Там, где мост перекинут верно

Шорохи и приглушённый говор бродили по комнате уже некоторое время: соседки возились с застёжками, глухо хлопали крышки сундуков, в умывальнике журчала вода. Чья-то нога задела край кровати — она дёрнула плечом и нехотя разлепила глаза. Сквозь занавески просачивался тусклый утренний свет, волосы спутались, липко прилипая к щеке, подушка же предательски манила обратно. Она перевела взгляд на соседнюю кровать, давая себе ещё мгновение на пробуждение. Бет, разумеется, всё ещё спала, натянув одеяло до подбородка. Она всегда так делала, будто собиралась выдрать из сна каждую возможную минуту, а сама мысль о раннем подъёме была оскорблением. В этом умении ей можно было только позавидовать. Как только доберусь до постели, сразу лягу спать, — в качестве моральной поддержки проскользнуло в голове. Кого ты обманываешь, — отозвалось следом. Но сесть всё же пришлось. Ещё десять минут промедления — и утро наверняка скатилось бы в суету, беготню и неизбежный выход в Большой зал с многозначительным гнездом на голове и слипшимися ресницами. Поэтому она, скрепя сердце, потянулась, на секунду уставилась в потолок и, тяжело вздохнув, поднялась. Холод пронзил кожу, а босые ступни по каменному полу отзывались бодрящим неприятным шлепком. Шаг, другой — и утро Амелии официально началось. Умывальники, как обычно, были заняты до предела: щётки скрипели по волосам, крышки пузырьков щёлкали, Эдит взволнованно жаловалась на прыщ, который «точно виден с другой стороны замка». В углу звякнула упавшая заколка. Каким-то чудом крайняя раковина осталась пустой, и она сразу заняла её, стараясь не зацепить соседку локтем. Ледяная вода быстро смыла остатки сна, и, подняв голову, она встретилась с собственным отражением. Всё было вполне ожидаемо: волосы — как будто их всю ночь методично спутывали; на щеке ещё держался отпечаток подушки; веснушки на месте, никуда, конечно, не делись. Нос показался немного длиннее обычного, глаза — меньше, чем хотелось бы. В сумме — ничего катастрофического, но и ничего, за что стоило бы цепляться взглядом. Она снова смочила ладони, провела ими по лицу, пригладила спутанные пряди, собирая их в лёгкий пучок. Глянула на себя… и передумала, выпустив пару локонов. Тихонько выдохнула. Вроде всё в порядке. По крайней мере, достаточно, чтобы не выглядеть хуже других. Она знала: из неё вряд ли получится та девушка, на которую оборачиваются в коридоре, но аккуратность и опрятность — это ведь тоже неплохо. Она отошла от умывальника, оставляя за спиной шум и запахи парфюма. Стараясь не мешать другим — хотя и без неё в комнате было достаточно хаоса — подошла к шкафу. Взгляд зацепился за аккуратно висящее платье, приготовленное на случай Рождественского бала. Лишнее напоминание о том, что праздник уже почти здесь: гирлянды на полках, предпраздничная суета вокруг, тихие перешёптывания о приглашениях — и всё это словно специально подталкивало в голову образы, которые она едва позволяла себе представить. На мгновение мелькнула мысль, что хотя бы вечером стоило бы выбрать что-то получше. Но считай всё, что подходило, она уже надевала; выбор превращался в дежавю. Неважно, какой будет блузка — она прекрасно понимала, что это не заставит кого-то заметить её больше, чем обычно. И всё же тихий голосок «а вдруг» настойчиво урчал внутри, мягко перекатываясь в груди. Но она от него, как всегда, отмахнулась. В конце концов, расстраиваться заранее легче, чем по итогу. Работает безотказно. Ну почти. Отложив внутренние споры, она выбрала привычную школьную мантию, рубашку и юбку. Потянулась, аккуратно пригладила складки, проверив, чтобы воротник не скручивался, а чулки не сползали. На мгновение задержалась на отражении в зеркале полированного комода: не идеально, но уже и не пугало, от которого все шарахнутся за завтраком. Победа. Затем шагнула к кровати. Бет всё ещё лежала, уткнувшись лицом в подушку, с одеялом, теперь натянутым уже до макушки, и лишь слегка приоткрытым носом. Амелия осторожно коснулась её плеча; ткань слегка продавилась под пальцами. — Бет… скоро завтрак и занятия. Вставай. Изнутри кокона послышался неопределённый ворчливый звук, вроде попытки доказать, что мир несправедлив. Амелия тихо выдохнула, невольно стиснув зубы. Она знала: поднимется Бет только когда ей это будет угодно, а через полчаса последует привычная тирада: «Почему ты не подождала?» или «Я опять не успела накраситься». Но это уже заботы будущей Амелии. Она и разберётся. — Бе-ет, вставай, — сказала она настойчивее, приподнимая одеяло, — иначе я пойду без тебя. Подруга раздражённо дернулась и перевернулась на другой бок, не открывая глаз: — Иди куда хочешь, только отстань… Непроизвольная улыбка коснулась губ: тактика сработала, билет на волю получен. В комнате большинство однокурсниц всё ещё медлили — поправляли мантии, проверяли причёски и отбрасывали неподходящие украшения. Но ждать никого не хотелось. Не то чтобы она рассчитывала пересечься с ним в гостиной, чтобы лишний раз напомнить о себе… Хотя кого она обманывает, рассчитывала, конечно. Глупо. Как будто если не проговаривать это в голове, вселенная не услышит и не воспользуется привычным законом подлости. И всё же Бет права: с логикой у неё последнее время туго. Глубоко вздохнув, она шагнула в коридор. Мягкий утренний свет уже заливал стены, играя на тёмном дереве, а воздух был пропитан резким ароматом хвои, сладковатым запахом имбирных пряников и лёгким шлейфом духов, тянущимся от каждой проходящей старшекурсницы. Она начала неторопливо спускаться по лестнице, стараясь оттянуть неизбежное: момент, когда придётся выйти в гостиную. И не увидеть его. Или — увидеть. Обычно он вставал слишком рано, и даже случайная встреча за завтраком была мимолётной, не говоря уж о том, чтобы встретиться до. Но в последнее