научного интереса, конечно, — поселиться здесь на недельку-другую. Блядь… Он и сам слышал, как это звучит. Как удобная мантия с глубокими карманами, куда можно запихнуть всё, что слишком стыдно оставлять на виду. Вот только стоило чуть приподнять край — и выглядывала неуклюжая правда: ему нравилось здесь быть. Не в возвышенных терминах и даже не в абсурдном смысле «влюблённости». А по-глупому, по-бытовому: сидеть в этом кресле, чувствовать ровное тепло, ловить редкие фразы через равные паузы и подмечать, как у Снейпа дёргается скула в тот миг, когда он вот-вот что-то скажет. И всё это, разумеется, казалось… неправильным. Нелепым. Как если бы он сам сшил себе мешок, нацепил его на голову и теперь бодро ходил, уверяя всех, что так и было задумано. — Ну… так что? — вдруг уточнил слизеринец. Римус, очнувшись, моргнул. Он понял, что уже около минуты сидит, уставившись в пустоту между Снейпом и стеной. Тело затекло, а мысли носились, как рой ос в стеклянной банке: рационализация, паника, самоуговоры, и всё это быстрее, чем он успевал уследить. — Я… не уверен, — выдавил он наконец, напрягая каждый нейрон, чтобы собрать хоть подобие внятного ответа. — Мне казалось, что прогресс всё же есть. Защита же работала какое-то время после… некоторых наших тренировок. Мне кажется, стоит попробовать ещё. Ну… знаешь, ты же сам говорил, что глупо так бросать. Он ухватился за эти слова, как за соломинку, придавая им видимость логичного размышления. Чтобы Снейп поверил: это не каприз, не желание, не та нелепая правда, что рвётся наружу при каждой попытке её задавить. И, похоже, сработало — слизеринец лишь слегка откинулся в кресле, сцепив пальцы на коленях. — Люпин, — сдержанно сказал он, — мы уже два месяца этим занимаемся. Пора признать, что идея оказалась… сомнительной. Дистанция сработает лучше. Или твое «изучение», чтобы это не значило. Может, ты удивишься, но мне не особенно приятно пускать тебя в свои воспоминания, если от этого нет толку. Римус скривил рот, пытаясь выстроить внутренний аргумент, который звучал бы убедительно. Прежде всего — для самого себя. Такого не нашлось. Но это его не остановило. — Ну… раз мы занимаемся этим уже два месяца, — парировал он, — несколько дополнительных попыток, думаю, не повредят. Снейп медленно перевёл взгляд на свечу. Можно было услышать, как в глубине его черепа тихо щёлкают и крутятся невидимые шестерёнки. Затем тот слегка сжал пальцы, а плечи замерли в идеально ровной линии. Напряжение не ушло, но глубже утонуло под маской. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Пара попыток. Сегодня. Но на этом всё. Римус кивнул. Казалось бы, достаточно простое движение, но внутри всё заёрзало странной смесью неловкости, желания возразить и… чего-то, что лучше не именовать даже про себя. — Хорошо, — тихо заключил Снейп. — Тогда твоя очередь защищаться. Я нападаю. И откинулся на спинку кресла, запрокинув голову. Веки сомкнулись, и на мгновение из комнаты словно высосали весь кислород. Римус поёрзал на месте. Взгляд сам собой скользнул по лицу слизеринца: жёсткая линия челюсти, чуть приподнятые брови, нервная тень на губах. Наблюдать за этим оказалось опаснее, чем хотелось бы признать. В уголке сознания уже проскочила мысль — «Нет, ну я же точно не мог всерьёз…» — но он тут же спешно заглушил её, не давая доформулироваться. Моргнул, закрыл глаза и оказался в привычном внутреннем пространстве. Под ногами дрожал мост, влажный воздух нёс едва ощутимую прохладу, здания по бокам уходили вверх в серое сияние, которому не требовался источник. Снейп уже стоял напротив. Его внимание сосредоточилось на «противнике». Глаза сузились в проверке и ожидании, а затем последовал короткий, решительный кивок. Римус машинально повторил движение. Шаги слизеринца были тихими и размеренными, но мост отзывался знакомой вибрацией, пока приближение другого прорастало прямо под кожу. Римус остался на месте, заставляя себя сосредоточиться, превратившись в крепость. Не подпускать. Ни одной щели. Только ровная стена. Он вцепился пальцами в воображаемые границы, точно мог сжать их в камень. Теснее. Плотнее. Так, чтобы ни Снейп, ни сам мост, ни этот липкий привкус чужой воли не прорвались. В его голове должен был остаться только он один — и этого было достаточно. Должно было быть достаточно. Но мысль, едва возникнув, просочилась дальше, расползаясь холодком по спине. Потому что если защита сработает — они продолжат. Практика. Совятня. Эти вечера лицом к лицу. Разговоры, паузы, тишина, в которой угадывается дыхание. Всё ради результата, конечно. И всё же, если защита действительно сработает, назад дороги уже не будет. Возможно, она рухнет через какое-то время. А может и нет. И тогда... всё. Спокойствие. Ни одного лишнего импульса в голове. Только он. Один. С собой. Это было бы правильно. Наверное. И тут он словно обжёгся о собственную неуверенность. Мост под ногами выгнулся, дрогнул, и Римус, отступив, ударился спиной о дерево. Пространство тут же подхватило и втянуло его, как воронка. Дверь захлопнулась, и он оказался внутри — там, где стены знают: защиты не будет, если она не нужна по-настоящему. Сознание встретило его пульсацией. Всё вокруг прогибалось и скрипело, трещины шевелились, а воздух был густым от запаха мха и пепла. Образы сплелись в узоры, которые нельзя было прочесть: шаги, лица, голоса, смешанные с ощущением собственной немощи, страха, стыда, теней, спрятанных в самых закрытых закоулках