Там, где мост перекинут верно

— Ну как день рождения, Римус? — тихо произнесла подруга, приподняв бровь. — Понравилось? Голова оценивающе склонилась к плечу. — Как там Северус? И карта съехала — повиснув на сгибе в дрогнувших пальцах. Римус вглядывался в надрывы по краям, контур продавленной первой строчки — «Я влюбился в Северуса Снейпа» — и не мог заставить себя поднять глаза выше. Выше были её — изумрудные, с алыми отблесками факелов на радужке. Прошло секунд пять. — Лили, я не… — Как там Северус, Римус? — сглотнув, повторила та. Она не кричала. Сидела на ступенях — маленькой фигурой, с обхваченными коленями, сжимая в ладони проклятый пергамент — и смотрела на него так, словно он был незнакомцем, случайно нацепившим лицо её друга. Римус закрыл рот. В голове зияла звонкая пустота. Мысли внутри роились, распадаясь колючими всполохами, и гасли, врезаясь в виски. Обрывки. Ни одной, за которую можно ухватиться и не утонуть следом. Осколки, что могли вырваться наружу… когда-нибудь. Когда он будет готов, а слова подберутся сами. Не сегодня. Он это представлял. Конечно, мать его, представлял. Раз пятьсот. Тысячу — у него, кажется, было больше сценариев собственного разоблачения, чем планов на будущую "карьеру". Прокручивал десятки вариантов этого разговора — пока лежал без сна, уставившись в потолок. Пока скрёб ногтями перо над эссе по трансфигурации, не замечая, что половину фразы пишет поверх предыдущей. Пока врал Сириусу — глядя в глаза. Пока врал Джеймсу — с непринуждённой улыбкой, от которой сводило щёки. Пока смотрел на Лили поверх кружки с чаем и думал: если я скажу, она… Вариантов было много. Каждый, разумеется, ужаснее предыдущего. Но ни один не начинался так. В его воображении кричали. «Какое проклятие использовал Нюниус?» — звенящим тоном. «Давно ты под Амортенцией?» — сквозь зубы. «Ты вообще соображаешь, что творишь?» — с отвращением. Голосом, на который можно заорать в ответ. Огрызнуться. Сорваться. Рассмеяться. Или врезать по лицу — себе, желательно. Но подруга не кричала. — Лили, я… — беспомощно начал он вновь. — Ты это уже говорил, — так же сдавленно перебила она. — Я спросила другое. Римус опустил взгляд. Полуразвёрнутая карта Мародёров шелестнула в дрожащих пальцах. Он медленно сложил её по сгибам — пополам, четверть — и убрал в карман вместе с мантией-невидимкой, на ощупь расправив мешочек. Опустошённый разум судорожно перебирал её вопросы. «Понравилось?» Ему понравилось. Настолько, что между лопаток до сих пор жило ощущение чужого, жадного дыхания. Настолько, что словосочетание «мой день рождения» уже никогда не будет означать гриффиндорскую гостиную, шоколадный торт Джеймса и пьяного Питера, пытающегося танцевать. Теперь оно было другим. Его. Днём, обвитым длинными, тонкими пальцами и собственным пульсом, спастически грохочущим под рёбрами. «Как там Северус?» ………… Хороший вопрос. Что та хотела услышать? «Жив»? «Не наложил на меня проклятье»? «Лежит сейчас в подземельях и, наверное, жалеет, что вообще согласился»? «Зол — но это его нормальное состояние»? «Едва не оцарапал мне зубами позвоночник у стены в "Кабаньей голове"»? — Нормально, — хрипло выговорил он наконец. Прокашлялся от спазма в горле. — Он нормально. В смысле, Северус, он… нормально. И Лили выдохнула. Не облегчённо — обречённо. Будто до последней секунды надеялась услышать иное: «ты неправильно поняла»; «это была шутка»; «я не знаю, о чём ты». Она держала в руках его признание — написанное его почерком, с нервным завитком на букве «р» — и всё равно пыталась оставить путь отступления. Надеялась, что ошиблась. Твою мать… Молчание длилось секунд десять. За это время, наверное, можно было успеть придумать что-нибудь внятное. Достаточно убедительное, чтобы объяснить, почему листок вообще существует, а имя Северус Снейп написано рядом с «влюбился». Римус не придумал ничего. — «Нормально»… — тихо повторила Лили. Уголок рта дрогнул в слабом подобии усмешки. — Северус Снейп — «нормально». Ну тогда, конечно, всё прекрасно. А я-то уже начала за него переживать. Ирония вышла ломкой и вымученной. Подруга медленно провела ладонью по лицу, сминая припухшие веки, и Римус вдруг отчётливо понял: она плакала. Не сейчас. До. Пока сидела здесь одна, в пустоте, с его жалким «планом» на коленях. — Римус… ради Мерлина… Лили неуверенно поднялась со ступеней — затёкшие ноги наверняка слушались плохо. Рыжие волосы качнулись вперёд, закрывая пол-лица, и на секунду показалось — сейчас та просто развернётся и уйдёт. Молча. Оставит его в коридоре, в компании сопящей Полной Дамы.Отправится в спальню, заберётся под одеяло с головой, а завтра утром начнёт смотреть сквозь него. Как на пустое место. Он вдохнул. Лёгкие неприятно стянуло холодом… — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — проговорил глухо. Лили замедлилась, замерев в пол-оборота. Юбка от долгого сидения измялась; на коленях чулки собрались в складки. — Правду, — негромко отозвалась та. — Я хочу услышать правду. Она всё-таки повернулась к нему полностью. В изумрудных глазах, поверх красных отблесков, проступила прозрачная влажная плёнка. — Я думала, ты умер, Римус, — продолжила, с режущим надломом. — Я увидела Амелию без оборотного. Пошла в твою комнату искать Карту… чтобы проверить, где ты. Что ты не… Слова оборвались, а Лили опустила голову. Пальцы медленно прошлись по сгибу пергамента, разглаживая уже давно измятый край. — Но я… я нашла… это, — листок дрогнул в руке. — Я не собиралась читать, клянусь. Но потом я увидела первую строчку, прочла всё и… Блестящие зрачки поднялись обратно. — Я не знала, что мне делать, Римус. Я сидела посреди твоего дня рождения и не знала, жив ли ты вообще. Где ты. Не спрыгнул ли с какой-нибудь башни и не лежишь ли сейчас мёртвый на земле, пока мы доедаем именинный торт и спорим, кто из вас с Питером пьянеет быстрее. Она судорожно перевела дыхание. — Я не могла никому рассказать. Я думала… я думала, как с утра буду искать твоё тело. Как буду объяснять Джеймсу, почему я ничего не сделала, когда могла. Объяснять твоим родителям, почему их… Ладонь подруги быстро скользнула по щеке, стирая влагу почти сердитым движением, и бессильно опустилась обратно. У Римуса под рёбрами закололо — привычными, сточенными иглами вины, что впору было считать частью характера. И хуже всего — к подобному исходу он подготовился заранее. Амелия получила инструкции — на самый крайний случай. Если понадобится объяснять, почему Римус Люпин внезапно исчез с собственной вечеринки. Он понимал — не хотел, но понимал — никто не поверит в безобидное «ушёл побыть один». Не Лили. Уж точно не Лили. И всё равно решился. Никакой идиотский, найденный «План» не отменял факта, что в критической ситуации первой мыслью друзей давно было бы не: «Наверное, Римусу просто хочется отдохнуть». А: «Найдём ли мы его живым». Мерлин, какой же он всё-таки ублюдок…. — Лили, нет, — перехватил он, делая шаг к лестнице. — Это было давно. «План», «спрыгнуть с башни», все эти мысли… это было, когда мы со Снейпом ещё не… В смысле, сейчас я не собирался, я… И запоздало осёкся — услышав самого себя. «Давно. Когда мы со Снейпом ещё не» Будто признался прямым текстом, что это не минутное безумие. Оно не свалилось с потолка. Не «сорвало крышу» вчера. Не «я сам не понял как». Давно. Настолько давно, что между «тогда» и «сейчас» уже успело образоваться какое-то «ещё не». Ещё не… что? Ещё не целовались? Не начали встречаться в ментальном пространстве по ночам? Ещё не дошли до стадии помешательства, где Снейп внезапно становился причиной, по которой мысль «спрыгнуть с башни» перестаёт быть актуальной? Не из-за друзей, праздников, весны — из-за него. Блядь… Римус тяжело выдохнул, медленно прикрывая веки. На секунду очень захотелось вернуться на час назад и умереть там, у стены в «Кабаньей голове». Сползти на грязный пол и закончить вечер прежде, чем Лили Эванс начнёт задавать вопросы, на которые у него нет ни одного человеческого ответа. Но Лили, разумеется, уловила всё мгновенно. — Как давно? — с тихим нажимом спросила она. Без крика, но в воздухе ощутимо повисло невысказанное: как давно ты нам врёшь? Как давно врёшь мне? — Давно, — глухо ответил Римус, надеясь, что этого хватит. Не хватило. — Насколько давно, Римус? — повторила Лили. — Когда это вообще началось? Началось… Ещё один хороший вопрос. Он опустил голову. Пальцы в кармане начали машинально перебирать завязки расширенного мешка, выкручивая суставы. Когда это началось? В сентябре? Совятня. Скользкие мокрые камни. Высота. Валуны, покрытые мхом. Собственное тело, не желающее держаться на карнизе «Слушай, Люпин… Я не планировал быть свидетелем твоих саморазрушительных практик. Но…» Но — спас. Но — не ушёл сразу. Но — молчал. Не использовал. Ни тогда, ни после. А ведь мог — и кто бы его осудил? Потом — Гримсдич. Дурацкие тандемы. Проклятый свиток с нестабильным заклятием, сшивший их сознания тупой иглой. «Один вечер. Учебное сотрудничество. И ты забудешь дорогу сюда. Навсегда». Не забыл. «Ты думаешь, что-то из того сентиментального хлама, которым забиты твои воспоминания, что-то меняет? Что можно вот так залезть в чужую голову и уйти, как ни в чём не бывало?» По всей видимости — нельзя. Октябрь. Мост — ещё сырой, неконтролируемый, болезненно царапающий нервы чужими эмоциями. Окклюменция. Чердак, пропахший пылью, старыми книгами и странным уютом. Теплом. Первое полнолуние, разделённое с другим изнутри. «Чёрт возьми, Люпин, если ты спрашиваешь, потерял ли я из-за тебя ночь сна, то да, потерял. Но к чему эта информация? Кажется, твой интерес к моему режиму не был столь велик, раз ты, похоже, и носа не высовывал все эти выходные». Римус тогда полночи пролежал без сна, уставившись в стену, и пытался не думать о том, что Снейп вообще заметил его отсутствие. Что ему было не всё равно. Потом — воспоминания. О другом полнолуние, на пятом курсе. Застарелые, стыдные ошмётки. Когда Снейп узнал. И что он знал теперь. «Я видел твои воспоминания после той ночи. Твоё состояние. Весь этот... виноватый шум в голове и… саморазрушительные практики. Я же говорил: ты слишком часто берёшь ответственность за других». Следом — затянувшийся вечер, возвращение, Филч, чулан, странная близость чужого тела. «В