время он, казалось, стал просыпаться позже. А, судя по виду, высыпался всё меньше. И тогда, словно в подтверждение её догадки, взгляд уловил привычный силуэт, а сердце болезненно кольнуло. Он выглядел ещё хуже, чем на прошлой неделе. Простуда, подхваченная в Хогсмиде, явно не отпускала: неестественная бледность, резкие тени под глазами, хриплый голос, прерываемый сухим кашлем. Всё это — и при том, он продолжал терпеливо что-то объяснять первокурснику у выхода, скрестив руки на груди и слегка поёживаясь от сквозняка на проходе. Он всегда умел быть таким — собранным и спокойным, даже когда силы кончались. Часто выглядел немного уставшим, но это была своя, правильная усталость, наполненная чем-то… настоящим. Но сейчас… сейчас это было другое. Нечто выцветшее и выгоревшее настолько, что все дурацкие надежды, важные на расстоянии, вблизи рассыпались в пыль. Бал, нумерология, получится что-то или нет, становилось таким нелепым и детским. Всё, чего хотелось, — схватить его за руку и потянуть к двери больничного крыла. Но как? С какой стати? Судя по всем предыдущим попыткам, он не терпел, когда за ним ухаживают или лезут. А если даже его друзья этого не сделали, значит, знали, что так лучше. В конце концов, он взрослый человек, а она… Она же… не та, кто может указывать. Не та, к кому он прислушается. Наверное. Мерлин… Амелия вздохнула и внутренним пинком заставила себя двигаться. В гостиной было светло и тесно от рождественских украшений: огромная ель у камина переливалась игрушками, гирлянды из сушёных апельсинов и блестящей мишуры протянулись над креслами, на окнах стелился тонкий иней, а подоконники обрамляли переливающиеся ленты. Но от всей этой идеально выстроенной картинки только сильнее бросался в глаза он: худой, невыспавшийся, с упрямо хриплым голосом, говоривший с потупившим взгляд мальчишкой. — …и если в следующий раз тебе вздумается устраивать гонку на метле в гостиной, — уловила Амелия обрывок воспитательного процесса, — то, поверь, падать с неё куда больнее, чем ты думаешь. Первокурсник жалко кивнул, смял в руках сумку и поспешил ретироваться к выходу, время от времени воровато оглядываясь на отчитавшего его старосту. Амелия невольно улыбнулась, шагнула ближе и только тогда поняла, что, наверное, подошла слишком близко. Но отступать уже было бы неловко — оставалось лишь выглядеть так, будто именно этого она и хотела. — Вижу, твой строгий хрип действует на юных нарушителей ещё лучше, чем завывания миссис Норрис, — заметила она, стараясь, чтобы прозвучало непринуждённо. Римус отвёл взгляд от мальчишки, и рассеяно посмотрел на неё. С этого расстояния он выглядел ещё хуже: скулы заострились, глаза покраснели, а в уголках губ проступала напряжённая сухость. Но в выражении лица не было ни жалобы, ни просьбы о поблажке, а лишь усталое принятие, спокойное, как его голос. — Если бы это было так, — произнёс он, мотнув головой в сторону выхода, за которым уже скрылся первокурсник, — мне бы не пришлось с утра пораньше вешать люстру обратно на потолок. Она сдержанно усмехнулась, хотя смешного, по правде, было мало: он ещё и люстры тут, оказывается, таскал в таком состоянии. На языке и в голове вертелось слишком многое — и навязчивая забота, и привычная неловкость, и желание сказать что-то умное — но прежде чем она успела собрать мысли, слова выскользнули сами: — Может всё-таки мадам Помфри тебя осмотрит? — осторожно предложила она, стараясь, чтобы в голосе не слышалось упрёка. — Уверена, она бы справилась минут за десять. Если не меньше. Римус смотрел мимо неё — в угол, где свет от ёлки, перемешиваясь с солнечными бликами на игрушках, дробился и плясал на бархатной ткани кресел. Он помедлил с ответом, будто переваривал её слова, или просто — что бывало нередко — задумался о чём-то своём, скрытом и недосягаемом. Когда пауза затянулась настолько, что Амелия уже начала сомневаться, стоило ли вообще вмешиваться, он наконец рассеяно качнул головой с привычной отстранённой полуулыбкой: — Да нет, всё в порядке. Правда. Если бы я каждую зиму бегал к Помфри из-за простуды на пару дней… жил бы в больничном крыле. В груди у Амелии всё тихо вздохнуло. Сама она тоже редко обращалась за лечением и с завидным упорством предпочитала перетерпеть сопли, чем глотать горькие зелья. Но дело было не в простуде. В Римусе самом — в его усталом тоне, опущенных плечах и рассеянном взгляде — было нечто тревожное, что невозможно было не заметить. Не хотелось быть навязчивой. Особенно с ним. Но и оставлять всё как есть казалось неправильным. — Ну… математик из меня неважный, — аккуратно начала она, подбирая слова, — но, кажется, твоя «пара дней» закончилась… дней пять назад. Слушай, я не хочу тебя поучать, но, Римус… с тобой точно всё в порядке? На тебе лица нет, да ещё этот кашель… Может, всё-таки… Но он не дал ей договорить, перебив мягко, но с предельной ясностью: — Амелия, спасибо, правда, но всё в порядке. Я постоянно болею, скоро пройдёт. На несколько секунд повисло молчание, и Амелия уже открыла губы, готовая мягко возразить, но он вдруг улыбнулся и добавил: — Мне ещё нужно к Макгонагалл забежать до завтрака — подготовка к Рождеству, дела, заботы. Я пойду. Потом поговорим, хорошо? И повернулся, даже не дождавшись её согласия. Шаги быстро зазвучали в сторону выхода, и только тогда она негромко ответила вдогонку: — Хорошо… тогда до вечера. Римус небрежно кивнул, не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась, оставив после себя тёплый травяной запах, зыбкий отблеск тени на стене — и ощущение, что она опять в чём-то облажалась. Одним словом, удачное начало дня. Амелия глубоко вздохнула, словно проглотила маленькую горькую пилюлю, и с усилием воли собралась. Праздничные огоньки на ёлке больше не казались такими весёлыми, но, наверное, оно было и к лучшему.