памяти. Каждый вдох давался с трудом, точно тело было слишком тесным для всего, что в него вливали. Сердце колотилось в горле, ладони сжимались, а воспоминания липли к коже, оставляя следы: страх — когтем, стыд — колючим шипом, тайны — узлом, затягивающимся на шее. Внутренний голос саморазрушения шептал в промежутках под рёбрами, готовый обрушить тяжесть до хруста. Он попятился. Спина упёрлась в дерево, проросшее прямо сквозь стену. Опоры растворялись под ногами, и всё же среди хаоса дрожал свет. Крохотные мгновения ясного, тёплого сияния, не требующие объяснений. Он ухватился за них отчаянно, как за спасение: инстинкт опередил мысль, цепляясь за маленький островок тверди посреди разлива. И тогда — он ощутил: кто-то уже здесь. Снейп. Сердце сжалось ещё сильнее. Сдерживать что-то было уже поздно, а оттолкнуть чужое присутствие — не было сил. И тогда свет, за который он ухватился, обернулся дверью. Воспоминание, случайно вырванное наружу, уже разворачивалось. И теперь оно принадлежало не только ему. Лето. Поместье Поттеров. Тёплый воздух, густой от солнца, с лёгким привкусом перегретой земли. Лужайка раскинулась зелёным ковром, блестящим каплями росы даже в полдень. Белые стены дома позади, распахнутые окна, колышущиеся от ветра занавески. Пчёлы перелетали с цветка на цветок, а в кронах яблонь трещали невидимые кузнечики. Чуть поодаль он видел себя, сидящего на траве. Спина облокотилась о яблоню, рубашка сбилась с плеч, волосы падали на глаза. И рядом — они. Джеймс что-то увлечённо доказывал, размахивая руками так, будто собирался перевернуть весь сад с ног на голову. — Слушайте, ну правда, давайте проверим! У соседей та ограда хитроумная, а я уверен, что смогу… — он осёкся, заметив, как Сириус фыркнул, подбросив яблоко в ладони. — Сломаешь себе нос, вот что ты сможешь, — лениво протянул тот, откинувшись на спину. — А потом твоя мама заставит нас в наказание неделю копать клумбы без магии. — Я — копать? — возмутился Джеймс, театрально вскинув руки. — Я Поттер, наследник, понимаешь? Копать — это для… — Для кого? Для нас с Римусом? — Сириус вскинул бровь с лёгкой улыбкой на губах. В этот момент позади скрипнули ступени, и на крыльцо вышла миссис Поттер. Платье в мелкий цветок колыхалось на ветру, как ещё одна часть этого летнего узора. В руках — поднос с кувшином лимонада, влажным от капель конденсата, и несколько тонких стаканов. — Великий наследник, — сказала она Джеймсу с мягкой насмешкой. — Хоть иногда отдыхай от своих подвигов. А идея про клумбы мне нравится, так что вы, ребята, трижды подумайте, прежде чем слушать моего сына. Она подмигнула им с Сириусом и опустила поднос на траву. Римус, наблюдая за воспоминанием со стороны, почти чувствовал прохладу стекла в ладони: звон льда, сладковатый привкус лимона и мяты, смешанный с ароматом яблонь. — Пейте, пока не растаяло, — сказала она, поправляя выбившуюся прядь. — Миссис Поттер, вы — святая, — заключил Сириус, протягивая руку к стакану. — Если что, я готов стать вашим вторым ребёнком прямо сегодня. Она засмеялась, качнув головой, и смех её вплёлся в щебет птиц, звон насекомых и золотистую пыльцу, дрожащую в воздухе. Римус невольно замер, кожей вдыхая каждый звук, запах, движение и мельчайшие детали. Дом, открытый настежь. Люди, принимавшие его без условий. Лето, которое не требовало платы. И всё это, сквозь память, вдруг коснулось его нынешнего — ощущением хрупкого счастья. Слишком яркого, чтобы быть его собственным. Неправдоподобно реального, чтобы он мог поверить, что имеет на него право и не чувствовать себя самозванцем. Но оно было. И в тот миг — этого было достаточно. И всё же, на самом краю восприятия — там, где воспоминание встречалось с настоящим — скользнула тень. Чужое присутствие, тихое и настойчивое, уже было рядом. Снейп тоже видел. Видел эту лёгкость на островке мира, который к нему самому никогда не имел и не мог иметь отношения. И тогда в груди Римуса всплыло странное, тянущее чувство. Оно не имело названия, не было вины в привычном смысле, но что-то... близкое. Неловкость? Смущение? Непрошеная забота об эмоциях другого, как если бы он оказался ответственен за то, что мог проживать это, а тот — нет? Эта тяжесть подползала сама, как дрожь в пальцах. Ему не в чем было оправдаться — да и незачем — но всё равно казалось, что этот свет, выставленный напоказ, зазвучал громче, чем следовало. Он почувствовал, как Снейп хочет вырваться, оттолкнув момент и оборвав его всеми силами. И Римус, несмотря на желание задержаться в тепле хотя бы на мгновение, постарался прервать связь, неосознанно прикрывая ладонью чужие глаза. Сцена дрогнула. Свет на траве стал тускнеть, покрываясь тонкой вуалью. Смех оборвался, кузнечики стихли один за другим, и сад рассыпался, как акварельный рисунок под дождём. Он открыл глаза в совятне. Воспоминание ещё дышало в нём: запахом пыльцы в носу, жужжанием пчёл в ушах и лёгким теплом солнечных лучей на коже. Но тишина уже была настоящей. Взгляд сам собой скользнул к Снейпу. Тот сидел в кресле неподвижно, но с выражением, которое можно было бы прочесть как «я терплю это, но мир вокруг ужасно отвратителен». Внутри у Римуса всё тихо скрипнуло смесью из желания заговорить, неловкой виновности и слишком тонкого, чтобы дать ему имя, протестного чувства. — Я всё понимаю, но может… — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. — Может перестанешь сидеть с таким лицом, будто тебя сейчас стошнит? Снейп