таком случае вы, Снейп, следуйте за мной. А вы, Люпин, марш в свою гостиную». «Спасибо» А через несколько дней — попытки убедить себя, что Снейп прекрасно справится с отработкой сам. Что это не его забота. Что он там нужен не больше, чем Филчу — новый кот. Не убедил. «Разве твои друзья не задаются вопросом, где ты пропадаешь? Я думал, у вас там есть хотя бы формальная система учёта, чтобы никто слишком надолго не исчезал без разрешения» Вот пожалуйста — исчез. «Без разрешения». Задались. И слизеринец, конечно же, оказался прав. Или всё началось в ноябре? День рождения Сириуса — не его день. «Ты влюбился» — брошенное другом с небрежной лёгкостью. Удар в слепую, от которого он так и не оправился. Алкогольная пелена. Побег. И снова совятня. «Сядь на место, Люпин». Разбитое колено. Саднящая боль. Холодная мазь на коже. Тёплые, осторожные пальцы. Круговые движения. Шероховатые, мягкие подушечки. Волна удовольствия, охватившая тело. «Так быть не должно». Нет. Не должно. Но уже было. «Влюбился» ли он тогда? Или в декабре? «Защита работала, пока ты держался от меня… подальше. Так что уверен… это пройдёт». Не прошло. Астрономическая башня. Шаг, должный всё закончить. Низкий, испуганный голос, впервые произносящий его имя, срываясь на хрип: «Римус, блядь!» Поцелуй. Первый настоящий за семнадцать лет жизни. Сухие губы, ослепляющая вспышка в черепе, чужая рука на груди, вкус холода и отчаяния. «Я… прости… я не хотел, в смысле я… я лучше пойду». Страх. Ужас. Паника. Рождественские каникулы. Тоска. Тупое, бьющееся под рёбрами иступление. «План» Когда это началось?... Римус поднял голову. — Я не знаю, Лили, — выдохнул почти честно. Ступни наконец отлипли от пола; он медленно поднялся на несколько ступеней выше, приближаясь к ней. — Я не вёл календарь. Не ставил пометки в ежедневнике: «сегодня я окончательно загубил себе жизнь». Ты думаешь, я всё это от большого счастья делал? Из груди вырвался короткий пустой смешок. — Составлял этот идиотский список. Врал всем вам столько времени. Уговаривал Амелию выпить оборотное и притворяться мной, чтобы провести собственный день рождения так, как хотел я. Ты думаешь мне это всё доставляло… — Нет, Римус, не думаю, — перебила Лили уже заметно острее. Подруга с обречённым изумлением покачала головой. — Но именно поэтому я не понимаю… как? В смысле… как это вообще вышло? Зачем?! Я правда не понимаю, Римус. Ты — и он. Это же… это… Лили осеклась, беспомощно взмахнув запястьем, будто пыталась поймать ускользающее слово. Не поймала — зато Римус понял мгновенно. Невозможно. Низкий тембр Северуса вспыхнул в памяти столь отчётливо, что почти заглушил реальность, подругу и рассудок, сливаясь в одну невыносимую дробь по перепонкам.  «Это всё невозможно». «Это ничего не меняет». Да как же вы все заебали, — рванулось из глубины с вымотанной злостью. Челюсть на секунду свело. Тон подруги становился выше и жёстче — таким, какого он ждал с самого начала. Не слёз. Не её тихого, заботливого потрясения. А вот этого. Раздражения и непонимания. «Как это вообще возможно, Римус?!» Таким — на который можно огрызнуться в ответ, а не стоять напротив, ощущая себя вскрытым заживо истуканом. Горло сдавило всем, что он месяцами старательно глотал. Не разбитой надеждой на «понимание» — её, очевидно, никогда и не было. Но тем, что — раз за разом — продавливал сквозь пересохшую глотку в самое нутро. Каждый раз, когда Джеймс отпускал очередную шуточку про слизеринцев. Каждый, когда Сириус с театральной брезгливостью кривил лицо при упоминании «Нюниуса». Каждый, когда сама Лили — что когда-то дружила с Северусом и знала его лучше их всех — поджимала губы и отводила взгляд, будто одно его имя воняло мертвечиной. Зачем?! Почему?! Как?! Да вот так, блядь! Ходишь, живёшь, дышишь, думаешь, ешь, спишь — и однажды понимаешь, что смотришь в одну сторону чаще, чем во все остальные. Что вслушиваешься не в шаги друзей в коридорах. Что считаешь дни не до полнолуния, а до встречи. Что чужие эмоции на мосту становятся привычнее собственного сердцебиения. И становится поздно задаваться вопросом «как?». Потому что всё уже случилось. И сам не понимаешь, как не видел этого раньше. Его чёрных глаз. Его тонких губ. Длинной шеи под воротником. Бледных, острых ключиц. Удивительно изящных пальцев. Не слышал голоса. Ровного, едкого, низкого голоса. Не всматривался в глубину обсидиановых колодцев. В отражённое, прозрачное эхо тебя самого в них. Словно не видел ничего никогда вообще. Всю жизнь носил непроницаемую повязку. Как полный идиот был уверен, что прекрасно всё понимаешь. А потом обнаруживаешь, что вечность наворачивал круги вокруг одной-единственной точки. И не замечал её. Пока не провалился. Как — как? Для всех остальных это, вроде, работает именно так. Джеймсу Поттеру можно было годами бегать за Лили, выглядеть самодовольным кретином и при этом считаться романтичным. Сириусу можно было путаться с половиной школы, потому что мир существует исключительно для его развлечения. Самой Лили можно было однажды решить, что Поттер — уже не заносчивый придурок, издевающийся над её другом. А Римусу Люпину — нельзя. Не-ет. Им — нельзя. Римусу Джону Люпину, оборотню, образцовому гриффиндорцу, другу Поттера и Блэка, нельзя влюбиться в Северуса Снейпа. Это невозможно. Это уже не чувство. Это нужно — лечить. Объяснять. Раскладывать по блядским пунктам на пергаменте — когда началось, как развивалось, какой именно стадией безумия пациент сейчас страдает. Может, стоило ещё таблицу приложить? «Фаза первая: отрицание». «Фаза вторая: отчаянное сопротивление». «Фаза третья: кончает у стены от руки объекта». А Лили… Лили — вообще всё можно. Можно вскрыть его ящик и залезть в его жизнь. Можно прочитать его «План». Можно выспрашивать даты, будто так проще подобрать лекарство. А действительно, что такого? Может, правда стоило попросить у мадам Помфри что-нибудь универсальное. Микстуру от эмоциональных отклонений. Амортенцию, зачарованную на какую-нибудь достойную гриффиндорку. Курс очищения крови от тёмной магии. Ну или хорошую крепкую верёвку — чтобы не мучить окружающих промежуточными стадиями. Римус резко вскинул взгляд, дёрнув бровью. — Ну я же не спрашиваю у тебя, — выговорил он резче, поднимаясь на верхнюю площадку, — в какой именно момент так вышло, что Джеймс Поттер вдруг перестал быть самодовольным мудаком, который травит твоего лучшего друга, Северуса Снейпа. И внезапно превратился в мужчину твой мечты? Лили застыла. А Римус понял — черта пройдена. Невесомая, хрупкая перегородка, позволявшая аккуратно протиснуться обратно в привычную жизнь. В уютное, украденное у реальности «до». «До» — что издохло ещё с час назад. И похоронено в грязном пабе на втором этаже. Губы подруги дрогнули и сжались в тонкую линию. Ресницы коротко опустились, скрывая вспыхнувшие зрачки. На секунду показалось, что та сейчас отступит — в осторожную, заботливую растерянность, вернувшись к началу. Но нет. Лили подняла взгляд — ярче и острее, залитый горькой, терпкой обидой. — Это другое, Римус, — глухо отрезала она. Голова наклонилась к плечу. — И ты сам должен прекрасно это понимать, — заключила без тени сомнения. — Джеймс не святой, но Северус — опасен. Я не писала про Поттера «планы», где под пунктом «поцеловать ещё раз» идёт — «неминуемая гибель». Ты хоть понимаешь, на что это похоже? Отдаёшь себе отчёт, как ты выглядел последние полгода? Голос подруги снова надломился. — Римус, так не выглядят влюблённые люди. Так выглядят — будущие трупы. Верно подмечено, — пусто отозвалось внутри. Ну да. Будущие трупы. Он отлично знал, как выглядел — зеркала никто не отменял. Ключицы выпирали, пытаясь прорвать кожу. Синяки под глазами въелись намертво: даже зелья мадам Помфри уже не особенно помогали. Осенью он неделями забывал есть. Зимой — почти перестал спать. Врал больше, чем за все предыдущие семнадцать лет жизни вместе взятые. Улыбался друзьям в гостиной, а через час сидел запертый в комнате, потому что не мог выносить чужие голоса. Лили не ошиблась. Но она ошиблась в другом. Потому что он всегда так выглядел. Только изнутри. Всю жизнь разваливался понемногу — просто раньше это не так бросалось в глаза. Всегда держался на честном слове, выученных интонациях, хороших оценках, чувстве вины и бесконечной благодарности окружающим за то, что они вообще готовы терпеть его рядом. В прошлом году было не лучше — когда он впервые отчётливо осознал, что Хогвартс заканчивается. А с ним — и иллюзии. В позапрошлом — тоже. Тогда он месяцами ждал, что история с несостоявшимся нападением на Снейпа вскроется и все — все — посмотрят на него так же, как смотрел он сам. Да даже в пять лет уже было примерно так же паршиво. Он до сих пор помнил ясное утро — когда впервые услышал слово «оборотень» и понял по лицу матери, что нормальной жизни у него не будет никогда. Так что нет. Лили ошибалась. Разрушаться Римус Люпин начал задолго до Снейпа. Раньше у этого просто не было ни названия, ни направления — ни смысла. Бесконечный замкнутый круг: полнолуние, боль, восстановление, снова полнолуние — и так до гроба. Страх. Ожидание. Вина. Попытки быть удобным и заслужить право оставаться рядом с людьми. Бессмысленный процесс самораспада. Разваливание ради разваливания. А теперь смысл появился. Чудовищный, ненормальный и местами откровенно унизительный — но появился. Более того — он пытался! Он пытался отгородиться! Лили же читала сраный план — она должна была понять. Он не бросился во всё это с радостным визгом, завидев красивую историю любви там, где её нет. Он сопротивлялся так долго, что под конец перестал понимать, сопротивляется чувствам или собственному существованию. Игнорировал. Избегал неудобных мыслей. Следил за тем, чтобы лишний раз даже не смотреть. В декабре они почти месяц не разговаривали — и что? Ему стало легче? Нет. Итог был один: он довёл себя до состояния, в котором пострадала Амелия, а потом сам едва не сиганул с Астрономической башни. В этом тоже Снейп виноват? Ну да, виноват. Только совсем не так, как Лили думает. Не в том, что сделал с ним что-то ужасное. А в том, что не делал. Чтоб его. Запирался на своём чердаке. Отталкивал. Посылал куда подальше словами, взглядами, молчанием и всем видом. И продолжает