***

Семь плюс четыре — выходит одиннадцать. Одиннадцать нельзя оставлять, значит, свести к двойке. Двойка встречается с девяткой из даты рождения, и уже получается снова… одиннадцать. Перо зависло на середине строки: так и должно быть, или она где-то ошиблась? Блин — опять не то. Она нахмурилась, провела пальцем по строчке, мысленно перебирая формулы, но цифры словно нарочно шептались друг с другом, образуя новые комбинации каждый раз, стоило только на секунду отвлечься. Нумерология никогда не давалась ей легко, но Римус разбирался в этих выкладках так, будто дышал ими. А ей не хотелось снова сидеть рядом и кивать с видом обречённого тугодумa, особенно, когда у него и без того явно хватает проблем. Цифры снова зашуршали в голове: семь на девять, остаток, снова свести к тройке, проверить ряды… Да, должно же выйти. Почти получилось… — Минус пять очков Гриффиндору. Амелия вздрогнула и перо едва не оставило кляксу на полях. Голос прозвучал прямо над ухом, и только теперь она осознала: вокруг шелестят страницы, тихо скрипят парты, класс живёт своей жизнью, а она… она не слышала, что происходило последние двадцать минут. Медленно подняв взгляд, она увидела Гримсдич. Профессор стояла почти вплотную, немного сзади, и тень от её фигуры ложилась на пергамент. На лице у неё не было злости, но от этого становилось только хуже. — Тяга к знаниям похвальна, мисс Боунс, — произнесла профессор, глядя прямо ей в глаза. — Но каждому предмету своё время. В следующий раз пишите конспект о методах борьбы с дементорами, а не нумерологические таблицы. И тогда, возможно, гриффиндор не будет терять баллы. Амелия неловко кивнула, чувствуя, как щеки наливаются теплом, и торопливо свернула лист с расчётами, пряча его под учебник. В голове зазвенела короткая, колкая мысль: такими темпами весь факультет объявит мне бойкот. Сбоку донёсся раздражённый вздох. Она повернула голову — Бет смотрела на неё, умудрившись запрятать в выражение лица и язвительный комментарий, и насмешку, и сочувствие одновременно. Но под строгим взглядом преподавательницы она лишь красноречиво закатила глаза и вернулась к своей тетради. Амелия снова сосредоточила внимание на доске. Гримсдич уже вернулась на место: спина выпрямлена до идеала, руки сложены за спиной, а сама фигура излучала спокойную собранность, обволакивающую весь класс. Она не повышала голоса, но этого, как обычно, и не требовалось. — На сегодня всё, — произнесла она, окинув взглядом ряды. — Но прежде чем уйти, обратите внимание на домашнее задание на каникулы. Вам необходимо законспектировать основные подходы к классификации защитных чар шестого уровня, с особым акцентом на методы перекрёстного наложения. Я ожидаю подробных схем и примеров, без сокращений и вольностей. Позади кто-то не сдержал тихий стон. — Кроме того, — продолжила Гримсдич, не обратив внимания, — каждому предстоит подготовить по одному практическому примеру применения выбранной вами классификации. И, чтобы исключить путаницу, приложить сравнительный разбор хотя бы двух смежных методов. Ваш анализ будет проверяться на следующем занятии. В довершение она кивнула, давая понять, что это не просьба и не угроза, а неотвратимый факт бытия, как восход солнца. На этот раз по помещению прокатился общий гул возмущённых вздохов, шепотков и обменов взглядами. Но едва Гримсдич приподняла бровь, класс мгновенно стих. — Я полагала, — спокойно произнесла она, — что мы уже миновали этот этап. Но напомню ещё раз: у вас есть время, и вы должны использовать его, чтобы усвоить теорию идеально. Это не мой каприз и не дань экзаменаторам. Это основа, без которой практика рассыплется, как дом из песка. И поверьте, когда мы перейдём к реальным заклинаниям, а позже — когда вы покинете эти стены, — вы ещё вспомните мои слова с благодарностью. Она вновь кивнула и, не добавив ни слова, направилась к двери. Ученики проводили её гробовой тишиной. Амелия опустила глаза на стол, чувствуя, как в животе неприятно скрутило от осознания объёма заданного. За последние месяцы она, пожалуй, узнала о защитной магии больше, чем за все предыдущие пять лет, но легче от этого не становилось. Похоже, о каникулах можно было забыть: впереди снова маячили схемы, заклинания и бессонные вечера за конспектами. Что может быть лучше. Она вздохнула и медленно начала складывать пергаменты и перо, параллельно размышляя, каким образом растянуть время, чтобы всё успеть, когда рядом уже начался привычный концерт: — Вот прелесть, да? — бросила Бет, защёлкивая пряжку на сумке. — Каникулы называется… Другие люди, знаешь ли, в это время отдыхают, а мы будем зубрить её любимые талмуды, как подопытные крысы. Я тебе говорю, эта женщина получает от этого удовольствие. Амелия потёрла висок. Голова и так гудела, мысли путались, и каждое новое жалобное слово только подливало масла в огонь. — Ну… — сдержанно ответила она, поднимаясь. — Зато хоть понятно, зачем всё это. По сравнению с тем, что творилось у прежних преподавателей… Гримсдич хотя бы знает, чему учит, а не просто тратит время. Бет скосила на неё взгляд, и насмешливо, криво улыбнулась. — О да, — нарочито вкрадчиво протянула она. — Я прямо вижу твоё рвение. Весь урок опять в своих циферках копалась. Для него, конечно. Очень продуктивно. Амелия ощутила короткий укол — и стыда, и раздражения сразу. С Бет у неё часто так бывало: вроде ничего ужасного не сказано, вроде бы подруга… а внутри всё равно неприятно, как будто тебя невзначай ткнули лицом в помои. И, что хуже всего, происходило это постоянно, по любому поводу. Но в последнее время — по очень даже конкретному. Не то чтобы Бет была плохим человеком, просто так у неё, видимо, выглядела забота. Непрошенная. Она заставила себя не поддаться резкости: знала, что стоит начать спорить, ближайшие пару часов подруга будет ходить с постным лицом, демонстративно обиженная, будто ей в душу плюнули. Сил на это сейчас не было. — Бет, не начинай, — тихо сказала она, стараясь удержать спокойный тон. — Я просто вчера не успела доделать расчёты. Пойду, наверное, найду место потише и допишу до ужина. И, не задерживаясь на возмущённом лице напротив, развернулась и двинулась по направлению к выходу. Дверь мягко закрылась за спиной, и класс остался позади, вместе с закатанными глазами Бет и разрозненным шумом собирающихся учеников. В коридоре стояла полутень: редкие факелы горели неярко, и казалось, что именно в этом крыле Хогвартс предпочитает дремать. Портреты на стенах выглядели устало — то ли от зимнего холода, то ли от бесконечных жалоб проходящих мимо учеников. На одном суровый волшебник с крючковатым носом бесконечно поправлял мантию, на другом дама с высоким воротником зорко следила за каждым прохожим, словно взвешивая их пустые головы на невидимых весах. Ещё дальше мальчик в старомодной форме упрямо шептал заклинание, неизбежно сбиваясь на середине и начиняя всё сначала в замкнутом круге вечного урока. Амелия двигалась вперёд, постепенно замедляя шаг. Мысли о сказанном Бет ещё гудели под кожей, но она заставила себя отодвинуть их — сейчас было важнее другое. Вскоре коридор опустел, и широкий подоконник у окна, залитый мягким светом из-за тонкого слоя снега на стекле, оказался как раз тем, что нужно. Она присела, устроив сумку рядом, вытянула на коленях лист с расчётами и склонилась над ним. Формулы тянулись упрямыми