и головы не повернул, но подбородок приподнялся, а губы напряженно дрогнули. Это были крошечные движения — незаметные, если не знать куда смотреть. Но Римус, разумеется, заметил. — А как ещё мне на это реагировать? — проговорил слизеринец с отстранённой насмешкой. Римус невольно повёл челюстью. Звучало справедливо. Конечно, справедливо. Но именно это и укололо в груди. Потому что вдруг захотелось… что-то объяснить, вывернуть момент наизнанку, стерев с лица напротив неприязнь, как будто это имело смысл. Глупо. Чрезвычайно глупо. Но слова продолжали собираться в очередь, пытаясь выбраться наружу. — Ну… я не знаю, — выдавил он, моментально ощутив, как по-идиотски это звучит. — Просто… это ведь мои друзья, а не флоббер-черви. Я понимаю, что… И тут реплика зависла, как пух на ветру. Внимание зацепилось за ковёр и мерцающую игру света на узоре. Пальцы заёрзали на подлокотнике, и он попытался разобраться, чего хочет от этого диалога на самом деле. В конечном счёте пришёл к выводу: не знает. Совсем. Снова. Замечательно. Снейп, наконец, перевёл на него взгляд, приподнимая бровь. — Что ты понимаешь, Люпин? — спросил тот с лёгким раздражением в голосе. В голове сразу зазвенело: ну вот опять, ты, Римус — придурок, который заранее не подумал, что хочет сказать, но упёрся в своё «понимаю», как будто это магическое заклинание, способное починить всё и сразу. Классика. — Я... понимаю, что ты всех нас ненавидишь. Я просто… — он снова застрял на середине фразы, осознавая, что и это звучит, мягко говоря, странно. Но Снейп не дал возможности закончить: — Ты просто… решил, что я посмотрю на твои «счастливые» воспоминания и подумаю, какие вы все замечательные люди? Римус уткнулся глазами в темнеющий угол возле шкафа, пытаясь найти в голове объяснение получше. Конечно же, не нашлось. Мгновенно захотелось оправдаться, но слова вновь потеряли плотность и остались сиротливо зависшими на кончике языка: — Нет, я этого не думал, просто… — Вот и прекрасно, — снова перебил Снейп, отворачиваясь. — Потому что этого не будет. Так что давай закроем этот бессмысленный диалог и продолжим заниматься делом. Римус прикусил губу изнутри. Ну конечно — «не будет». И всё же к горлу поднялась противная, нелепая горечь. Потому что опять… ну чего он, собственно, ждал? Что пара странных разговоров и несколько вспышек памяти сотрут годы ненависти? Что Снейп вдруг посмотрит иначе — на Джеймса, Сириуса, на него самого? Абсурд. Так ведь не работает. Ни с ним, ни с кем. А он, выходит, хотел бы. Или, что ещё хуже, всерьёз вообразил, что что-то уже изменилось. Кретин. Даже смешно: сидеть после тёплого воспоминания о друзьях и вместо того, чтобы держаться за эту простую радость, — пытаться вытолкнуть из головы болезненный привкус от того, что человек, которого он сам должен был недолюбливать, по праву его презирает. Как и должен. Он тихо выдохнул, стараясь отпустить собственные мысли, и вскинул взгляд на Снейпа. — Ладно, — сказал спокойно, подавляя щемящее послевкусие. — Ты прав, давай продолжим. Твоя очередь защищаться. Слизеринец кивнул, но во взгляде чувствовалось только одно желание: всеми силами удержать внутренние створки наглухо закрытыми. Естественно, тот не хотел, чтобы кто-то копался в его памяти. Снова. — Тогда последний раз, — проговорил тот твёрдо, отрезая любые обсуждения. — Если защита не сработает, будем считать, что на этом окклюменция себя исчерпала. Римус лишь слегка качнул головой и, без лишних слов, закрыл глаза. Тишина комнаты легла поверх мыслей, а он снова оказался там — между несуществующими небом и океаном, лишённых горизонта . Впереди уже высилась неподвижная фигура слизеринца, точно выстроенная из камня оборона. Римус остановился и выровнял дыхание. Оставалось только шагнуть вперёд. Напасть. Просто и ясно. Но в голове уже мелькнула идиотская идея: а что, если он сделает это недостаточно решительно, защита сработает, и… они смогут продолжить? В голове словно возник тайный план: растянуть до бесконечности эти странные, почти невыносимые встречи, где слова тонут в горле, а молчание длится дольше любых реплик. Он позволил себе задержаться на этой мысли лишь на секунду — и тут же отбросил, как очередной опасно-нехороший признак. Сделал шаг. И ещё один. Пространство сопротивлялось, но не останавливало окончательно, будто другой держал его за локоть, не решаясь оттолкнуть. И тогда на краю сознания вдруг кольнуло чужое раздражение. Не к нему — он был почти уверен. К себе. Острое и нелепое, как если бы Снейп вдруг споткнулся о собственное нежелание выбирать: хочет ли он, чтобы защита устояла и практика продолжилась, или чтобы рухнула, и... Римус снова оказался по ту сторону. Но в какой-то момент что-то из этого дало трещину. Упор сорвался. Дверь, до этого удерживаемая изнутри, резко распахнулась. Фигура впереди попятилась, уходя вглубь собственной, внешне неприступной крепости. Миг — и стены за спиной слизеринца сомкнулись, окончательно втягивая его внутрь сознания. Римус застыл, ощутив пустоту моста сильнее, чем прежде. Он не знал, была ли это ошибка или намеренный шаг, но одно было очевидно: защита не сработала, а значит, это — последний раз, когда он заглянет в чужие воспоминания. Он двинулся дальше, но замер у порога напротив. Приоткрытый вход выглядел скорее намёком на возможность, чем настойчивым приглашением, и тогда вдруг мысль вспыхнула неожиданно ясно: технически можно ведь… и не входить. Отступить. Взять и закрыть