посылать до сих пор — теперь Римус просто научился различать оттенки. Где настоящее «убирайся». А где — «останься, но я скорее сдохну, чем признаю это вслух». И если он остановится сейчас — после всех месяцев, убитых на то, чтобы хоть немного продраться сквозь ржавые засовы, колючую проволоку и слизеринскую паранойю — тогда всё действительно окажется зря. Весь путь. Вся боль. Все бессонные ночи и попытки поверить, что это пройдёт. Потому что теперь он знал. Ну хорошо — не знал наверняка. Но точно не обманывался красивыми сказками и воображением. Он слишком хорошо чувствовал Северуса.... Мерлин, да он буквально сидел у него в голове!! Каждый раз, когда оживал мост, он ощущал: чужое дыхание, резкие всплески, напряжение, усталость, злость, постоянный внутренний скрежет слизеринца, что годами привык жить так, будто мир собирается ударить первым. Но теперь он знал, что под всем этим — глубже — есть другое. Сильнее. Ярче. Живее. Неудобное, опасное и непредсказуемое — но настоящее. Настолько неуместное в Северусе Снейпе, что от одного осознания можно изумиться: сбитая, колючая, подёрнутая десятками кровоточащих нитей, невыносимая, невозможная… …теплота. — Я выглядел так не из-за него, — выдавил Римус наконец, с усилием вытаскивая себя обратно в коридор. — И вообще, я знаю его лучше, чем… Он осёкся. Чем ты, — удержалось за зубами. — Лучше, чем я, — утвердительно закончила Лили. Римус помедлил секунду... — Да, — согласился твёрже. — Лучше, чем ты. Чем все вы. Лили тяжело выдохнула и прикусила губу, на мгновение прикрывая веки. Усталость на лице проступила сильнее — смятые ресницы, болезненная складка меж бровей. — Допустим, — отозвалась она спустя время, поднимая взгляд. — Допустим, я действительно его не знаю. Но, Римус, я знаю тебя. И он явно делает тебе бо… — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — перебил он, не сдержавшись. — Что он ужасный человек? Я не скажу этого. Что я не понимаю, с кем связался? Понимаю. Что он мужчина? Да, согласен — пиздец. Что его друзья — будущие Пожиратели смерти? Что сам Снейп вполне может последовать за ними? Я всё это знаю, Лили. Лучше, чем кто-либо из вас. Из всей этой чёртовой школы! — И… что? — растерянно повела плечами та. — Тебе плевать? Римус коротко покачал головой. — Нет, мне не плевать. Я его не оправдываю. Но… Он замолчал, раздражённо проведя ладонью по лицу и сжав переносицу. Слова опять рассыпались. Про мост — нельзя. А то завтра же его постель облепят специалисты из Мунго. Про остальное — а что «остальное»? Казалось, всё происходящее между ними способно существовать только внутри — слишком необъятное, нелепое и хрупкое. Не переводимое на человеческий язык. — Но ты спросила «как», — глухо продолжил он, опуская руку, — и я правда не знаю, что тебе ответить. Не было никакого «как». Я просто… ну… жил. И в какой-то момент… Он беспомощно развёл руками. Лили смотрела на него с неверящим изумлением. — И в какой-то момент, — медленно повторила она, — ты влюбился в Северуса Снейпа. — Да. — Вот так просто. Ни с чего. — Нет, не «так просто», — с закипающим раздражением отрезал Римус. — Лили, я влюбился в мужчину. Впервые в жизни. В Северуса, мать его, Снейпа. Поверь, это вообще ни разу не ощущалось как «вот так просто». На губах мелькнула короткая, выдохшаяся усмешка. — Но я не могу разложить это по пунктам. У меня нет для тебя красивого объяснения. Я не знаю, когда именно и почему. Осенью, когда я начал… думать об этом, мне было плохо. Он отвёл взгляд к дрожащим отблескам факела на стене. — В начале зимы мы почти не общались. Мне стало ещё хуже. Потом была Амелия. Нападение. И я… я собирался всё закончить, — горло дёрнулось. — «Спрыгнуть с башни». Внимание усилием воли вернулось к подруге. — Не закончил. Из-за него. После Рождества я написал этот дебильный план. После каникул мы впервые поговорили по-человечески дольше двадцати минут. В феврале я перестал ждать, что он всё-таки меня проклянёт. Ну и где-то вот здесь… между всем этим… — он невнятно провёл рукой в воздухе, — я перестал пытаться это остановить. Вот и вся история. Лили молчала. Злость в зелёных радужках, казалось, медленно уступала болезненной потерянности. Взгляд скользил по его лицу внимательно: лоб, скулы, глаза, впалые щёки, губы, искусанные до красноватых следов. Словно та пыталась совместить несовместимое. Римуса Люпина, которого знала шесть с половиной лет. И этого — с дрожащими пальцами, мутным отчаянием в зрачках и признанием в чувствах к Северусу Снейпу, застрявшим в путанных формулировках. Тот же голос и интонации — но без привычной мягкой оболочки: аккуратных полуулыбок и выученного спокойствия. Настоящего. — И что теперь? — тихо спросила та спустя вечность. Римус нахмурился. — В каком смысле? — Что ты собираешься делать? — пояснила она твёрже. — С этим всем. С ним. С нами. Он непонимающе качнул головой. — Делать… с вами? — Да, Римус, с нами. С Джеймсом. С Сириусом. С Питером, — отчеканила она, как расстрельный список. — Ты вообще понимаешь, что будет, если они узнают? Парой обиженных фраз вроде «мы не одобряем твой выбор» не обойдётся. Это будет катастрофа. Для всех. Джеймс тебя… Римус сглотнул. Мыслей не оформилось — он и без того хранились в отдельной папке «что будет». Джеймс орёт. Сириус сначала неверяще смеётся — а потом перестаёт. Питер молчит и переводит взгляд с одного на другого. А затем… — Они не узнают, — инстинктивно выпалил язык, перебивая подругу. Лили осеклась, а через секунду красноречиво вскинула бровь. — То есть ты собираешься продолжать врать, — заключила она. — И хочешь, чтобы я врала вместе с тобой. Блядь. Да. Именно это он и предлагал. После часов, проведённых подругой в уверенности, что он либо мёртв, либо вот-вот станет мёртвым. После слёз, бессонного ожидания на лестнице и перебора проклятого листка в руках. Он просил её стать соучастницей. Замечательно, Люпин. Друг года. Но что ещё он мог сделать? Рассказать? Прекрасная идея. Можно прямо с утра, в Большом зале — чего оттягивать удовольствие. Взять зачарованный мегафон и во всеуслышание объявить: «Я, Римус Люпин, торжественно…» И для пущего эффекта — держаться за руку со Снейпом. Чтобы Джеймс подавился тостом, Сириус снёс половину стола локтем, а МакГонагалл поседела окончательно. Нет. Рассказать — означало потерять всех разом. Друзей, остатки нормальной жизни. И Северуса наверняка — тоже. Молчать было единственным вариантом. Беспокоил лишь крохотный нюанс — с каждым днём грядущий пиздец становился всё масштабнее. И когда взрыв наконец прогремит — а он прогремит обязательно, а как же иначе — от него останется разве что дымящийся кратер. — Я собираюсь продолжать не говорить, — выдавил он после паузы. — А ты… — Это одно и то же, Римус, — перебила Лили. Да, это определённо одно и то же, Римус — уверенно поддакнул внутренний голос, очнувшийся после шока. Римус устало сжал переносицу. — Нет. Не одно и то же, — упрямо возразил обоим спустя пару секунд. — Врать — это когда тебя спрашивают напрямую. А Джеймс с Сириусом не спросят. Потому что им даже в голову не придёт, что… Он запнулся и сдавленно набрал в грудь воздуха. …что Римус Люпин способен влюбиться в Северуса Снейпа. Что Северус Снейп способен ответить взаимностью. Что между ними может существовать что-то, кроме взаимной неприязни, редких школьных перепалок и забытой всеми, чудом миновавшей, кровавой катастрофы под Визжащей хижиной. Это ведь… невозможно. — Ладно. Я просто не готов, Лили, — выдохнул тише, подавляя неприятный осадок в горле. — Не готов потерять всё сразу. Вас — и его. Не сейчас, когда… И вновь не решился договорить. Даже мысленно — больнее падать, если поверишь. Когда они что? «Встречается» звучало настолько нелепо, что хотелось немедленно застрелиться, словно ему четырнадцать и он рисует сердечки на полях конспекта. «Вместе»? «Влюблены»..? Бред. Опасный, жалкий, невыносимо прекрасный бред. Который вообще трогать не стоит. Никогда. Римус поднял взгляд на подругу. — Я не прошу тебя им врать, — продолжил твёрже, глядя прямо в мерцающие зелёные радужки. — Просто… не говори пока. Дай мне хотя бы немного времени разобраться со всем… этим. Подруга медленно покачала головой. — Нет, Римус, ты просишь меня врать, — тихо поправила она. — Джеймсу, Сириусу. Слушать, как они обсуждают, почему ты последние месяцы сам не свой, как тебя «взбодрить», как вытащить из этого состояния… и молчать, когда я знаю, что ты… Она не смогла подобрать слово. То ли, наоборот, подобрала отлично — и не решилась произнести вслух. — Что я — что? — не сдержался Римус. — Что меня надо лечить? Лили едва заметно поморщилась. Лицо подёрнулось пеленой… печали? Горького, заботливого осуждения? Невольного отвращения? Она прикрыла веки на секунду, словно собираясь с мыслями, но когда те распахнулись — выражение не изменилось. — Нет, — выдохнула наконец, слабо поведя плечами. — Не знаю. Я уже вообще ничего, кажется, не знаю. Пальцы бесцельно заправили сбитые пряди за ухо и вновь опустились к краю смятого «Плана». — Что на самом деле ты… не «не в порядке» и тебя не нужно срочно спасать или «взбадривать», — продолжила рассеяно. — Что ты… счастлив? Уголок губ подруги невнятно дрогнул. — Ты счастлив, Римус? Ну, я имею ввиду… ты понял. Он понял. Вот только ответ проще не стал. Римус попытался прислушаться к себе — по-настоящему. Тело ныло. Левое плечо отзывалось тупой болью от удара о стену в «Кабаньей голове». Кости ломило после полнолуния — прошло пять дней, но организм ещё напоминал, что он, вообще-то, не человек в полном смысле слова. В висках медленно разворачивалось будущее похмелье — не столько от алкоголя, сколько от всего остального. От дня рождения. От чужих рук. Губ. Прикосновений. От этого разговора. В голове беспорядочно вспыхивали обрывки фраз: «Это ничего не меняет»; «Мы не будем ничего с этим делать»; «Одевайся»; «Заткнись»; «Люпин, нет»; «Если кто-нибудь узнает — это конец». Вот и узнала. Лили. Лили Эванс — девушка, в которую Северус Снейп был влюблён, похоже, примерно с момента своего рождения. Раньше был. Наверное — раньше. Римус никогда не спрашивал напрямую. Во-первых — он не настолько самоубийца. Во-вторых, задать вопрос — означает перспективу получить ответ. Неутешительный. Он даже