рядами, с которыми предстояло вступить в очередную схватку. Но цифры не складывались. Стоило вывести пару значений, как внимание рассыпалось: воспоминания ускользали в сторону, строки плясали отдельными символами и теряли смысл, превращаясь в пустой узор. Амелия опустила перо и задержала взгляд на окне. За стеклом белым дымом шёл снег: лёгкий, он тонкими струями стелился по ветру, то сгущаясь, то почти исчезая. На подоконнике изнутри собирались мелкие капли влаги, и в них смутно отражалась она сама: слегка взъерошенные пряди, нахмуренные брови, глаза, которым сосредоточиться было труднее, чем цифрам встать в ряд. Может, Бет и правда права. Все это — занятия, расчёты, разговоры, бесконечные попытки казаться увереннее, чем чувствуешь, — порой казалось бессмысленным. А, может, таким и было. Она ведь знала: Римус никогда раньше не смотрел в её сторону и уж точно не давал повода мечтать о большем. И всё же ей хватало. Последние пару лет ей хватало — просто видеть его, слушать его голос в гостиной, отмечать про себя, как он иногда проводит рукой по виску, заученно поправляя волосы. Бесконечно далёкий и потому безопасный. Она почти смирилась с тем, что всё так и останется: тихая, невинная влюблённость, которая растворится после его выпуска, как сотни других воспоминаний, оставив лишь тонкую зазубринку. Но когда стало ясно, что до этого «после» остался всего год, внутри невольно всколыхнулось: если даже не попробовать, это будет похоже на капитуляцию без объявления войны. И она ухватилась за нумерологию — нелепый, но удобный предлог. А он согласился. Сначала это казалось чудом. Она и не ждала большего: сам факт, что они сидят рядом, что можно задавать вопросы и слушать его ответы, уже был хрупким подарком, который страшно испортить неосторожным словом. Даже намёком. И ей хватало. Ну почти. Хватало — до того момента, как начало казаться, что он сам ищет повода общаться больше, чем необходимо: звал пройтись, улыбался, находил слова, чтобы разговор не кончался. И предательская мысль — что, может быть, всё не зря — прокралась в голову сама собой. Но стоило лишь допустить её, как вселенная будто услышала. Римус закрылся окончательно. Стал тише и отстраненнее, уставшим даже больше, чем обычно. Может, пожалел, что дал ей надежду, но так и не решился сказать это прямо. А она… она сидела над упрямыми числами, вгрызаясь в них, будто если доведёт расчёты до совершенства, если будет старательной и усердной — тогда, быть может, он снова повернётся к ней. Нелепость. Как будто взаимность можно заслужить, как оценку «выше ожидаемого». Она вздохнула, пальцы сжали перо крепче, и капля чернил скатилась с острия, плюхнувшись рядом с формулой тёмной кляксой. Амелия смотрела на неё, пока та не впиталась в бумагу, растёкшись бесформенным пятном. Исправлять не хотелось. Впрочем, и незачем было. Отложив листы, она прислонилась спиной к холодному камню. За окном всё так же шёл снег, засыпая двор мягким покрывалом. Идти на ужин не было ни сил, ни желания. До того, как придётся собираться, ещё оставалось время — можно было просто посидеть. Под треск факелов и нестройный шёпот портретов, притворившись, что весь мир за стенами растворился вместе с ней.

***

Амелия остановилась перед высоким зеркалом у стены, поправила подол и пригладила волосы ладонью. На ней был тёплый бордовый свитер с высоким горлом, чёрная юбка — не слишком официальная, но и не вызывающая. Мантия накинута свободно, на безымянном пальце — колечко с крошечным огненным опалом в цвет свитера, на запястье — тонкий браслет, поблёскивающий при движении. Вроде ничего лишнего и странного. И всё равно она разглядывала отражение уже в пятый, кажется, раз, пытаясь уловить, чего не хватало. Юбка немного мятая? Или она уже сходит с ума? Пряди всё равно выбиваются из причёски, хотя она собирала их аккуратно. Но, может, это и к лучшему — не так нарочито. Естественнее. Взгляд невольно скользнул к кровати. Бет, вытянувшись на одеяле, с вялым интересом перелистывала журнал, не вчитываясь. — Ну что, как думаешь? — Амелия повернулась боком, как бы показывая себя под другим углом. — Нормально? Подруга оторвалась от страницы и окинула её лениво оценивающим вниманием снизу-вверх. — В целом да, — ответила она, и уголки губ дрогнули в слабой ухмылке. — Главное, чтобы тебе нравилось. Амелия невольно закатила глаза. Ну конечно, «главное, чтобы тебе нравилось». Это всегда звучало так, словно Бет заранее относила её гардероб в графу: «жить с этим можно, но спасти положение уже невозможно». Неприятно. Она вздохнула, снова посмотрела на отражение и всё же потянулась за палочкой, чтобы пригладить юбку ещё раз. — Слушай, — раздалось с кровати, — ты уже крутишься тут минут двадцать. И всё ради кого? Ради этого твоего Римуса? Ну правда, Амелия… очевидно же, что ловить там нечего. Он просто пользуется твоим вниманием. Да и его эти дружки, с которыми ты таскаешься… Палочка едва не выскользнула из пальцев. Где-то она это уже слышала. Только раньше Бет первой заглядывала в гостиную, первой спрашивала, что там «эти» затеяли. Тогда это казалось безобидным любопытством и допустимой забавой. А теперь, стоило Амелии хоть немного к ним приблизиться, всё вдруг превратилось в мелочь и пустое увлечение, недостойное внимания. Как обычно. — Что-то я не помню, чтобы Римус и «эти его дружки» раньше тебя так напрягали, — невольно сорвалось у неё. В зеркале отразилось, как Бет отложила журнал и медленно подтянула под себя ноги. Голос её стал почти мурлыкающим, но от этого только резче чувствовалось раздражение: — Амелия, ну я же о тебе забочусь. Тогда это всё выглядело… ну, мило. Ты украдкой на него посматривала, он не замечал — всё безобидно. Но сейчас — глянь на себя: юбку гладишь уже десятый раз, как будто это что-то изменит. Я же вижу, ты слишком стараешься. А когда девочка слишком старается — это всегда бросается в глаза. Она ласково улыбнулась, наклонив голову набок: — Не обижайся, но у меня-то уже был опыт. Я знаю, как всё это работает. И поверь, это история не про тебя. Не потому что ты плохая, просто… вы… с разных орбит, понимаешь. И мне по-дружески больно смотреть, как ты из кожи вон лезешь ради человека, которому, скорее всего, всё равно. Нужно уметь вовремя отступить с достоинством. Видимо, он слишком деликатный, чтобы сказать тебе прямо. Вот я и говорю, чтобы ты не выглядела глупо. Амелия снова взглянула на себя в зеркало. И, честно говоря, почти готова была согласиться. Теоретически. Но как же раздражало, что вся эта «забота» всегда подавалась так, словно она всё ещё первокурсница, а Бет — выпускница с пьедестала, обучающая, как дышать, сидеть и мыслить, приправляя наставления «ненавязчивым» указанием на всё остальное. Чтобы, не дай Мерлин, много о себе не думала. — Бет, — выдохнула она, всё ещё глядя в зеркало, но уже на подругу, — давай, «чтобы я не выглядела глупо», наконец закроем эту тему. Я понимаю, что ты заботишься и всё такое… но и мне уже не пять лет. Ладно, я пошла, а то опоздаю. Она подхватила сумку, смахнув с юбки ворс от свитера, поправила воротник и направилась к двери. — Как хочешь, — скептично прозвучало вслед, — но потом не жалуйся, когда я скажу «я же говорила». Но Амелия уже не слушала. Пол проскрипел под шагами, дверь мягко захлопнулась, и в комнате осталось только шуршание страниц вновь открытого журнала.