связь самому. Да, Снейп, вероятно, сможет вышвырнуть его силой, если он зайдёт дальше, но вряд ли это что-то изменит: практика уже показала — такие попытки держались недолго и пользы почти не приносили. По сути, следовало согласиться: вся их затея с окклюменцией оказалась скорее мучительной, чем действенной. Можно было бы просто уйти. Но он не уходил. Стоял и чувствовал странное противоречие. Он вовсе не стремился копаться в чужих ранах — слишком хорошо знал, каково это. Но в словах «последний раз» было нечто тянущее вперёд. Словно отказ теперь значил потерю лазейки: диалог без слов, узнавание без разговора. Он не обманывал себя — это не имело значения. Не должно было иметь. И всё же ощущалось так, как если бы человеку, никогда не курившему, вдруг сунули сигарету с приговором: «последняя в жизни». Зачем она — непонятно, но отказаться уже невозможно. Он глубоко вдохнул и шагнул внутрь. Пространство тут же содрогнулось, намереваясь вытолкнуть его обратно. Тьма, плотная и тяжёлая, метнулась к стенам, но не успела: сквозь неё уже проступили очертания. Лавка. Узкая и тесная. С низким потолком, парой столиков у окон и скрипучим полом, каждый шаг по которому наверняка звучал чересчур громко. Стены, обитые деревянными панелями, впитали в себя густой запах кофе — неестествено плотную наслойку, точно даже воздух здесь заваривался до горечи. Римус стоял в стороне, как всегда, ощущая лишь отголоски чужих эмоций. И это была злость. Колючая и едкая, но направленная внутрь — на себя. На шаги, которые всё равно ведут сюда, хотя не нужно. Хотя лучше было бы свернуть раньше, пройти другой дорогой, но вместо этого — снова дверь, колокольчик, тень на пороге. Снейп. На вид ему было лет пятнадцать, может, шестнадцать. Тяжёлое чёрное пальто не по сезону. Плечи, как обычно, приподняты, как оборона против невидимого удара. Взгляд, быстрый и раздражённый, скользнул к прилавку. Там стоял продавец. Чуть старше, высокий, с загорелыми руками и упрямо взъерошенными тёмными прядями, выбивающимися из небрежного хвоста. Он протирал стаканы, легко перекатывая их между ладонями, и отмахивался от заевшего над дверью колокольчика. На секунду он глянул на вошедшего. Буднично и без интереса. Обычный взгляд продавца. И всё же образ подёрнулся рябью. Римус уловил это — не чистую эмоцию, а вспыхнувшее напряжение, как если бы сама ткань памяти натянулась до предела. Снейп явно избегал этой встречи — равно как и воспоминаний о ней. Но всё равно приходил. Судя по всему, далеко не один раз. Может, давняя вражда? Неприязнь? Вполне в духе слизеринца. Но едва Римус потянулся глубже, пытаясь рассмотреть яснее и понять причину конфликта, сознание хозяина резко рвануло воспоминание прочь. Картина задрожала, стены пошли трещинами, лица смазались. Чёлка продавца рассыпалась в темноту, а густой запах кофе растворился и перетёк в другую сцену. Словно слизеринец в спешке запирал одну дверь — и случайно распахнул другую. Через секунду перед глазами уже возник знакомый двор Хогвартса. Осень. Каменные скамьи и опавшие листья, холодный ветер, треплющий юбки и мантии. На одной из скамеек сидел Снейп. Подбородок опущен, пальцы подрагивали на коленях. Казалось, он и вовсе не дышал. Взгляд его цепко держал фигуру вдалеке — Лили. Она рассеянно шла по дорожке, не замечая ничего вокруг. Движения её были лёгкие и случайные, но слизеринец следил за ними так, словно фиксировал каждую деталь. И Римус ощутил… нечто, чему сложно подобрать имя: тихую, настойчивую, почти болезненную сосредоточенность. Снейп не двигался и не звал её, ничего не говорил — смотрел. Судя по возрасту, это было уже после того, как они отдалились друг от друга. Но чувствовалось, как в этом взгляде сконцентрировался весь его мир: стеснённый, замкнутый и всеми силами сдерживаемый. Мыслей Римус видеть не мог, но улавливал их плоть, смешанную с эмоциями, тянущимися к Лили — но одновременно спрятанными за стеной контроля. И в каком-то странном, невыносимо интимном смысле он вдруг… понял. Не словами, а ощущением — знакомым вниманием к другому, которое не отпускает, даже когда сам себе запрещаешь. Он бы не назвал это вслух. Не посмел бы, наверное. Но чувствовал, как отголоски этого трепета и невысказанной боли проступают в слизеринце — едва уловимые и всё же неотвратимые. И чем дольше тот сидел, тем плотнее сжималось пространство вокруг. Тьма прилипала к плечам, скатываясь по спине, словно сама память пыталась его укрыть, выстроив заслоны. И тогда Римус почувствовал: это уже не просто картинка прошлого. Снейп — настоящий, здесь и сейчас — цепляется за эти границы, стягивая их изо всех сил, чтобы вытолкнуть его наружу. Воздух завибрировал, рябь прошла по скамье, листьям и каменным плитам. Римус осознал, что слишком долго всматривался в то, что слизеринец ни за что бы не позволил увидеть. Даже самому себе. И в тот же миг всё оборвалось. Вихрь теней и ветра закрутился, и с глухим звоном дверь памяти захлопнулась с другой стороны. Он вздрогнул. Раскрыл глаза. Перед ним была совятня. Тьма прошлого отступила, оставив только болезненное, протяжное эхо. Снейп сидел рядом. Молчал. И это был тот Снейп, что казался почти неподвижным, как статуя, но взглядом будто выжигал пространство вокруг себя. На миг Римусу подумалось, что стоило бы что-то сказать. Вдохнуть, начать. Лили… — полушёпотом, не нарушая границ. И тут же понял: это не его дело. Не раньше и не сейчас. Джеймс и Сириус, конечно, шутили на эту