имя её старался не произносить лишний раз рядом со слизеринцем. А теперь она знала. И если узнает Северус… О, ему — Римусу — без сомнения, будет такой пиздец, что впору заранее рассылать приглашения на поминки. Но не успел он осознать мысль до конца… …как за дверью гостиной послышался шум. Шаги. Негромкие — но в ночной тишине замка почти оглушительные. Скрипнула половица возле диванов. Кто-то быстро пересёк гостиную по направлению к выходу. И Римус понял сразу: по ритму и уверенной, размашистой походке. Сириус. Блядь. Блядь... Блядь! — Лили, — спешно прошептал он, резко выныривая в реальность. — Пожалуйста. Я счастлив. Правда. Счастливее всех счастливых, только прошу тебя, не… Портрет Полной Дамы отъехал в сторону. Сама леди даже не проснулась — всхрапнула громче, пробормотала что-то про «невоспитанных полуночников» и снова скользнула щекой по раме, опасно накренив бокал в нарисованной руке. В проёме, как и ожидалось, появился Сириус. Не в пижаме и без мантии — в тёмной рубашке с небрежно расстёгнутым воротом. Волосы — растрёпаны сильнее обычного, словно он только что запускал в них пальцы или валялся на кровати. Он шагнул в коридор, придерживая раму, и резко замер, едва не зацепившись носком ботинка за порог. Серые глаза наткнулись на Римуса, сползли на Лили — задержались — и вернулись обратно. Между бровей залегла складка, а в лице мелькнуло настороженное, цепкое недоумение — но быстро уступило место ленивой полуулыбке. Сириус опёрся плечом о выступ портрета и смерил их обоих насмешливо-усталым взглядом. — Вы чего тут стоите посреди ночи, как сторожи? — хрипловато поинтересовался он. — Макгонагалл совсем берега попутала? Новые правила? Римус машинально дёрнул уголком губ. В голове лихорадочно зашевелилась первая попавшаяся ложь: услышали шум, решили проверить, не выскочил ли кто из младших… Сомнительно. Впрочем, сейчас любая ложь потенциально сомнительна — неизвестно, что Лили собирается делать дальше. Сдаст всё прямо сейчас, устав таскать чужую тайну через пять минут после получения. Или… — Нет, — произнесла подруга ровно. — Мне просто… ну, не спалось. Римус тоже проснулся, и мы… разговорились. Не хотели мешать остальным, так что вышли сюда. Она неопределённо повела запястьем. «План» к этому моменту уже исчез — Римус даже не заметил когда. То ли быстро сунула в рукав, то ли в карман. Сириус прищурился. Внимание скользнуло по лицу Лили — по припухшим глазам, красноватым белкам и влажным дорожкам на щеках, поблёскивающим под факелами. — Разговорились? — переспросил тот, приподняв бровь, но следом в лице мелькнуло понимание. — Всё-таки Джеймс накосячил конкретно? Лили прикрыла веки. Выдохнула — и коротко кивнула. — Угу. Вроде того. Я… — она запнулась, явно подбирая слова. — Прости, что тебе не стала говорить. Не хотелось нагружать и надолго отрывать тебя от… Кэти. Римус моргнул. Кэти? Мыслительный процесс затормозил, споткнувшись об имя. Рейвенкловка? Девушка, которую Сириус притащил на вечеринку? Или её вообще звали как-то иначе? Он честно не помнил. В памяти, если уж на то пошло, с трудом воскрешалась вся первая половина дня. Но оставить девчонку с другого факультета в гриффиндорской башне на всю ночь — даже для Сириуса звучало… смело. Хотя кто его знает. Римус отсутствовал большую часть вечера. Возможно, все успели перепить, переругаться, перецеловаться и частично разрушить гостиную без его участия. Ну ладно. Их дело. Сириус тем временем отвел взгляд в сторону и неопределённо мотнул головой. — Да нет… — протянул он. — Она всё равно уже спит, так что неважно. Спит. В четвёртом часу ночи. В гриффиндорской башне. Рейвенкловка. Римус несколько секунд пытался уложить информацию в голове. Где спит-то? Не в общей же гостиной на диване — там, наверное, до сих пор валялись перевёрнутые стаканы, объедки и Питер лицом в тарелке. Понятнее не стало — но уточнять не было ни сил, ни желания. — А ты чего сам вышел? — спокойно поинтересовалась Лили, удивительно светским тоном. Сириус повёл плечами, разминая затёкшие мышцы шеи. — Да я… — он коротко зевнул в кулак. — Кровать-то у Римуса на одного. Не хочется девушку теснить, вот и просыпаюсь постоянно почти на полу. Спустился воды попить, в туалет сходить, услышал голоса. Поздновато уже, решил проверить, не помер ли тут кто-нибудь или ещё чего. Римус машинально кивнул, а затем… разум со скрежетом включился. Кровать у Римуса. На одного. Да, его кровать действительно была на одного. Узкая и со скрипучими пружинами в матрасе, что начинали жаловаться на жизнь при малейшем повороте. Он знал это лучше всех: каждую впадинку и бугорок, впивающийся в поясницу по ночам, проведённым без сна. Но с какого хрена Сириус… И тут Лили — явно заметив выражение его лица — почти лениво бросила: — Ну, скажи спасибо Римусу, что вы не ютитесь на диване в гостиной, — она приподняла бровь с лёгкой насмешкой. — Я бы на его месте к своей комнате тебя вообще не подпустила на пушечный выстрел. Сириус фыркнул и виновато покачал головой. — Да нет, нет, я вообще не жалуюсь, — развёл руками тот с благодарной улыбкой. — Мунни, спасибо, реально. Я в долгу. В долгу… В долгу… Твою мать… Амелия. Ну конечно. Сириус попросил у неё — у «Римуса» — разрешения занять спальню. Для себя. И Кэти. И та, понятия не имея, как он сам отреагировал бы на предложение сдать комнату под бордель, наверняка добродушно пожала плечами. Потому что воспитанные гриффиндорцы, видимо, именно так и поступают. Не отказывают друзьям в такой мелочи. Мерлин всемогущий. Придётся менять простыни. Желательно сжечь. Матрас — залить кипятком. Комнату — проветривать до июня. И никогда больше не садиться на собственную кровать без сомнительных образов в голове. Пиздец. Но показывать это нельзя. Потому что Римус Люпин — якобы — уже всё разрешил. Наверняка ещё понимающе улыбнулся и пожелал приятной ночи. Великолепно. — Угу, не за что, — выдавил он с кривоватой улыбкой. — Но не привыкай. Это разовая благотворительная акция в честь праздника. Сириус усмехнулся, хлопнул его по плечу и перевёл взгляд на Лили. — Ну что, может, спать всё-таки? А то вы так до понедельника не оклемаетесь. Лили коротко взглянула на Римуса. В изумрудных глазах мелькнул немой вопрос — и всё же ответила за обоих: — Да, сейчас, — кивнула та. — Буквально пять минут — и пойдём. Ты иди, нас можно не ждать. Сириус поколебался: переступил с ноги на ногу и снова окинул подругу внимательным взглядом. Явно что-то учуял — слишком странные лица, сбитый тон и натянутые улыбки. Но, к счастью, решил не давить. То ли усталость победила любопытство, то ли Кэти ждала наверху, то ли решил не испытывать судьбу, когда уже нагло оккупировал чужую спальню. — Ладно, — протянул он наконец, отлипая от косяка. — Спокойной тогда. Затем тихо пробормотал пароль Полной Даме — та недовольно фыркнула в сне, и портрет нехотя отъехал в сторону. Друг шагнул внутрь, и через секунду тяжёлая рама с глухим стуком вернулась на место. Шаги постепенно растворились у лестниц. Лили не двигалась. Продолжала пристально всматриваться в закрывшийся проход, будто ждала: сейчас тот остановится, вернётся, снова высунется наружу и спросит уже совсем другим тоном — признавайтесь, мать вашу, что тут происходит? Прошло с пол минуты. Никто не вернулся. Подруга медленно перевела дыхание. — Лили… — тихо начал Римус раньше, чем она успела заговорить. — Уже поздно. Ты тоже можешь пойти спать. Правда. Я… спасибо, что не стала говорить. Я даже не знаю, как… Она поджала губы. — Римус, — перебила с твёрдой мягкостью. — Я не смогу молчать вечно. Какое-то время — да. Но недолго. Когда-нибудь они либо спросят напрямую, и я не смогу соврать убедительно, либо сами всё поймут. Найдут что-нибудь или догадаются по поведению. Ты где-нибудь ошибёшься. Ты же понимаешь это? — Понимаю, — кивнул он сразу. — Уверен? Лили сунула руку в карман и вытащила сложенный вчетверо «План». — Потому что если бы в твою комнату раньше меня зашёл Сириус с этой своей Кэти, то это нашёл бы он, — она выдержала паузу. — Представь на секунду, чем это могло обернуться. Римус уставился на листок. Собственный почерк. До тупого откровенная первая строчка: «Я влюбился в Северуса Снейпа». Никаких шифровок. Гениально, Люпин. Поразительный уровень конспирации. — Он лежал в ящике, — машинально возразил он. — Запертом, вообще-то. На усиленное заклинание. Я не рассчитывал, что моя спальня внезапно станет проходным двором для взломщиков со стажем. Лили нахмурилась. — В ящике? Римус, он валялся на полу возле стола. Я подняла его, потому что чуть не оступилась, — она качнула головой. — Ещё удивилась, почему ты… Он вскинул бровь. — На полу?.. — Да, на полу, — повторила Лили, растерянно прищурившись. — Я подумала, что ты… ну, что просто не собирался возвращаться, поэтому так всё бросил в спешке. Римус непонимающе завис. Лопатки неприятно свело. Ящик был заперт. Он запирал его всегда. Не «обычно» — всегда. Проверял автоматически, не задумываясь с тех пор, как… да всегда проверял. Въевшаяся привычка. Он не мог оставить его открытым. И уж точно не мог сам бросить листок валяться на полу. Амелия? Возможно. Хотя зачем? Праздное любопытство? — на неё не похоже. Может, искала что-то под оборотным. Их расчёты дозировки? Решила, что Карта могла остаться в комнате и хотела узнать, как скоро он вернётся? Открыла ящик — листок выпал случайно. Или… Сириус. Холод скользнул по позвонкам — но почти сразу осыпался. Нет. Чушь. Если бы Сириус Блэк нашёл подобное — он бы не стоял сейчас с сонной ухмылкой, не хлопал бы его по плечу и не благодарил за услугу. Тот не умел молчать. А таком — уж точно. Римус медленно выдохнул. Странно. Ладно. Завтра спросит у Амелии. Мало ли. — Видимо, Амелия что-то искала и забыла убрать, — произнёс он вслух. — Или я правда не закрыл ящик. Разберусь завтра. Лили слабо кивнула. Несколько секунд смотрела на истерзанный пергамент, видимо, пытаясь решить, что именно с ним делать. И затем всё же протянула Римусу. — Держи. Это твоё. Я… — она запнулась, отведя взгляд, — не знаю, нужен ли он тебе, но… в общем, держи. Римус поднял руку. Кожа на мгновение соприкоснулась с дрожащими, похолодевшими пальцами подруги. Пергамент казался ещё жальче, чем был. Продавленный на сгибах до прозрачности, истёртый