***

Она устроилась за привычным массивным дубовым столом у окна. Разложила пергаменты, тетрадь с черновиками, аккуратно поставила рядом сумку, слегка прислонив к себе, чтобы не падала. Крошечный футляр с чернилами и пером лег рядом; её пальцы раз за разом скользили по гладкой крышке, как по маленькому якорю спокойствия. За окнами сгущался декабрьский вечер: небо стало тёмно-синим, с тонкими прожилками облаков, а солнце уже давно утонуло за горизонтом. Магические светильники бросали тёплые пятна света на полки, заставленные книгами всех видов и размеров: потёртые переплёты, облупившиеся корешки, новенькие яркие тома, словно приглашавшие коснуться их, полистать или просто ощутить запах чернил. Амелия поправила перо — снова коснувшись футляра. Потом оглядела учеников неподалёку. Вечером, да ещё перед праздниками, тянущихся к занятиям было немного, но редкие упорные мазохисты всё же находились. На соседнем столе рейвенкловец, вжавшись плечами в столешницу, писал с выражением обречённого энтузиазма, то и дело сдвигая очки и перекладывая стопки пергаментов. Ближе к центру девушка из Хаффлпаффа методично зачеркивала собственные записи, стирая и снова выводя одно и то же, похоже, не в силах поймать нужную мысль. Мадам Пинс, как всегда, тихо двигалась тенью меж полок, выравнивая корешки и недовольно шепча себе под нос что-то о «бестолковых детях». Римус всё ещё не появлялся. Минут сорок, или больше. Это было не очень на него похоже, но, видимо, давала о себе знать предрождественская суета. Может, на минутку зашёл к Макгонагалл или к друзьям, или… ещё что-нибудь… Время тянулось, а она сидела, разглядывая пустеющий зал и цепляясь взглядом за тех, кто ещё оставался. Вскоре Рейвекловец откинулся назад, собрал бумаги и неторопливо направился к выходу. Девушка из Хаффлпаффа поднялась, поправила мантию, но тут же снова села и стала выводить новые строчки, будто только неудобная складка на спине мешала ей сосредоточиться раньше. Мадам Пинс остановилась у дальнего окна, посмотрела вверх — на балкон с верхними полками — и вернулась к своим книгам, оставив центр зала без присмотра. На дальнем торце стены стрелки часов неумолимо подбирались к новому делению. Прошло уже больше часа, а его всё не было. Тревога, сначала тихая и едва различимая, всё настойчивее заскребла по внутренностям. Он никогда не заставлял её ждать так долго. Наоборот, обычно приходил чуть раньше условленного времени: успевал разложить книги, занять место, поднять голову с рассеянной улыбкой. Вяло крутившиеся мысли постепенно обретали плоть. Может, болезнь ударила сильнее и уложила в постель, не дав даже предупредить? А если не болезнь… вдруг что-то случилось по дороге? В огромном замке было возможно всё, что угодно. Слишком легко представить, как он идёт один по длинному коридору, теряет равновесие, падает в обморок, или — глупо, конечно, — но если совсем нелепая случайность, нападение. Всякое бывает. Образ за образом вспыхивали перед глазами, не желая отступать, и руки сами потянулась к сумке: собрать вещи, вернуться в гостиную, спросить у его друзей, убедиться, что с ним всё в порядке. Но, когда пальцы уже почти убрали футляр, движения замедлились. Неприятно знакомое чувство поднялось из глубины, чтобы его не узнать. Потому что… он ведь мог… попросту… не захотеть приходить. Забыть. Или, что ещё хуже, сделать это намеренно, намекнув таким образом, к чему всё идёт, чтобы она сама поняла и не ждала большего. Намного проще было снова придумать десятки оправданий, чем взглянуть в глаза самой простой причине. Она часто так себя успокаивала — говорила, что он рассеянный, потому и переспросит, не уловив слова. Что кивает невпопад не из равнодушия, а просто задумавшись. Что он просто устал, что в голове у него всегда тысяча мыслей. Точно так же, как убеждала себя, что смех его, когда он всё-таки слушал, или прогулки, на которые он сам звал — это знаки, которые нельзя сбрасывать со счетов. Маленькие, но ведь значимые. Всё это ведь должно что-то значить. Хоть что-то. И каждый раз находила повод не слушать Бет, хотя, конечно же, та была права. Она всегда права, когда дело касается чужих заблуждений. Чтоб её. Захотелось просто уйти, но решиться на это не получалось. Казалось бы, чего сложного. Встать, собрать пергаменты, сложить футляр — и всё. Но куда дальше? В гостиную? Там Бет. Её взгляд, полный снисходительной жалости, короткое «я же говорила» — и придётся либо защищаться, либо, ещё лучше, молчать, изображая равнодушие. А если… если Римус сидит там же, в кресле у камина, забыв про их встречу? Тогда что? Подойти и спросить? Сделать вид, что ничего не случилось? Или, наоборот, демонстративно обидеться, будто у неё есть на это право? Любой жест казался детским и неуместным. Слишком громким, если он просто отвлёкся и не подумал, и жалким, если он действительно решил держаться подальше. Вот и оставалось сидеть здесь, за их столом, даже если стрелки на стене беспощадно отмеряли минуты. Призрачная, нелепая надежда продолжала тлеть, сопротивляясь здравому смыслу. Словно пока она ждала, оставалась хотя бы крошечная возможность: дверь откроется, он появится, улыбнётся своей рассеянной улыбкой — и тогда всё это обернётся не унижением, а просто маленькой глупостью, о которой легко забыть. Время растягивалось, превращаясь в тягучие отрезки на циферблате. Взгляд скользил по книгам, расплывчатым силуэтам, движениям перьев и страниц, а в голове зияла пустота. Казалось, стоит только слегка подтолкнуть себя — и ноги сами поднимут тело, но каждый раз они оставались неподъёмными, цепляясь за половицы. Вскоре Хаффлпаффка вскинула голову: закрыла тетрадь, потянулась, решительно встала и пошла к выходу. На этот раз уже по-настоящему, не возвращаясь. Дверь мягко хлопнула, и шаги растворились в коридоре. Один из старшекурсников через пару рядов собрал стопку книг в охапку и унес её в сторону каталога. Ещё двое, шепчущихся, проскользнули мимо Пинс, избегая её недовольного взгляда. И постепенно библиотека опустела. Сначала казалось, будто просто стало тише, но спустя несколько десятков минут Амелия уловила, что вокруг почти никого не осталось. Она медленно подняла глаза. Шелест страниц стих, высокие стеллажи тонули в полумраке, и только за дальним столом, среди груды переплётов, всё ещё сидела одна фигура. Лицо терялось в тени, но силуэт был узнаваем: рука, время от времени переворачивающая страницу, чёрные волосы, отсекающие всё вокруг. Северус Снейп. Не то чтобы она нарочно вглядывалась — просто внимание задержалось, потому что больше зацепиться было не за что. Римус тоже умел так: рассеянно уводил взгляд к дальним рядам, скользил по линиям полок и столам, наблюдая за всем вокруг. Только не за ней. И тогда, горячий и тяжёлый ком подступил к горлу, затрудняя дыхание. Какая же непроходимая тупость — сидеть здесь, ждать, надеяться, будто время можно уговорить, а реальность обмануть, отрицая очевидное. Ну и к чёрту эту Бет, пусть злорадствует сколько влезет. Хуже уже всё равно не будет. Амелия собрала бумаги в стопку, убрала тетрадь, уложила перо в футляр и застегнула сумку. Сначала осторожно, но следом всё быстрее, удерживая себя от колебаний. Когда она, наконец, поднялась, мир на мгновение качнулся, но вскоре встал на место. Она остановилась на секунду, бросив взгляд на стол, словно ещё можно было вернуться и продолжить это жалкое ожидание. Но затем, смахнув подступающую влагу с ресниц, направилась к выходу, не оглядываясь.