тему. Лили молчала. Римус догадывался, но это знание всегда оставалось чьим-то чужим. Теперь же… оно будто натянулось на него самого, став слишком личным и прозрачным. А главное — оказало ровно то действие, какое и должно: напомнило ему о собственном идиотизме. Смешно было даже подумать, сколько сил ушло на бесполезные споры с самим собой. Днями и ночами — целые внутренние судебные процессы: обвинение в лице Сириуса, защита в лице упрямца, что шептал «да нет, конечно». Целый театр и ради чего? Чтобы прийти к очевидному выводу: всё это не имеет значения. Потому что… влюбился он или нет — какая, в сущности, разница. Что он вообще планировал с этим делать, даже если бы признал? Записать в личный дневник между заметками о фазах луны? Собрать коллекцию брошенных украдкой взглядов на того, кто при его появлении мысленно исписывает пергаменты способами «как побыстрее вышвырнуть Люпина за дверь»? Того, кто годами носит в груди образ Лили, как застывший осколок, и ему там явно хватает боли и без посторонних гостей. Прекрасная перспектива, ничего не скажешь. Римус Люпин: специалист по безнадёжным привязанностям, магистр по саморазрушению. Ну да, почему бы и нет. Ещё одна строка в длинном списке. И вдруг стало странно тихо, будто бы всё уже решено. Все эти игры в «люблю — не люблю» выглядели теперь настолько жалкими, что даже спорить с ними больше не хотелось. Осталась только усталость и пустая насмешка: молодец, Люпин, опять отличился. Он собрался выдавить хоть что-то, спросив про первое воспоминание, уже вдохнул поглубже. Но Снейп опередил его. Без резкости в тоне, но с такой выдержкой, что, казалось, замолчала бы даже Макгонагалл: — Люпин, не надо. Я не собираюсь обсуждать с тобой ничего из увиденного. Точка. Римус застыл. Чувство, поднявшееся в груди, было знакомым — но теперь он уже не отмечал его в списке тревожных симптомов. Настаивать на разговоре не хотелось — да и не было смысла. Не было права. Вместо слов он прислушался к слабым колебаниям моста, что могли выдать эмоции слизеринца. Но там было пусто. Защита, похоже, сработала. — По крайней мере мост пока не чувствуется, — пробормотал он тихо. — Значит, практика всё-таки работает. Он сам слышал, как это звучит: глупо и жалко. Призрачная надежда ухватиться хотя бы за результат. За возможность. Окклюменция. Совятня. Ещё одна встреча. Зачем... не совсем ясно. Но хоть что-то. Снейп не поднял глаз. И всё же Римус заметил по скулам, едва дрогнувшим плечам и сжатым пальцам: внутри всё бурлило. Казалось, что каждое слово и жест давались через силу. И больше всего, вероятно, тому хотелось либо сменить тему, либо — если бы была возможность — взорвать совятню к чёрту, лишь бы Люпин исчез. — Да… но это не важно, — произнёс тот, по-прежнему удерживая каждую эмоцию под контролем. — Во-первых, защита может снова рухнуть. А во-вторых, я не готов… каждый раз проходить через… всё это, чтобы её восстановить. Римус чуть не выдал: «Но мы же уже видели воспоминания друг друга. И похуже». Но сдержался: ощущение, что любое лишнее слово вышвырнет его отсюда быстрее, чем он успеет закончить фразу, оказалось сильнее. — Хорошо, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но если защита рухнет, нужно же будет как-то… реагировать. У тебя есть… план действий? Слизеринец выдохнул. Молчание длилось достаточно, чтобы Римус успел рассмотреть едва заметное движение опустившихся ресниц, выдавшее тревогу — и тут же мысленно отругать себя за эту идиотскую наблюдательность. — Не знаю, — сказал тот наконец. — Решим, если это произойдёт. Римус сдержанно кивнул, но продолжил сидеть, пытаясь решить — встать или остаться. Время тянулось неопределённым комком, пока он не понял: пора двигаться. И даже повторял это про себя, как заклинание: «Пора». Но тело не слушалось. Ноги будто превратились в бетонные глыбы,а взгляд метался по совятне, цепляясь за мелочи: стеллаж, шкаф с огневиски, знакомые углы. Мысль о том, что это может быть последний раз, заставляла придумывать любые оправдания задержаться хотя бы на чуть-чуть. И это было… всё также жалко, если честно. Снейп молчал. Он не высказывал ни намёка на нетерпение, и Римус снова посмотрел на него в попытке угадать, сколько ещё можно тянуть время. Но ответ пришёл без промедления: — Уже поздно, — заключил тот. — Думаю, тебе пора идти. И Римус поднялся, неохотно соглашаясь со сказанным. Перевёл вес с одной неподъёмной ноги на другую. Снова зацепился взглядом за шкаф, кресла и низкий столик. Прислушался к мосту. Ничего. Никаких отголосков, способных подсказать что-то о состоянии слизеринца. И это пустое пространство снова ударило чуть ниже груди, напомнив о том, что вот так, без громких слов и финальных драм, всё и заканчивается. Он медленно развернулся к выходу. За спиной раздался тихий звук: Снейп коснулся палочкой стены, и камни плавно разошлись, открывая проход. Римус задержался ещё на миг, выискивая способ поставить запятую вместо точки — хотя прекрасно понимал, что добавлять нечего. Ещё одна практика по окклюменции? Нет. Объяснять какие-то чувства? Ни за что. Любое лишнее слово сейчас — только повод для разочарования. — Ну… тогда… до встречи на ЗОТИ, наверное, — тихо бросил он, всё же проговорив остаток привычного ритуала. И спустился по каменной лестнице, не дожидаясь ответа. Да и вряд ли бы он прозвучал. За спиной лишь мягко сомкнулись камни, отрезая тишину совятни от спрятанной наверху комнаты и её единственного обитателя.