от бесконечного складывания и разворачивания. Чернила местами расплылись — казалось, сам текст сопротивлялся существованию. Он машинально сложил его по старым заломам — и сунул в общий ворох улик в кармане: к мешочку и Карте. — Спасибо, — повторил глухо. Лили уже развернулась к портрету. Набрала воздуха, чтобы произнести пароль — но остановилась. — А Амелия… — спросила она через плечо. — Она знает? Римус прикрыл веки на секунду. Скрывать не имело смысла — Лили наверняка и без того всё сопоставила. Да и… какая разница. — Да, — просто ответил он. — Знает. Сама догадалась под Рождество. Лили медленно кивнула, поджав губы — то ли с пониманием, то ли осуждением. — Тогда лучше поблагодари её, — произнесла после паузы. — Она же весь вечер за тебя отдувалась. И обида подруги вновь полоснула по рёбрам — затупившимся лезвием вины. «Отдувалась». Носила его лицо перед людьми, которые шесть с половиной лет считали, что знают Римуса Люпина. Друга. И, возможно, действительно знали. Только какую-то старую его версию. — Лили, я не хотел, чтобы всё так… — Нет, Римус, — перебила она с мрачной полуулыбкой. — Ты сделал именно то, что хотел сделать. Надеюсь… оно того стоило. И прежде чем он успел хоть что-то ответить — да и что тут ответишь — произнесла пароль. Полная Дама приоткрыла один мутный глаз, неодобрительно пробурчала: «сколько можно шляться, я буду жаловаться директору», — и нехотя отъехала в сторону. Лили шагнула внутрь первой. Поправила измятую юбку, пригладила волосы, собравшись — и скрылась в полутьме гостиной. Римус застыл в коридоре ещё на несколько секунд. Хотелось здесь и остаться. Врасти в каменную стену, притворяясь декоративным элементом интерьера — вроде поразительно натуралистичных доспехов. Но перспектива объяснять утром декану, почему староста спит под портретом… …отрезвляла. Он всей грудью вдохнул и двинулся вслед за подругой. Лили уже поднималась по лестнице. Через несколько секунд наверху хлопнула дверь одной из женских спален. Гостиная погрузилась в тишину. Камин прогорел до углей; только лунный свет из высоких окон расползался по полу бледными прямоугольниками. Кресла стояли ровно. Диваны — пустые. Ни бутылок из-под сливочного пива, ни липких пятен на столах, ни крошек от торта. Чисто. Домовики должны были явиться с помощью утром, но, видимо, Лили с подругами — или без — решили не рисковать и прибрались сами. Даже гирлянды исчезли. Красные ленты, зачарованные свечи, цветочные композиции — всё было свалено в несколько коробок у лестницы. От праздника не осталось почти ничего. Один Римус Люпин — блудный именинник. Он пересёк гостиную, с усилием переставляя ноги. Остановился у камина, присел на корточки и выдвинул расшатанный камень возле полки. За ним открылась небольшая ниша — один из их тайников. Джеймс с Сириусом обычно прятали туда всякую мелочь, что не доносили до общей спальни: сигареты, стащенные ключи от кладовых и всякий хлам из Хогсмида. Римус сунул мантию-невидимку в дальний угол и задвинул камень обратно. Пропажу Джемс обнаружит не сразу, а если и обнаружит — решит, что сам забыл переложить. Не в первый раз. Он выпрямился, доковылял до ближайшего дивана и рухнул вниз. Тело отозвалось ноющей благодарностью. Плечи опустились. Позвоночник прижался к спинке, щиколотки вытянулись к погасшему камину. Он запрокинул голову и прикрыл веки. Сил думать не осталось. Но мысли, как водится, редко интересовались его состоянием. Лили знает. Пиздец. Кромешнее кромешного. Ожидал ли он этого? Наверное… да. Глубоко внутри — да. Но не совсем. Воспалённое воображение успело подготовить сотни сценариев. В некоторых узнавали все сразу. В некоторых Джеймс бил Снейпу лицо прямо посреди Большого зала. В иных — Сириус смотрел на него так, будто Римус внезапно признался в каннибализме. В особенно масштабных его торжественно распинали на стене гостиной за предательство факультета, извращения и моральное разложение в стенах школы. Но теперь, сидя в предполагаемой месте коллективной расправы, он понял: неясно, что хуже. Самые отчаянные варианты — самые бесповоротные. Окончательные. Быстрые. Как сорвать пластырь одним движением. Или воткнуть нож в сонную артерию — больно, зато без пыточных прелюдий. А сейчас… Сейчас знала Лили. Лили — знает. Разум отказывался укладывать словосочетание в факт. Знает. Знает… Лили Эванс знает про него и Северуса Снейпа. Она знает. Невозможно. Когда всё выяснила Амелия — уже было болезненно странно. Сама мысль, что кто-то ещё держит в голове эту информацию, резала по живому. Но то… было другое. Он вряд ли сумел бы толком объяснить — почему эта разница вообще имеет значение. Тайна есть тайна. Один человек знает, теперь двое знают. Не десять, не вся школа, не Джеймс, не Сириус. Но всё равно. Амелия существовала рядом с его жизнью — но будто не внутри неё. Не сидела напротив за столом, сонно помешивая сахар в чае. Не толкала коленом под партой на Трансфигурации. Не смеялась с Сириусом над очередной дурацкой выходкой Джеймса. Не была частью их тесного, годами собранного микромира, где всё давно распределилось по ролям. А Лили — Лили была. Везде. В гостиной. На патрулях. В Хогсмиде. У камина. В воспоминаниях. В каждой мелочи последней пары лет. И теперь Лили Эванс знала про него то, что он сам до конца не мог назвать без ощущения, словно проглатывает битое стекло. Что она теперь о нём думает? Что Римус — жалкий идиот, которого перекосило от одиночества? Что у него стокгольмский синдром на нервной почве, помноженный на депрессию и нехватку витаминов? Что Снейп удачно подвернулся под руку, когда психика окончательно решила хлопнуть дверью? Лежит сейчас в своей спальне, уставившись в полог и прокручивает в голове их разговор? Или — уже жалеет, что пообещала молчать. А знала ли Лили вообще, что Северус был в неё влюблён? А был ли? Раньше — точно. Сейчас… А как такое спрашивать, даже если он решиться? «Кстати, Северус, а ты всё ещё сохнешь по моей подруге или уже полностью переключился на то, чтобы вжимать меня в разные вертикальные поверхности?» Прекрасная тема для непринуждённой беседы. Может, Лили догадывалась. Но теперь она точно знала другое: тот же Северус Снейп — её бывший друг, причина скандалов с Джеймсом, будущий Пожиратель смерти с лицом, будто ему запретили радость как концепцию, — с Римусом… … ……а что он с Римусом? Твою мать. Нет. К чёрту. Думать об этом прямо сейчас — всё равно что ковырять свежий шрам из любопытства. Он устало провёл ладонью по лицу. Кожа была липкой от испарины, глаза, казалось, забиты мелким песком. Он не спал нормально уже… сколько? Трое суток? Четверо? Первые дни после полнолуния запомнились лишь кашей из боли, зелий и бессмысленного существования между кроватью и занятиями. А последние несколько — примерно тем же месивом из вины, ожидания встречи и подготовки к ней. «Понравилось?» Понравилось. Блядь. И ведь они с Лили даже толком не поговорили. О главном — вообще не поговорили. Хотя что тут обсуждать? Сесть друг напротив друга с бокалом и начать обстоятельно разбирать, насколько сильно Римусу нравится чужой голос, руки и привычка Северуса смотреть исподлобья, солвно весь мир его смертельно утомил? Замечательная перспектива. «Да, Лили, знаешь, иногда мне кажется, у него такие завораживающие глаза, что я забываю собственное имя. Не понимаю, как ты вообще умудрялась этого не замечать» Пиздец. «Ты счастлив, Римус?» — всплыл в черепе надломленный голос. «Надеюсь, оно того стоило». Он хрипловато, горько усмехнулся в пустую гостиную. Счастлив. Стоило ли. Иногда казалось, что такие вопросы придуманы для каких-то других людей. Странных. Удивительных. Как Лили, судя по всему. Для тех, кто умеет жить без постоянного ощущения внутреннего дефекта и привычки заранее готовиться к катастрофе при каждом приятном моменте. Стоило ли? Наверное. Потому что альтернатива выглядела ещё хуже. Счастлив ли он? Ну, если бы Римус знал, где это счастье прячется и как себя проверить, чтобы его распознать. Если бы существовала инструкция. Список симптомов: «Учащённое сердцебиение. Навязчивые мысли. Желание жить чуть дольше обычного. Ощущение чужого дыхания между лопаток спустя несколько часов после того, как тебя отпустили…». Он прикрыл глаза. «Это ничего не меняет». Ну да. Конечно, ничего не меняет. Кроме того, что Лили Эванс, мать её, теперь знает. Он медленно покачал головой и вновь уронил затылок на спинку дивана. За высокими окнами чернела сырая мартовская ночь. В стекло лениво застучал мелкий дождь вперемешку с мокрым снегом. Внизу, под толщей этажей и подземных коридоров, Северус, наверное, уже спал. Или не спал. Хотелось связаться через мост. Проверить, что тот добрался до подземелий, не сорвался по дороге на ещё какого-нибудь гриффиндорского идиота и хотя бы лёг. Но Римус не решался. Потому что Северус, разумеется, спросит: «Что случилось?» А врать сейчас и ему — невыносимо. Казалось, организм исчерпал дневной лимит лжи и теперь отказывался производить новую. А сказать правду… «Северус, привет. Тут маленькая проблема. Лили всё узнала. Прости. Прости. Я не хотел. Честно — не хотел. Надеюсь, ты не убьёшь меня до завтрака». Блеск. Он тяжело выдохнул и устремил иссушённые глаза в потолок. Взгляд зацепился за потолочную балку, где чудом уцелела тонкая красно-золотая ленточка — одинокий обрывок от праздника. Завтра. Всё — завтра. Точнее — сегодня, но условно завтра. Да. Он ещё пару секунд вглядывался в золотой отблеск в полутьме, а потом всё-таки полез в карман. Просто проверить ведь не преступление. Убедиться, что Северус у себя и не собирается внезапно испариться из Хогвартса. Римус развернул Карту. Прошептал: — Клянусь, что замышляю только шалость… Чернила послушно проявились на пергаменте. Линии коридоров, лестниц и башен расползлись из центра к краям знакомым живым узором. Он сразу приковал внимание к подземельям. Северус Снейп. В своей спальне. На кровати. Судя по неподвижной точке — уже лёг. Ну надо же. Как адекватный человек в четыре утра. Римус медленно выдохнул. Уже собирался свернуть карту и хотя бы попытаться последовать примеру, когда взгляд случайно зацепился за гриффиндорскую башню. За собственную комнату. Зрачки застыли. Брови сошлись к переносице. Он даже поднял палочку и шепнул: — Люмос. Тусклый свет упал на пергамент. Он приблизился, чтобы рассмотреть и убедиться, что не ошибся. Не ошибся. На его кровати — Сириус. И Кассандра Селвин. Чего…? С полминуты он сидел, остекленело уставившись в Карту. Кажется, мозг решил, что в честь праздника с него достаточно, и официально прекратил обработку информации. Кассандра Селвин. Не Кэти. Не рейвенкловка с вечеринки, чьё лицо он даже толком не запомнил. Кассандра. Селвин. Слизеринка. На его кровати. С Сириусом Блэком. Римус моргнул раз. И ещё несколько. Чернила остались прежними. Фамилии тоже. Внимание прилипло к двум точкам на пергаменте — к чёрным буковкам, что складывались в два несовместимых имени, и сколько он ни моргал, они не менялись. Какого…? И вдруг в сознании раздался знакомый стук — мост дрогнул. Северус. Очевидно, не спит. Римус настолько завис, что не среагировал сразу. Через десяток секунд понял, что ощущение повторяется настойчивее — чужое присутствие скользнуло по границе сознания уже почти раздражённо. Он опомнился и аккуратно приоткрыл заслоны. (Люпин. Ты добрался до своей комнаты? Всё нормально?) До своей комнаты… Да нет, Северус, — едва не вылетело в ответ прежде, чем он успел подумать. — До своей комнаты я как раз не добрался. Мою комнату оккупировал Сириус Блэк, чтобы поразвлечься с девушкой. С «Кэти». Которая внезапно оказалась Кассандрой Селвин. Ты, наверное, её знаешь, да? Что думаешь по этому поводу? Чего, блядь?! Сознание ещё с пол минуты беспомощно буксовало на этой мысли. Но затем разума хватило, чтобы понять: если он сейчас не ответит, Северус не станет вежливо уточнять позже. Сразу пойдут тяжёлые артиллерийские методы коммуникации. Ментальная агрессия через мост. Мат. Язвительные комментарии. Демонстративное, красноречивое молчание — в зависимости от настроения. Римус сглотнул и кое-как собрал мысли в подобие фразы: (Да. Всё в порядке. Уже засыпаю) Коротко и подозрительно — но сейчас ему было не до правдоподобности. Ответа не пришло. Видимо, Северус, поверил — или решил, что Люпин должен страдать от последствий своих идиотских решений в одиночестве. В иной момент это могло бы и уколоть — но не сейчас. Римус отмер. Поднял голову от карты и уставился в стену напротив. В висках зазвенело. Сириус Блэк. И Кассандра Селвин. Сейчас. В его комнате. Наверху. На его кровати «на одного». … ……................... Мозг, пережёванный днём до состояния серой жижи, начал вскипать. Может, Карта сломалась? Может, он сам сломался? Может, вырубился ещё в «Кабаньей голове» от нервного перенапряжения, и всё это — один большой посттравматический именинный кошмар. Сейчас он очнётся: день рождения ещё не закончился, Северус снова орёт на него и жалеет, что родился с Люпином в одной эпохе, Лили не нашла «План», а Кассандра Селвин остаётся просто высокомерной слизеринкой, с которой Сириус весь год устраивал показательную грызню на ЗОТИ. Он резко провёл ладонью по лбу и снова уставился в Карту. Нет. Всё было на месте. Только Сириус уже не сидел — поднялся и курсировал туда-сюда по комнате. Три шага в сторону стола, разворот, три шага к двери. А Кассандра — на кровати. На. Его. Кровати. На его продавленном матрасе. Это что, блядь, такое?! То есть… Сириус Блэк — гриффиндорец, его друг, что без задней мысли избил бы любого слизеринца, если бы тот заявился в их башню, — каким-то образом протащил сюда Кассандру Селвин. Убеждённую, чистокровную последовательницу идей Волан-де-Морта. Из компании будущих Пожирателей. А кто тогда Кэти? Кэти вообще существует? Или Сириус её выдумал? Оборотное зелье? Может, Сириус скинул Кэти с окна, а Кассандра забралась по верёвке? Может, пока он — Римус — «гулял», в его комнату уже и Макгонагалл зашла. И Филч с проверкой. И Дамблдор с экскурсией для всех желающих. «А здесь, дети, у нас располагается спальня Римуса Люпина. Сегодня акция: вскрывай ящики, бери, что хочешь, бесплатно, облюбуй кровать и получи килограмм лимонных долек в подарок». Пиздец. Отель на час, мать его. Римус растёр веки. Мысли прыгали, перебивая друг друга. Кости черепа вдруг заболели — от полыхающих нервов. Организм явно намекал, что после нескольких часов эмоционального пожара неплохо было бы хотя бы прилечь — лет на пять. Но вместо этого он сидел в темной гостинной и следил, как Сириус Блэк нервно наматывает круги по его комнате. А что… а что вообще делают в таких ситуациях? Подняться? Постучаться? Зайти и вежливо поинтересоваться: «Добрый вечер, господа. Я тут мимо проходил, а не подскажешь, Сириус, почему в моей постели лежит слизеринка, что несколько месяцев назад обещала откусить тебе голову?» Бред. Но и не подняться он не мог. Потому что это была его комната — крошечное, убогое, но его пространство. Его кровать. Его матрас. Его друг — который, судя по Карте, нервно метался, составляя план побега. И Кассандра Селвин уютно устроившаяся на его покрывале. Как это… блядь... Чего???!!! Он, значит, только что полчаса оправдывался перед Лили Эванс, как сопливый четверокурсник, которого застукали за подделкой подписи Макгонагалл. Объяснял, что не сумасшедший суицидник. Не идиот. Что Северус Снейп — не проклятие и не болезнь на фоне недоедания. Глотал её «это невозможно», «так выглядят будущие трупы» и «надеюсь, оно того стоило». Стоял и ждал приговора — от лучшей подруги, что час назад всерьёз думала, что его мозг стекает по камням под Астрономической башней. И получил условный срок. Молчание до первого прямого вопроса. Какая щедрость. Спасибо, Лили. Премного благодарен. А в это время Сириус Блэк… что? Трахался с Кассандрой Селвин? На его кровати??!!! Римус изумлённо уставился на карту, сжав края пергамента. Сириус Блэк, что при упоминании Снейпа едва не плевался, словно ему предлагали лизнуть подошву сапога. Который швырялся фразами вроде: «Не берегу чувства будущего массового убийцы? Ах да, какое я чудовище» — ему, Римусу, в лицо? Который строил из себя главного борца со слизеринской заразой? С Кассандрой Селвин под боком. Какого хуя?!!! Он едва истерически не засмеялся. Они… что? Оба, выходит, всем врали? Оба прятались? Оба якшались с людьми, с которыми «не должны»? Вот только вот Римус хотя бы не тащил Снейпа в гриффиндорскую башню. Не укладывал его, блядь, на кровать Сириуса Блэка, в конце концов. Как...? К... Он зло втянул воздух в лёгкие и медленно сложил Карту. Ещё медленнее сунул её в карман. Поднялся с дивана. Постоял. Подумал. Ничего умнее «пойти и проверить своими глазами» мозг не родил. Происходящее всё ещё ощущалось галлюцинацией. Казалось, если открыть дверь, внутри окажется что угодно —  труп, плакаты «розыгрыш» и съемочная группа «Пророка» — но не Сириус Блэк и Кассандра Селвин. Особенно учитывая, что сам Римус — настоящий — никого трахаться на свою кровать не пускал. Даже себя, если уж на то пошло. Тело автоматически двинулось по заданному маршруту: лестница, площадка, поворот, длинный коридор к краней комнате. Ноги гудели после бесконечного дня, но уверенно двигались к цели. Остановился у двери. Изнутри не доносилось ни звука. Вообще. Неестественно, даже если Сириус стоял без движения и оба молчали. Значит — заглушающее. Очевидно. Он поколебался ещё пару секунд, глядя на створку. Поднял руку. Постучал. Тишина. Стукнул ещё раз — громче. Ничего. — Сириус, — произнёс он негромко. — Это Римус. Мне нужно… с тобой поговорить. Секунда. Вторая. Третья. Пятая. Он уже занёс руку для нового удара, когда по двери скользнул слабый отблеск снимаемого заклинания. — Римус, — послышался нарочито непринуждённый голос друга. — Я сейчас немного… занят, понимаешь. Он повёл челюстью. Ну разумеется, занят. Занят Кассандрой Селвин. А чем именно, интересно? Дипломатическими переговорами? Обсуждением политического курса Волан-де-Морта? Игрой в шахматы? Написанием совместного трактата «Как скрывать запретные связи и при этом не сдохнуть от лицемерия»? Он бы, кстати, почитал. — Сириус, это важно, — повторил Римус уже жёстче. — Я сам могу снять запирающее. Ты знаешь. Снова тишина. Но затем раздались шаги по направлению к двери. Замок щёлкнул, и створка слегка приоткрылась — в проёме возникло плечо Сириуса, половина лица и один настороженный серый глаз. Остальное друг предусмотрительно заслонил собой. — Мунни, слушай, — начал тот вполголоса. — Я тебя дико люблю, честно. Но сейчас правда не лучшее время. Она… ну… Он дёрнул подбородком себе за спину. — Ей неловко, понимаешь. Давай завтра утром? Я всё выслушаю, клянусь, просто дай нам ещё немного… Неловко. Бедная «Кэти». Какая трагедия. — Она одета? — перебил Римус. Сириус моргнул. — Чего? — Я спрашиваю: она. одета? Брови друга сдвинулись к переносице, а в лице мелькнула искренняя растерянность. — Эм… да. Но… Римус молча упёрся ладонью в дверь и толкнул её вперёд. Несильно, но достаточно резко, чтобы Сириус, не ожидавший подобного, отступил на полшага назад. Дверь распахнулась. Комната выглядела не так, как он её оставил. Подарки сгрудились на столе — свёртки, книги, пакеты с ленточками, пара открыток. Покрывало на кровати сбилось в складки. В воздухе висел слабый запах мелиссы и вина. Ящики не разворочены — видимо убрали. Над столом полупрозрачные зеленоватые цифры — заклинание времени. 