***

Коридоры тянулись один за другим, как петли длинного, сбившегося в клубок лабиринта. Амелия шла медленно, выбирая не короткие пути, а те, по которым можно было идти долго, не думая о том, куда ведёт путь. Иногда сворачивала в полумрак, просто чтобы не видеть факелов и не слышать их треска, словно свет и звуки могли догнать её, заставив вынырнуть из внутреннего ступора. Мысли то всплывали, то исчезали смутными бликами на поверхности. Что делать теперь? Пойти в гостиную и сделать вид, что ничего не случилось? Улыбнуться Бет, сказать, что просто задержалась чуть дольше обычного? Или, наоборот, рассказать, что он не пришёл, и услышать в ответ привычную лекцию? А Римусу… что можно сказать? Что ждала? Предъявить обвинения? По-детски. И унизительно. Она двигалась, пересчитывая шаги и перекатывая в голове обрывки фраз, которых всё равно не произнесёт. С каждым поворотом коридоры становились всё тише, воздух — тяжелее, камень — холоднее. И вдруг — на дальнем конце перехода, где стены уходили под арку, мелькнули силуэты. Несколько фигур, немного склонившихся друг к другу, освещённые тусклым светом. Внутри всё дрогнуло от знакомых движений и жестов: Сириус, Джеймс, Питер. И рядом с ними — он. Она остановилась, присматриваясь издалека, дабы наверняка убедиться, что не обозналась. Римус шёл сам. Он двигался не спеша, голова была наклонена в пол, а руки спрятались в карманах. Жив, относительно здоров, цел. Значит, ничего не случилось. По крайней мере, ничего настолько серьёзного, чтобы оправдать его отсутствие. Мгновенно вспыхнул порыв развернуться и быстро уйти, пока не заметили. Забыть обо всей этой неудобной истории и пойти в обход, хоть до подземелий доковылять — лишь бы не встречаться и не разговаривать. Но внутренности почему-то не согласились. — Римус, — тихо сорвалось против воли, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие. Но он, видимо, не услышал. Не обернулся. И никто из них не обернулся. Глухие шаги стихли за поворотом, и несколько секунд отдавались эхом, прежде чем полностью исчезли. И вот тогда хрупкая оболочка, за которой она пряталась весь вечер, растаяла без следа. Не то чтобы хотелось вывалить обиду или закатить сцену, но… спросить хотя бы. Хоть раз услышать ответ. Сколько можно ходить рядом, гадая по намёкам в ожидании, когда он сам решит объяснить хоть что-то? Если он не хочет с ней общаться, если пожалел — пусть скажет прямо. В конце-то концов. Она двинулась следом. Сначала медленно, избегая громкого звука шагов, но всё быстрее. Коридор петлял и изгибался, факелы отбрасывали длинные, зыбкие тени на стены, и за каждым поворотом казалось, что она вот-вот их догонит. Фигуры снова мелькнули в отдалении, и на этот раз она смогла различить, как они направляются к боковому выходу замка. Ноги сами ускорили шаг пуще прежнего, лёгкое нетерпение подталкивало к движению, игнорируя доводы разума. Тяжёлая дверь покачнулась с протяжным скрипом, когда они прошли через арку, скрывшись на улице. Амелия нагнала преследуемых и осторожно приоткрыла массивную створку. Порыв зимнего ветра ворвался внутрь, холодный и пронзительный, с запахом снежной свежести, от которой защекотало кончики пальцев. Она поёжилась, ощущая покалывание на щеках. Идти туда без верхней мантии было не самым лучшим решением — но останавливаться не хотелось. С тихим вздохом она вытащила палочку, наложила на себя согревающие заклятье — лёгкое тепло разлилось по телу — и неуверенно шагнула следом. Пробираться за ними по улице оказалось труднее, чем она представляла. Тусклый свет фонарей лишь смутно выхватывал силуэты вдали, а вскоре и те закончились, оставив только серебристое мерцание снега под лунным светом. Она старалась ускориться, но обувь вязла в пороши, ноги быстро уставали, а сбитое дыхание резалось морозным воздухом. Она ещё пару раз позвала Римуса, надеясь, что ветер донесёт звук, но голос терялся, растворяясь в пространстве. Казалось, что они всё ещё впереди, вот-вот появятся за следующим сугробом. И вдруг — их не стало. Сперва возникло чувство обманутого глаза, словно те испарились прямо перед носом. Амелия моргнула, напрягла взгляд и присмотрелась, но ни одна фигура больше не вырисовывалась. Сердце ёкнуло, а в голове закрутилась пустая спираль: где они? Я отстала? Или… скрылись нарочно? Она замерла, обхватив себя за плечи, ощущая, как руки дрожат, а ноги едва находят точку опоры на снегу. Весь мир сократился до пустого пятна впереди, где только что темнели знакомые силуэты. Но после, несмотря на досаду и растерянность, она медленно двинулась дальше. Внутри забурлила злость — на саму себя, нерешительные шаги, на то, что вообще решила следовать за ними. Потому что… чего она хотела? Услышать, что Римус забыл о встрече? Что нашёл занятие поважнее? Что ночная вылазка с друзьями интереснее, чем сидеть с ней в душной библиотеке? Всё это и так было понятно. И что она планировала делать, когда догонит его? Что если у них там какие-то секретные планы, а она так бесцеремонно ворвётся? С ней не то что Римус не будет говорить — её просто толкнут подальше в направлении замка, поставив на лоб клеймо «любопытной варвары». Интересный набор перспектив, конечно — но сомнительный. Она двигалась, погружённая в мысли, не замечая, как шаги уводят всё дальше. И только через какое-то время заметила: перед глазами уже кромка леса, а силуэтов впереди всё не было. Лишь одинокая тишина и яркий лунный свет, пробивающийся сквозь голые кроны. Своенравные ноги, наконец, остановились. Возврат в тело оказался непредвиденным: мягкое тепло заклятья постепенно рассеивалось, пальцы сводило от холода, ноги заныли от долгой борьбы с сугробами. Сбоку треснула ветка и мелькнула тень птицы — и только тогда до неё дошло, как пусто и тихо вокруг. И стало страшно. И плохо. Всё сразу — страх, усталость, обида, раздражение на саму себя — спрессовалось в тугой узел под рёбрами. Какая же она дура. Ну правда, неудивительно, что