***

Шум Большого зала накатывал, как грязная вода в умывальнике: густо и без толку. Сотни голосов, звон тарелок, запах жареного мяса и тыквенного сока, и в середине этого хаоса сидели они: Джеймс, Сириус, Лили, Питер — и он сам. — …и я говорю, у него рожа была такая, будто он лично съел весь горшок с навозными улитками, — Сириус размахивал руками, захлёбываясь от собственной истории. Джеймс тут же добавлял красок, словно без него шутка не работала. Лили закатывала глаза, но улыбка всё равно проскальзывала. А Питер, как обычно, хихикал с опозданием, будто не был уверен, что уловил момент правильно. Римус поддакивал. Иногда даже вскидывал уголок губ, когда Сириус особенно лихо врал, но мысли упрямо блуждали в стороне. Смешно: он мог отличить в толпе голос Лили, заметить, как Джеймс автоматически поправляет очки, или как Питер шепчет что-то себе под нос, прежде чем сказать вслух. Но смысл разговора улавливать не получалось: он прятался, как слизняк под камнем. С тех пор, как он вышел из совятни несколько дней назад, что-то внутри будто начало глодать его органы. Постепенно делая это всё настойчивее. И каждый раз, когда друзья бросали в него недоверчивые взгляды — «ага, снова задумался» — ему приходилось возвращать на лицо маску, точно он в курсе, о чём они там смеются. Ложка стукнула о край тарелки, и он вздрогнул, едва не выронив из рук стакан. — Все в порядке? А то, кажется, ты сейчас уснёшь, — вдруг спросила Лили. Она сидела напротив, склонив голову набок. — Конечно, просто устал за день, ничего особенного, — ответил он моментально и снова с улыбкой, как заплаткой поверх зияющей дыры. Подруга прищурилась, словно собиралась задать ещё какой-то вопрос, но вместо этого только вернулась к своей тарелке, бегло добавив: — Ну смотри, Макгонагалл просила тебя зайти к ней вечером, не забудь. А то опять придётся искать тебя по библиотекам. Он дежурно кивнул в знак согласия. Начал было прокручивать в голове, чем заняться в промежутке между ужином и исполнением обязанностей, но разум снова увяз в бесконечном переборе ненужного. Потому что на самом деле в голове всё время крутилось одно и то же: разницы нет. Никакой. Хоть признавай, хоть отвергай — результат одинаковый. Слизеринец в любом случае продолжит молчать, будто проглотил булыжник, и не смотреть в его сторону, словно министерство выписало запрет на само существование этого взгляда. Прямо как сейчас. Он снова невольно скосил глаза к слизеринскому столу. Снейп сидел. Кажется — ел. Кажется — вяло разговаривал с Розье, чей смех и жесты раздражали теперь на физическом уровне. Не из-за "дружбы" со Снейпом и даже не из-за самого Розье, а просто потому что такой простой факт, что кто-то может чувствовать себя вполне спокойно рядом со слизеринцем, выбивал из колеи. Потому что он, похоже, больше никогда не сможет. Блядь. И главное — мост. Чёртов мост. Он всё ещё был. Наверное. Или нет. Уже трудно было определить, что он додумывает, а что реально. Иногда казалось, что внутри проскальзывает… что-то, как еле заметные тени. Но стоило прислушаться и... пустота. Точно он сам воображал эти колебания, лишь бы не признать очевидное: защита Снейпа оказалась прочнее, чем можно было ожидать. Рядом раздался смех, и он снова поднял глаза, чтобы выстроить нужную реакцию на происходящее. Лили смеялась над чем-то, что сказал Джеймс. Мерцание от свечей отражалось в её волосах, глаза блестели, и в этом не было ничего необычного. Ничего — кроме того, что теперь в памяти каждый раз эхом отзывалось то, что Снейп когда-то смотрел на всё это, затаив дыхание. И вот тут началось самое ненужное. Мозг опять настойчиво притащил мысль, о которой он и думать не хотел. И не должен был. Даже не рядом. Но сопротивляться было бесполезно. Потому что… Потому что у Снейпа была Лили. Не в смысле, была рядом или принадлежала. А в том, что именно её он выбрал для своей тоски, своей навязчивой, уродливой привязанности. И всё равно это было понятнее. Всё равно нормальнее. Он хотя бы выбрал девушку. Ту, с которой рос, с которой смеялся в детстве и ссорился после. Да, они отдалились друг от друга со временем. Да, теперь это выглядело как безнадёжная тень. Но в этом было что-то… человечное. Человечное. В Снейпе. А он? У него — только жалкое извращение на тему чувств, которое даже самому себе стыдно признавать. Не история — ошибка. Не влюблённость — нелепость. И от этого становилось ещё хуже. Потому что если Снейп со своей Лили выглядел как трагический, но адекватный человек, то Римус со своим «это что, я влюбился?» выглядел идиотом. И всё. Просто идиотом. — Мунни, — Сириус вдруг обернулся, обращаясь к нему напрямую. — Ты с нами или у тебя опять какие-то непреодолимые планы? Римус вздрогнул, точно пойманный на чём-то постыдном, и моргнул, возвращаясь в разговор, который упустил где-то пять абзацев назад. — Что? Прости, я отвлёкся, — выдал он честно, потому что прикидываться уже не имело смысла. Сириус театрально закатил глаза с привычной усталостью от того, что уже понял: друг в этом году может сидеть с ними за одним столом, есть ту же самую картошку, но мыслями находиться где-то на другом конце Англии. — Мы, — кивнул он в сторону остальных, — в выходные хотим выбраться в «Три метлы». Обсудить планы