3:54. Римус машинально зацепился за них взглядом и не понял, зачем они вообще здесь. Отсчитывали время? До чего? До рассвета? Но разбираться — времени не было. Из-за Кассандры Селвин. Та стояла прямо по центру комнаты. Одетая. Не растрёпанная после секса с припухшими от поцелуев губами. Не завернувшаяся в одеяло с ошарашенным видом застигнутой на месте преступления любовницы. Бледная девушка в синей блузке — явно не существующей «рейвенкловки Кэти». Острые скулы. Светлые волосы, рассыпанные по плечам. Воспалённые, зелёные — темнее, чем у Лили — глаза. И палочка, направленная Римусу прямо в грудь. Он опешил лишь на мгновение. Мышцы сработали раньше сознания — собственная палочка скользнула в ладонь и взметнулась на уровень её лица. Кассандра не дрогнула. Стояла ровно, развернув корпус для устойчивости. Пальцы, сжимавшие древко, побелели от напряжения, но рука оставалась абсолютно неподвижной. — Воу! — Сириус мгновенно шагнул между ними, вскинув руки. — Так, спокойно. Давайте все остынем и обойдёмся без дуэлей в четыре утра. Друг коротко взмахнул палочкой, и дверь за спиной Римуса захлопнулась. По стенам скользнули знакомые переливчатые всполохи заглушающего. Сириус развернулся к Кассандре, заслоняя его плечом. — Принцесса, опусти палочку, — мягко проговорил тот. — Не называй меня так, — отрезала та ледяным голосом. — И отойди. Я аккуратно. Он даже не поймёт, что что-то забыл. — Угу, — скептически хмыкнул Сириус. — Филч после твоего «аккуратно» ещё, наверное, месяц не мог найти старый кабинет трансфигурации. Тот слегка наклонил голову, пытаясь перехватить её взгляд. — Кассандра. Я серьёзно. Опусти палочку. Никакой реакции. Тёмный кончик дерева по-прежнему смотрел Римусу точно в солнечное сплетение. Он свою тоже не опускал. На задворках сознания проснулся инстинкт самосохранения и очень невовремя заключил: а ведь она, скорее всего, победит. Тёмная магия. Компания Розье, Эйвери, Нотта. И Снейпа — тоже, между прочим. Не то чтобы это внушало оптимизм. Твою мать. — Римус, — Сириус переключился на него, понизив голос. — Опусти палочку. Пожалуйста. Она не нападёт, если ты не будешь угрожать. Римус медленно вскинул брови. — Я не угрожаю, — возразил сухо. — Я защищаюсь. Это, знаешь ли, немного разные вещи. Он наклонил голову к плечу, прищурившись. — И, может быть, ты всё-таки объяснишь, какого чёрта Селвин делает в моей комнате? — разум со скрипом включился, формулируя правдоподобную ложь: — Я вообще-то хотел проверить, точно ли разошлись все младшие спать, увидел вас на Карте и решил, что либо окончательно свихнулся ты — либо начались галлюцинации у меня. Не поможешь разобраться? Друг тяжело вздохнул, на миг закусив губу изнутри. — Я объясню, — ответил после. — Всё объясню. Честно. Но только после того, как вы перестанете целиться друг другу в жизненно важные органы. Римус скосил настороженный взгляд на слизеринку. Та по-прежнему стояла напротив в напряжённой, идеально собранной стойке. В лице застыла холодная готовность ударить первой, если разговор свернёт не туда. Зеленоватые цифры над столом сменились — 3:57 — отбросив зеленоватый отсвет на висок и щёку. — И что ты предлагаешь? — спросил Римус, не опуская палочки. Сириус провёл ладонью по лицу. — Я предлагаю… — он замялся, явно перебирая варианты и отбрасывая каждый как безнадёжный. — Слушай. Кассандра просто хочет уйти. И никто не должен знать, что она была здесь. Вот и всё. А я тебе потом всё объясню. Нормально объясню, обещаю. Договорились? Римус даже рот открыть не успел. — Не договорились, Блэк, — резко отрезала слизеринка. — Я никуда не уйду, пока не сотру ему память. Сириус страдальчески выдохнул. Римус медленно перевёл на Кассандру взгляд. — Не знал, что так платят владельцам гостиниц постояльцы, — произнёс он с усталой едкостью, не удержавшись. — Обычно мне хотя бы чаевые на подушке оставляют. — Римус, заткнись, — процедил Сириус. — Нет, серьёзно, — не заткнулся он. Сознание уже начинало плавится от бессонницы, нервов и абсурдности происходящего. — Это у вас какая-то слизеринская традиция? Сначала оккупировать чужую кровать, потом устранять свидетелей? Я просто не знал, извиняюсь. Кассандра скривилась. — Люпин, лучше послушай друга. Если бы я хотела причинить тебе вред, ты бы уже лежал без сознания. И, если ты не заткнёшься — я могу очень быстро этого захотеть. — А насколько быстро? Не думаешь, что я успею… — Да ёб вашу мать… — прервал его раздражённый выдох Сириуса. Тот запрокинул голову, помолчал пару секунд, а после дёрнул плечом, явно принимая внутреннее решение. Опустил подбородок. — Знаете что, — отрезал тот, примерительно поведя запястьями. — Давайте попробуем так. Я сейчас медленно убираю свою палочку. Потом Кассандра опускает свою. И следом Римус — свою. Затем мы все секунд пять стоим молча, ведём себя адекватно и выдыхаем. А уже после этого разговариваем. Уговор? Римус едва не рассмеялся. «Адекватно» Он стоит с палочкой наперевес напротив Кассандры Селвин, пока Сириус Блэк пытается разрулить ситуацию дипломатическим путём. Пиздец. Да, исключительно адекватно. Где-нибудь за стенкой Джемс, наверное, строчит Дамблдору повинную во всех нарушениях устава. День явно располагает. Сириус тем временем демонстративно разжал пальцы и убрал палочку в задний карман брюк. Затем вопросительно поднял брови, глядя на Кассандру. — Принцесса. Пожалуйста, — настойчиво повторил он. — Римус не даст так просто стереть себе память. И, гарантирую, мы все закончим плохо: ты — в Азкабане, он — мёртвый, я — овощем в Мунго от перекрёстного огня. Прошу тебя. Кассандра некоторое время молча изучала его лицо. — Если он сделает хоть одно резкое движение, — процедила она наконец, — я вырублю вас обоих. — Я в курсе, — кивнул Сириус. — Ты очень страшная. А теперь опусти палочку. Две секунды. Три. Потом Кассандра всё-таки очень медленно отвела древко вниз. Кончик теперь смотрел в половицы, но пальцы всё ещё были напряжены, а локоть слегка согнут. Достаточно, чтобы вскинуть руку обратно быстрее, чем Римус успеет моргнуть. Сириус тут же повернулся к нему. — Твоя очередь, Мунни. Римус помедлил. Внутренности громогласно призывали отказаться. Стоять безоружным рядом с Селвин казалось настолько же разумным, как добровольно залезть в пасть к Нунду и надеяться на силу дружбы. Хотя, если подумать… в его жизни бывали и более идиотские решения, так что… Он медленно опустил палочку — но в карман убирать не стал. Сириус выдохнул — на этот раз с заметным облегчением — и картинно развёл руками: — Ну вот. А теперь, когда никто не пытается никого убить, можно вести переговоры, как относительно цивилизованные люди. Никто не улыбнулся. Кассандра едва заметно повела челюстью. На скулах дрогнули напряжённые мышцы. Римус молча ждал. Повисла выразительная тишина. На минуту. Сириус переводил взгляд с одного на другую, явно собираясь с мыслями — и с каждой секундой становилось всё очевиднее: никакого плана разговора у него не было. Ни вступления, ни оправданий, ни красивой лжи на случай полного краха. Что ж. В этом они сегодня удивительно совпадали. — Ладно, — выдохнул друг наконец. — Я понял. В общем… Римус, отвечая на твой вопрос… Он осёкся, растёр бровь и продолжил уже медленнее, видимо, формулируя прямо на ходу: — Кассандра здесь — в твоей комнате — потому что... я пригласил её на вечеринку. Под оборотным. Это была не её идея. Моя. Дебильная, сразу признаю, но вообще всё должно было пройти нормально. Ну… — он скривился, — мне так казалось. Безрадостно хмыкнув, Сириус махнул рукой в сторону ящика, торчащего из-под кровати. — Я взял наше оборотное. Волос позаимствовал у одной неприметной рейвенкловки с шестого курса. Девочка, если что, вообще ни при чём — и зовут её, если честно, скорее всего, даже не Кэти. Я не уточнял. В общем, Кассандра — он кивнул в её сторону, — весь вечер ходила в облике этой самой Кэти. То есть не-Кэти. Короче, не суть. Друг повёл плечами и перевёл дыхание. — План был простой: пришли, выпили, потусовались, ушли, — продолжил после небольшой паузы. — Никто ничего не понял, никто ни о чём не узнал. Но действие зелья закончилось раньше, чем я рассчитал. Часа на… — он поморщился, — три раньше. Потому что я, как выяснилось, редкостный имбецил. Кассандра коротко закатила глаза, молча подтверждая: да, действительно имбецил. — Дальше ты примерно знаешь, — продолжил Сириус. — Запасного флакона нет, потому что ты его разбил. Мантию-невидимку я тоже не нашёл, потому что Джеймс её где-то прое… куда-то закинул. И вместо того, чтобы тихо и спокойно исчезнуть, мы застряли здесь. Сначала ждали, пока народ разойдётся. Потом ждали, пока Лили закончит параноидально вычищать гостиную от следов пьянки. Потом — пока вы двое перестанете караулить выход у Полной Дамы. Ну и получается… — он устало развёл руками, вяло усмехнувшись, — дождались. Сириус замолчал. Римус нахмурился. Друг объяснял присутствие Селвин так, будто они случайно спалились перед Филчем за прогулкой после отбоя. Подумаешь. Неловко вышло. Ну с кем не бывает. ……в черепе медленно перекатились обломки мозаики….. Остатки оборотного использовали они с Амелией. Мантию забрал он сам. Дверь в комнату оставил открытой для неё, на всякий случай. А ящик, судя по всему, взломал и перерыл Сириус — искал запасной флакон и каким-то чудом не наткнулся на «План» раньше Лили. Оборотное они не нашли — из-за него. Мантию — тоже из-за него… Чудесно. То есть он умудрился поджечь огонь разоблачения ещё и под чужим котлом — помимо собственного. Нет, вселенная определённо шутит над ним без остановки. — Хорошо, — подавил горькое изумление он, глядя Сириус прямо в глаза. — Допустим. Тот едва заметно расслабил плечи. — Но мне кажется, ты упустил одну маленькую, важную деталь. Друг растерянно прищурился. — Какую? Римус выразительно перевёл взгляд на Кассандру. Затем обратно на него. — А почему ты вообще пригласил Кассандру Селвин на вечеринку в гриффиндорскую башню? Сириус поджал губы — осознал, видимо — провёл языком по внутренней стороне щеки, выигрывая пару секунд на поиски ответа. — Ну… — протянул он. — Дело в том, что мы с Кассандрой как бы… — Сириус, — перебила слизеринка с каменным лицом, — давай я просто запущу в него Обливиэйт, и закончим на этом. Друг закатил глаза. А потом вдруг… замолчал. Не демонстративно, а кажется действительно… задумался? Римус уставился на него. — Серьёзно? — не выдержал он. — Ты сейчас её предложение рассматриваешь? Сириус мотнул головой и поднял ладони. — Нет, — быстро возразил он с кривой ухмылкой. — Нет, это вообще не обсуждается. Кассандра скептично вскинула бровь. — Не обсуждается, Принцесса, — твёрже повторил тот, выдержав взгляд девушки. Хотя выражение лица было таким, будто очень даже «обсуждалось», а внутри уже успел выстроиться список «за» и «против». Обидно даже. Многолетняя дружба, общие мелкие преступления, смех и ссоры — и всё это проигрывало гипотетическому «стереть Люпину память и жить спокойно». Да уж. Хотя — ему ли осуждать. Тем временем Сириус шумно выдохнул, опустил руки и посмотрел на Римуса уже без капли насмешливости. — Мунни, просто… я понимаю, как это выглядит со стороны. Можешь считать меня лицемером, психом, конченным мудаком, предателем — кем угодно ещё. Я бы на твоём месте, честно, и сам бы сейчас знатно охуел. Но я… — он невнятно повёл плечом. — Это