Римус не хочет иметь с ней ничего общего. Кто вообще станет водиться с чудилой, которая, потеряв голову, шатается по ночам за парнем, который просто не пришёл на встречу? Нормальный человек понял бы намёк. Сохранил бы остатки достоинства. Но нет, лучше же вот так — замёрзнуть на краю чёртового леса, в темноте, под удары собственного сердца в висках. Ещё чуть-чуть — и из тьмы выползет кто-нибудь из здешней фауны с клыками побольше. Чтобы закончить вечер идеально. Она подошла к ближайшему поваленному дереву и села, чувствуя, как силы утекают вместе с теплом. Пальцы скользнули по шершавой, обледеневшей коре, и ладони тут же задубели. Губы дрожали, в горле застрял ком, а дыхание стало рваным. Слёзы выступали невольно, и, коснувшись щёк, тут же застывали хрупкими, ледяными крупинками. Она закрыла лицо руками, но от этого стало только хуже — рыдания прорвались, глухие и неловкие, несмотря все попытки их остановить. Шорохи ночных птиц, скрип снега под лапами мелких зверей, протяжный вой в глубине леса — всё проступало смазано, сквозь сдавленные всхлипы. Она сидела в надежде унять дрожь. Пять минут. Всего пять — и она успеет собраться. Встанет. Вытрет щёки. И двинется обратно к замку, как будто ничего и не было. И вдруг позади раздался хруст: чья-то нога, прямо за спиной, непродуманно ступила на сухую ветку. Она резко вскинула голову, подскочила, оборачиваясь, и непроизвольно вскрикнула. Темнота впереди ожила — крик разлетелся по лесу, сорвав с ветвей стаю птиц. Крылья с шорохом взвились в небо, и в тот же миг чья-то ледяная ладонь закрыла ей рот. Звук оборвался. Пространство сжалось до дыхания в паре десятков сантиметров от лица. — Тихо, — раздался низкий, резкий шёпот. — Заткнись. Слёзы мгновенно высохли. Амелия застыла, пытаясь сфокусировать зрение. Постепенно, сквозь слипшиеся ресницы и пелену страха, проступил знакомый силуэт — высокий и угловатый, с чёрными волосами, сливающимися с ночной тенью. Северус Снейп. Стоял прямо перед ней. Его ладонь всё ещё прижимала её рот, а взгляд был полон раздражённого, почти оскорблённого презрения. — Сейчас я уберу руку, — тихо прошептал он, не отводя глаз. — Но ни звука. Поняла? Амелия машинально кивнула, стараясь не шуметь даже дыханием. Снейп осторожно отступил на шаг, убирая ладонь. Веки обожгло от замёрзшей влаги, руки продолжали дрожать, а взгляд напротив ударил по нервам, лишая возможности думать. Язык невольно выпалил: — Какого… Какого чёрта ты тут делаешь? Слизеринец мгновенно закатил глаза, в лице мелькнула вспышка раздражения, и он выплюнул шёпотом, что казался громче, чем её крик: — Что именно во фразе «ни звука» непонятно? Или вас, в Гриффиндоре, такому не учат? Амелия осеклась, чувствуя, как щёки вспыхивают от смущения. На секунду горло застыло, но опомнившись, она шёпотом, с ноткой едкой иронии пробормотала: — Ладно… а вас в Слизерине не учат объяснять, что к чему, прежде чем подкрадываться сзади и затыкать людям рот посреди леса? Снейп приподнял бровь, видимо, пытаясь определить, насколько справедлив упрёк. На лице отразилось неохотное сомнение, но раздражение быстро стерло всё остальное. — В моём мире, — ответил он с отточенной язвительностью, — люди не нуждаются в объяснениях, чтобы понять, что вопить на границе Запретного леса, как потерпевшая, — не самая умная идея. Она моргнула, не сразу придумав, что возразить. Слизеринец, конечно, может и был прав… но она ведь не орала, пока он не появился. Лёд на щеках уже частично растаял от собственного стыда, но она старалась не дать уколу задеть себя, удерживая тон твёрдым: — Я бы и не вопила, — прошептала она, глядя ему в глаза, — если бы кто-то не подкрадывался, как маньяк. Повторюсь… какого лешего ты тут делаешь? Снейп отвёл взгляд, поведя челюстью. Казалось, он подбирает слова, но злобная насмешка всё же вырвалась первой: — Хобби у меня такое, — процедил он, — шляться по ночам, по морозу, выискивать идиоток на поваленных… Фраза захлебнулась на полуслове: протяжный, резкий вой разрезал тишину леса, будто по воздуху полоснули лезвием. Близко. Птицы на ветвях пригнулись, снег осыпался с веток и, казалось, даже лёгкий ветер стих. Амелия вздрогнула, сердце тревожно ухнуло вниз, а горловой звук ещё долго звенел в ушах, растекаясь по вискам. Снейп медленно повернул голову. Его взгляд стал сосредоточенным, с холодной решительностью, и он вновь заговорил шёпотом тише прежнего: — Молчи. И иди за мной. Она застыла, не сразу послушавшись. Мрак впереди будто сгущался, колыхаясь у самой границы зрения. Страх сковал ноги, и даже холод, пробивающийся сквозь тепло заклинания, перестал ощущаться. Но Снейп стоял неподвижно, глядя на неё выжидающим, давящим взглядом, которому трудно было не подчиниться. Амелия отмерла и сделала несколько шагов — пока не поравнялась со слизеринцем. И они двинулись по направлению к замку. Он шёл прямо, не оглядываясь, ступни почти бесшумно пробирались по снегу. Она заметила, как руки у него немного сжаты у кармана с палочкой, а глаза настороженно сканируют пространство вокруг, словно всё в нём было потенциальной угрозой. Каждый шаг казался острожным и одновременно бескомпромиссно поспешным. Амелия следовала за ним, стараясь не отставать, и чувствовала, как с движением к ней неумолимо возвращается способность думать, вытаскивая на поверхность всё тот же вопрос: что Снейп вообще здесь забыл? В лесу, ночью, среди снега… Может, он тоже следовал за друзьями Римуса? Проверял, что они замышляют, или пытался вскрыть какие-то их планы. Они часто говорили, что тот любит лезть не в своё дело. Но тогда зачем остановился именно у неё? Тоже потерял их из виду? Или это чистая случайность, что их пути пересеклись? Наконец, когда они немного отдалились от кромки леса, Амелия решилась тихо спросить: — Ты… шёл за ними? В смысле, за… друзьями Римуса? Я просто видела их и подумала, может, ты хотел… Снейп шумно вздохнул и неохотно развернулся, с непроницаемым выражением. А