на Рождество, ну и просто посидеть. Ты с нами? — Да, конечно, — быстро ответил Римус, опасаясь, что его сейчас отчислят из компании, если он промедлит хоть секунду. И внутри добавил: Что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собственной головой. Там уже слишком тесно. Сириус коротко кивнул, принимая ответ, и уже собирался вернуться к разговору с Джеймсом, но потом, словно мимоходом, бросил: — Кстати… может, ты хотел бы пригласить… кого-нибудь ещё? Он сделал вид, что не имеет в виду ничего конкретного, но подбородок дёрнулся чуть дальше по гриффиндорскому столу настолько «невзначай», что в воздухе, похоже, впору было рисовать указатель. Римус понял сразу. Ну а как тут не понять? Амелия сидела всего в нескольких метрах, склонившись к подруге: оживлённая, жестикулирующая руками, со смехом, в котором было столько мягкости, что, казалось, достаточно услышать, чтобы заразиться непринуждённостью. Но вместо этого в груди неприятно заскреблось. Вопрос был слишком очевиден, чтобы на него хотелось отвечать, но и отмахнуться выглядело бы странно. Потому что, ну это же… нормально. Обычная девушка. Обычные посиделки в «Трёх метлах». А не эти идиотские вечера в совятне — которых больше не будет — и жужжащая каша в голове, не дающая ни минуты покоя. Твою мать. — Я… подумаю, — ответил он, тщательно стараясь не встречаться ни с кем глазами. Уголки губ Сириуса приподнялись — что само по себе уже было комментарием — прежде чем скрыться в кружке с чаем. Джеймс хмыкнул, но воздержался от слов и только переглянулся с другом. Римус выдохнул, отвернувшись к тарелке. И поймал себя на мысли, что уже не понимает: благодарен ли он им за попытки подтолкнуть его к чему-то лёгкому — или просто смертельно устал от того, что они вообще думают, будто знают, что ему нужно. Когда он и сам уже не знает.

***

Коридоры у библиотеки медленно пустели. Вечерняя суета смещалась в сторону гостиных, но кое-где ещё мелькали ученики, желающие провести последние часы перед сном в окружении башен из книг. Под высокими окнами стелились длинные полосы света, пересекаемые редкими тенями силуэтов. — …и представляешь, — оживлённо продолжала Амелия, ловко придерживая подмышкой толстый том, — он всерьёз пытался доказать профессору Вектор, что «девятка» там — это просто «шестёрка», которая стоит не под тем углом. И на полном серьёзе возмущался, что его вычисления не приняли. Она звонко засмеялась, и Римус, сам того не замечая, позволил себе улыбнуться краешком губ. — И что, помогло? — спросил он, скосив взгляд. — Ну конечно, — фыркнула она, — получил «удовлетворительно» за «креативный подход». И ещё неделю всем рассказывал, что он единственный настоящий мыслитель на курсе. Римус покачал головой и усмехнулся. Обычно их разговоры после занятий нумерологией были именно такими: лёгкими, ни к чему не обязывающими. Иногда — про задания, иногда — про чьи-то нелепости. И это было… приятно. Наверное. Как короткая передышка, перед тем как его сознание снова начнёт тихо жевать само себя, выплёвывая наружу только искарёженные детальки заевшего механизма. — Если честно, — сказала та, перехватив книгу поудобнее, — я и сама, наверное, не вытянула бы эти разделы без твоей помощи. Вектор так объясняет, что у меня после третьей строки формул глаза сами закрываются. — Не думаю, что я объясняю лучше, — ответил он с полуулыбкой, — просто ты не успеваешь заснуть, пока я задаю вопросы. — И ты даже не представляешь, как это помогает, — заключила она с игривой уверенностью, будто заранее отсекала любые возражения. В груди у Римуса шевельнулась неловкая благодарность, но он только кивнул, не позволяя себе слишком долго смотреть в её сторону. Взгляд выхватывал фигуры вокруг: пара младшекурсников спорила о зачётах; девочка с растрёпанными косичками едва удерживала стопку учебников выше собственной головы; старшекурсник с Хаффлпаффа, уткнувшись в раскрытую книгу, уже второй раз шёл прямо на колонну и чудом сворачивал в последний момент. Иногда мимо пролетали обрывки разговоров, слышался стук каблуков по камню, а на факелах плясали искры зачарованного пламени, придавая раннему вечеру привычный окрас. Спустя пару десятков секунд они свернули за угол — и тогда он заметил его. Снова. Ну конечно. Вдали по коридору двигался Снейп: взгляд опущен, мантия почти стелется по полу, шаги резкие. Куда-то спешил. Хотя почему «куда-то»? В библиотеку. Куда ж ещё. Последнюю неделю он торчал там с такой регулярностью, что, казалось, мадам Пинс вот-вот вручит ему сертификат на пожизненное и исключительное право на тот самый дебильный стол в дальнем углу. Что бы он там просто… сидел. Читал. Существовал, как маленькое бельмо на глазу. И раздражал именно этим: не тем, что делал что-то примечательное, а тем, что не делал ничего, что могло бы дать повод заговорить. Римус сознательно опустил глаза. Главное — не думать. Но было уже поздно. Сердце, как назло, забилось быстрее, снова напоминая о сегодняшнем — совершенно ничем не примечательном — четверге. О ещё одном занятии по ЗОТИ. Ещё одной попытке ни на что не рассчитывать. Ещё одном часе молчания, в котором Снейп, похоже, решил побить личный рекорд: за целый урок — пара реплик, и каждая будто вырвана клещами. И вот теперь, пока Амелия