затем очень серьёзно проговорил, перебивая её на полуслове: — Разумеется. Люпин разве тебе не рассказал? У нас игра такая: они убегают в лес под ночь, а я их ищу под пнями, чтобы донести всё Дамблдору. Пока счёт десять из десяти. Но ты, — он осуждающе качнул подбородком, — как раз лишила меня победного очка. Амелия моргнула и растерянно оглядела его сверху донизу. Мысли путались, шестерёнки в голове зашевелились, и, наконец, она выдала: — Ты… издеваешься надо мной, да? Снейп наклонил голову, презрительно скривив губы: — Очень проницательно. Десять очков Гриффиндору. Она красноречиво вздохнула и вновь осторожно двинулась за ним, пытаясь не запинаться хотя бы ногами. Может, Джеймс и не ошибался насчёт слизеринца… Не особо располагающий к себе человек, ничего не скажешь. Но вместе с сомнением в собственном убеждении пришла тревога. Потому что, если Джеймс был прав… кто знает, что Снейп может рассказать о ней: о бессмысленном ночном походе и жалких слезах на морозе, обо всём… этом. Она невольно ускорилась и, приблизившись, смущённо пробормотала, в попытке предостеречь позор: — Слушай… я уже догадалась, что я тебе не нравлюсь, но… я хотела попросить… Ты можешь никому не рассказывать… Он не обернулся, но тут же перебил с нескрываемой издёвкой: — Не рассказывать про то, как ты, не дождавшись своего кавалера в библиотеке, поплелась за ним и его друзьями по холоду, а потом, не догнав, драматично рыдала на границе запретного леса? Не переживай. Твоя тайна умрёт вместе со мной. Амелия посмотрела на его спину. Сердце защемило — прозвучало обидно, и, честно говоря, справедливо. Но сдержаться не получилось: — Спасибо, конечно, но обязательно быть таким… мудаком? Может, поэтому ты с людьми и не ладишь? Слизеринец замедлился. Она уловила ощутимую заминку — то ли он сдерживал вспышку, то ли был удивлён её выпадом. Но затем, с сухой точностью, прозвучало: — Да. Обязательно. Он уже собирался двинуться дальше, когда резкий, протяжный вой снова прорезал тишину. Снейп мгновенно остановился и обернулся. Амелия автоматически последовала за его движением, и все органы снова скрутило. Из-за кромки запретного леса, сбоку, выскользнул огромный силуэт. Чёрный, массивный, с густой, смятой шерстью, он словно впитывал в себя весь лунный свет. В мерцании серебра блеснули острые, как ножи, клыки, а глаза засверкали странным, внутренним всполохом. Дыхание зверя было слышно даже на расстоянии: тяжёлое, зловещее и с эхом животного голода. Амелия застыла, не в силах сделать шаг, будто снег под ногами превратился в ледяную пасть, а сердце остановилось. Они стояли всего лишь в каких-то сотнях метров от той стороны леса. Зверь остановился, принюхиваясь, и взгляд сосредоточился на них. Его крупная голова покачивалась, мышцы напрягались, а лапы слегка дрожали от напряжения, точно готовясь к прыжку. — Беги, — резко скомандовал Снейп, указывая рукой вдоль леса. Амелия не двинулась. Страх парализовал всё тело, втаптывая пятки в самих себя. В ту же секунду слизеринец рвано схватил её за плечо и развернул, едва не сбив с ног: — Я говорю, беги! К лесу! Там, за деревьями, может, удастся скрыться. Я по полю, попробуем его сбить со следа. Паралич отступил, оставив после себя адреналиновый жар. Лёгкие обожгло, пульс заколотился в висках, и Амелия сорвалась с места. Ноги спотыкались, руки размахивались, а дыхание резалось на части. Она кинулась к лесу, почти падая в снег. Паника сама выбирала путь в противоположную от зверя сторону, пока глаза следили за каждым его рывком, не смыкаясь. Снейп в тот же миг метнулся через открытое поле, также спотыкаясь, но двигаясь с неумолимой скоростью. Они разбежались, каждый спасался как мог, в ужасе и холоде, и мир сузился до двух направлений, пока зверь, с глухим рыком, не кинулся следом. Вскоре она уже мчалась, не оглядываясь. В ушах свистел ледяной ветер, ребра, казалось, вот-вот треснут, а ноги едва поспевали за телом, взбивая снег, который взмывался и хлестал по глазам. Невозможно было понять — преследует зверь её или Снейпа. Она нырнула в лес, перепрыгивая через поваленные ветки и промерзшие провалы между корнями. Деревья мелькали, отбрасывая искривлённые тени на лицо, смешивая страх и тьму в единую, неразрывную массу. Скоро дрожь охватила все мышцы: усталость сковывала движения, ступни предательски запинались. Амелия прижалась спиной к корявому, шершавому стволу, прислушиваясь — один гул сердца и звон в ушах. Тишина, холодная и густая, словно лес замер. Паника немного утихла, но тут же вернулась, парализующей тенью осознания: зверь мог быть прямо за ней. И вдруг, как зловещее подтверждение, сзади послышалось горловое, хриплое дыхание, будто тот медленно и уверенно приближался. Амелия застыла, каждая клетка напряглась, а лёгкие перестали сокращаться. Глаза судорожно начали искать безопасный путь, но ничего видно не было — только темнота, свет луны и тени. Сбоку раздался треск веток, и, казалось, кто-то ещё несся за зверем. Кто-то быстрый, неуловимый и крупный. Время растянулось до невозможности. Очень медленно, усилием воли, Амелия повернула голову, надеясь, что расстояние больше, чем кажется — и можно выбраться, поняв, куда бежать. Но встретила лишь взгляд напротив — безумные, яркие глаза, в десятке метров. Ужас и адреналин пронзили тело ледяными стрелами, мышцы свело спазмом, гортань завязалась узлом. Зверь разогнался в прыжке, который Амелия не успела предугадать. Она вскрикнула, инстинктивно бросилась в сторону, но когти вонзились в ногу, повалив её на снег. Боль взорвалась огнём, прожигая сухожилия и затуманивая восприятие. Мир рассыпался на пульсирующий хаос: завывания ветра, собственный крик, хруст снега, запах крови, смазанные движения теней впереди. И тогда всё исчезло. Тьма сомкнулась плотной завесой, глотая звуки изнутри. Затмевая мысли. Стирая сомнения. И весь этот день, когда самым лучшим решением было бы просто остаться с утра в тёплой кровати. День Амелии Боунс.