болтала о странностях профессора, числа оживали в её жестах, а смех звучал почти уютно — внутри у Римуса отчаяние снова зацарапало по рёбрам. Потому что признать, что сегодня он не пойдёт в совятню, оказалось тяжелее, чем хотелось бы. Потому что придумать оправдания или причины нарушить договор, не выходило. Мост молчал. Ну или… почти молчал. Даже если что-то проскальзывало, наверняка это ему лишь казалось. Снейп же не смотрел. Не ждал. Не замечал. А появляться только чтобы кивнуть, улыбнуться или сказать «я тут подумал, что…» было бы… ну… этого бы просто не было. И не будет. Он заставил себя вернуть внимание к Амелии. Слушать слова. Отвечать в нужных местах. Всё как обычно. И получалось. Ровно до тех пор, пока он не понял, что считает шаги. Движение за движением, метр за метром, вычисляя, через сколько секунд они поравняются со слизеринцем. Абсурдно и нелепо, но мозг всё равно складывал числа с таким упорством, что, пожалуй, сама Вектор его бы похвалила. Десять — шаг. Девять — ещё один. Восемь — он почти рядом. Семь — внутренняя команда «не смотри». Шесть — не получается. Пять — какой же он всё-таки идиот. Четыре — Снейп посмотрел прямо на него. Мельком. Но впервые за неделю — прямо. На Римуса. Дольше, чем моргнуть, короче, чем вдох, но этого хватило, чтобы всё внутри сместилось, а сам он успел почувствовать… что-то. Не эмоцию, а какой-то тончайший, почти неслышимый отзвук, похожий... на мост. Или не на мост. Отличить было сложно. Защита ведь стояла, держала, и он сам ощущал её глухую стенку. Но под кожей всё равно что-то проскользнуло, как озноб. Или показалось. Или он уже довёл себя до состояния, когда разницы между реальным и придуманным нет. В любом случае — от этого стало только хуже. Потому что первой пришла злость. На себя — за то, что он уже знал, каким будет вечер: длинным, с мерным поскрипыванием камней под ногами во время обхода и одним-единственным кадром в голове, крутящимся испорченной пластинской — этот взгляд и микроскопический излом тишины, который мог быть иллюзией, мог быть правдой и, хуже всего, мог бы сойти за предлог. На мост — за то, что существует и оставляет крошечные лазейки, через которые в хорошо запертую голову протискивается «а вдруг». На Снейпа — за то… а собственно, за что? За то, что посмотрел? За то, что не посмотрел раньше? За то, что никогда не посмотрит так, как хочется? Прекрасный список обвинений, блестяще, Люпин. Он злился на то, что сегодня не пойдёт в совятню — и сам согласился на это, потому что… ну а как было не согласиться? Злился на то, что Снейп — нормальный человек со своей понятной, человеческой привязанностью к Лили, с которой у них есть общая история и свежие шрамы, — а не персонаж из его, Римусовой, фантазии. Злился на то, что зацепился за слово «влюбился», как будто у него вообще есть право на подобные глупости. А теперь оставалось только запихать всё обратно поглубже, пока не перестанет шуршать. Он злился, потому что знал: за защитной злостью, как всегда, прячется другое — настоящее. Хуже. Больнее. И смешнее даже, в каком-то извращённом смысле. Потому что в конечном итоге, у него вообще не было права злиться. Потому что… ну как можно было изначально допустить мысль, что хоть какая-то история могла быть про него? Про него. Про Римуса Люпина. Про того, кто по всем графам лишний. Ну да, конечно. Отличная сказка получилась бы. Только без счастливого конца, разумеется. И вот, пожалуйста — занавес. Снейп прошёл мимо, взгляд растворился вместе с шагами, а он остался наедине с очередной жалкой интерпретацией собственной жизни. Он почти почувствовал, как в груди заклокотало раздражённое «достаточно». Ну сколько можно? Сколько можно снова и снова прокручивать один и тот же фарс в голове? Хоть раз в жизни — достаточно. Амелия всё это время говорила: про экзамены, нумерологию, про то, что кто-то уронил книжку с балкона библиотеки. Её голос был ровный, уютный, слегка смеющийся. Живой. Настоящий. Не выдуманный. Он даже не стал дослушивать реплику до конца — повернул голову, выдохнул и, толкнув самого себя вперёд, произнёс: — Слушай, ты не хочешь в выходные… посидеть со мной и моими друзьями в «Трёх метлах»? Ничего особенного, просто они хотят обсудить планы на Рождество, выпить. Ну ты знаешь. Та замолчала на полуслове, споткнувшись о его фразу. На секунду слишком пристально и удивлённо посмотрела, словно проверяла, не ослышалась ли — но затем кивнула: — Я… да. Конечно, — согласилась со смущённой улыбкой, от которой у Римуса вдруг защемило в груди. Он кивнул в ответ, стараясь придать лицу тёплое выражение. — Хорошо, тогда договорились, — заключил после. И они пошли дальше. Её движения снова подхватили ритм разговора: что-то про учёбу, профессора Вектор, про тот же балкон и книжку, будто паузы и не было. Всё выглядело просто и естественно, настолько, что сам Римус почти поверил в эту простоту. Он слушал вполуха, кивая в нужных местах. А внутри все мысли на время словно выключились, оставив только шорох ботинок по каменным плитам и мягкий голос рядом. Комично даже. Римус Люпин — совершенно обычный юноша, умеющий приглашать симпатичных девушек в «Три метлы». Почти как реклама нормальности. И, может быть, это было лучшее, на что он сейчас был способен.