просто случилось. Началось ещё осенью. Я тогда думал, что оно как-нибудь само… Кассандра прищурилась. И Сириус, кажется, сразу уловил намек — потому что мгновенно свернул все потенциально опасные подробности. — Короче, никому рассказать я не мог. Ни тогда, ни сейчас. Джеймс на пару с Лили меня за такое на лоскуты порежут, — он невесело усмехнулся. — Да я бы и сам себя, наверное, порезал, если б мог. Он покосился на Кассандру. — Хотя есть ощущение, что кое-кто меня опередит. Девушка раздражённо фыркнула, закатив глаза — но едва заметно дёрнула уголком губ. И это вдруг добило Римуса окончательно. Потому что реакция была… знакомой? Мимолётная и задавленная тень улыбки. Эти короткие переглядывания. Интонации, в которых явно существовала какая-то своя, внутренняя система координат. Не случайная интрижка после попойки. Не «ошибка» от скуки. «Началось ещё осенью». Успело стать чем-то… настоящим. Мерлин. Что за херня вообще происходит в этой школе?! Сириус снова перевёл взгляд на него. — В общем, это просто было… блядь, — он устало потёр шею. — Ну как если бы Марлин вдруг начала тайно спать с Ноттом. Или Джеймс с Фарроу. Только хуже. Намного хуже. И бредовее. Как… не знаю. Ну как ты со Нюниусом. Понимаешь? Веки у Римуса невольно округлились. Сириус продолжал говорить — не замечая, что только что случайно наступил на противопехотную мину. — Я не мог нормально всё вам объяснить. А Кассандру за такое вообще могут порезать на лоскуты уже без всяких преувеличений, — добавил он. — Мне моя семейка вряд ли что-то сделает. Я для них и так уже давно сдох. А её… — Хватит, Сириус, — оборвала его Кассандра. — Он всё понял, спасибо.  Сириус осёкся и — на удивление — послушался. Кивнул, соглашаясь, и повёл плечами. — Короче, — заключил он. — Вот такая… ситуация. Римус молчал. С трудом заставил глазные яблоки перестать выкатываться из орбит. И едва не расхохотался. В черепе полыхало едкое эхо: «Как ты со Нюниусом». Ирония вышла бы гениально смешной — если бы не была такой невообразимо тупой. В Гримсдич, похоже, действительно погибал великий талант свахи. Может, Питер тайно целовался с Эйвери в кладовке за кухней — почему нет? А, может, дело не в ЗОТИ? Может, Макгонагалл по средам попивала с Филчем шерри у него в каморке, жаловалась на студентов, а потом предавалась страстной любви. Может, весь этот чёртов замок держался на подпольных романах, коллективном лицемерии и взаимном шантаже — и только он, дурак, полгода изводил себя и чуть не сиганул с башни. Пи… Нет, даже не пиздец. Какое-то новое, не открытое доселе человечеством состояние. Сириус, очевидно, не знал. Взял и ляпнул первое, что подвернулось — самую нелепую, безумную аналогию, что сумел вытащить из буйной блэковской фантазии. Абсолютный, чудовищно неправдоподобный бред. Тот, в котором Римус Люпин полгода жил. И от этого вдруг стало… не смешно даже. Странно. Словно перед ним внезапно водрузили зеркало. Нет, целых три — Лили, Сириуса и Кассандры — вытягивающих реальность в бесконечный, искажённый тоннель. Те же месяцы вранья и невозможность признания. Страх, что кто-то заметит лишнее, сопоставит и догадается. А он — Римус — за всё это время не увидел… ничего. Осень. Зима. Долгие месяцы. Сириус пропадал вечерами. Возвращался взвинченный, иногда — наоборот — подозрительно довольный. Порой выглядел так, точно спал урывками по два часа и жил исключительно на кофеине, адреналине и природном переизбытке энергии. Но ничего особенного — он всегда таким был. А Кассандра… Та лениво цедила ядовитые плевки на ЗОТИ, смотрела на друга с ледяным высокомерием, будто тот пачкает воздух вокруг неё одним присутствием. Сириус отвечал ей тем же. Они цеплялись друг к другу при любой возможности, не дожидаясь команды «фас» от Гримсдич. И Римус ни разу… ничего не заподозрил. Был слишком занят собственными тайнами, чтобы разглядеть чужие. И теперь внезапно оказался ровно на месте Лили. Пытался совместить в голове несовместимое, выворачивая разум в пустое, беспомощное: Ты — и она?.. Серьёзно?.. Насколько должна была перекоситься вселенная, чтобы Сириус Блэк перестал презирать Кассандру Селвин? Чтобы Кассандра Селвин подпустила к себе кого-то вроде Сириуса Блэка? Это же… абсурд.... ...... Твою мать. Лили хотя бы имела право не понимать. Но он-то? Он сам? Как не стыдно? Человек, последние месяцы существовавший ровно в таком же анекдоте. Ему, по идее, должно стать легче. Ну правда. Разделил ношу — нести вдвое меньше. Общая выгребная яма, кружок анонимных идиотов с неподходящими чувствами. Но легче — не стало. Потому что яма была — другая. Он снова посмотрел на Кассандру. Бледная. Напряжённая. Пальцы по-прежнему стискивали палочку до белых костяшек. И Римус вдруг подумал — что с ней действительно могут сделать, если узнают? Селвины — не просто «чистокровные» снобы. А наверняка убеждённые, повязанные с Волан-де-Мортом по самую макушку, последователи. Люди, у которых семейный ужин, вероятно, заканчивается обсуждением, кого следующим объявят предателем крови. А сам Лорд — ему есть дело до таких мелочей, как сердечные предпочтения дочери вассалов? И мелочь ли это? Для неё всё могло закончится… могилой. Не фигурально — буквально. Авада Кедавра в подвале поместья и никакого тела. Кассандра Селвин просто перестанет существовать, а корреспондентам «Пророка» объяснят, что девушка «подхватила драконью оспу» или «трагически свалилась с лестницы». И всё. У Северуса… хотя бы не было семьи. Звучало чудовищно, но — правда. Некому от него отрекаться. Некому шипеть про позор рода и сдавать дружкам в масках ради демонстрации лояльности. Он был один. Всегда был, по-своему — до последней косточки. И это, пожалуй, единственное преимущество. Но Сириус… Римус перевёл взгляд на друга. И вдруг с болезненной, искажённой честностью осознал. Ему — Сириусу — можно. Всегда было можно. Сириус, творящий хуйню — базовое состояние природы. Тот пошёл против семьи ещё в одиннадцать, гордо усевшись за гриффиндорский стол. Наследник Блэков швырялся проклятьями в слизеринцев — и все только утомлённо закатывали глаза. Нарушал правила, спорил с преподавателями, жил так, будто последствия — скучная проблема скучных людей. И теперь шёл наперекор ещё и собственным убеждениям, громким речам и здравому смыслу — ну и… что? Что это меняло? Для Сириуса Блэка — не так уж много. Если только тот не собирался завтра с утра явиться в Большой зал с Тёмной меткой на предплечье всем назло — очередной скандал, не более. Да, Джеймс взбесится. Лили будет в ужасе. Неделя криков. Может, месяц молчания. А потом? Потом Джеймс скажет что-нибудь вроде: «Ну ты и конченный», — и хлопнет того по плечу. Лили подожмёт губы — и простит. Потому что это Сириус. От него всегда ждали безумия. Теперь безумие просто обзавелось светлыми волосами и фамилией Селвин. А Сириус — обзавёлся мотивацией. Благородной — из-за девушки. Мерлин… Это хотя бы была девушка. Да, Кассандра Селвин — но неважно. Всё равно — девушка. С которой никто из них особенно не сталкивался лбами все эти годы. Что держалась особняком и одаривала гриффиндорцев в лучшем случае презрительным взглядом. Да — слизеринка. Да — потенциальная последовательница Волан-де-Морта. Но Северус Снейп — не «какой-то слизеринец». Северус Снейп — это Северус Снейп. Имя — мужское имя — что в их компании произносили иначе — «Нюниус». С ухмылкой или кривой гримасой. Имя, от которого у Джеймса рефлекторно дёргалась рука к палочке. Человек, которого они ненавидели так долго, что это стало частью школьного расписания. И если бы Римус сейчас заявил: «Вообще-то я тоже должен кое в чём признаться» — он не получил бы: «Ну ты и конченный» и хлопка по плечу. Он бы получил молчание. Другое молчание — после которого уже никогда не говорят «я понимаю». После которого люди не знают, как смотреть тебе в глаза. Мысль была жалкой. Мелочной и почти завистливой. Совершенно неуместной — и Римусу стало противно от себя в тот же миг. Потому что Сириус сейчас стоял перед ним такой же вымотанный и загнанный в угол. Потому что друг тоже рисковал, врал всем месяцами. Тоже, очевидно, не спал ночами и ждал момента, когда всё рухнет. И сейчас боялся. Его — Римуса. Первого, кто узнал. Потому что от того, что он скажет в ближайшие минуты, зависело, проживёт тайна ещё хоть немного — или умрёт прямо здесь, в комнате с мятым покрывалом и зелёными цифрами над столом. Римус это понимал. Конечно, понимал. Но факт оставался фактом: одно дело — привести в гриффиндорскую башню Кассандру Селвин. Другое — Северуса Снейпа. Первое — безумство на почве чувств. Второе — приговор. Сириус однажды сможет сказать вслух. Встанет посреди гостиной, подбородок вверх, руки в карманы, весь из себя «пошли вы все нахуй». И Джеймс, перебесившись, останется рядом. Лили — тоже. А Римус? Римус — не сможет. Потому что он не Сириус Блэк. Ему — нельзя. Он — не такой человек. Не с тем человеком. У Римуса Люпина — «всё нормально». Он удобный, безопасный и тихий. Он не идёт против течения — не считая одного дня в месяц, когда тело идёт против него самого. Он оборотень — но «хороший». Тот, которого можно пустить за стол, пока он не создаёт проблем. Свой — но с оговоркой. Принятый — но на испытательном сроке длинною в жизнь. И срок этот не предусматривал права на Северуса Снейпа. Вот так просто. Сириус — это Сириус. А он — это он. «Это ничего не меняет», — сказал Северус. И… был совершенно прав. — Ладно, — проговорил Римус вслух, с усилием выныривая из внутренней трясины. — Я понял. Сириус растерянно моргнул. Кассандра недоверчиво нахмурилась. Над столом бесшумно сменились цифры: 4:13. И ни один из них, похоже, не понял — что именно Римус сейчас «понял». Да он и сам бы, наверное, не объяснил. Без пол-литра огневиски и подробной схемы на доске. Друг продолжал настороженно изучать его ещё несколько секунд, ождая подвоха. — Понял? — переспросил тот осторожно. — Просто… вот так? Понял — и всё? Римус вяло повёл плечами. Честно говоря, организм уже находился в благословенном состоянии. Психика отказала. Позвоночник скручивало болью. В висках глухо пульсировало. Глаза и горло, казалось, растёрли наждачкой. За этот бесконечный, мать его, день он успел: проснуться именинником, сбежать с собственной вечеринки, получить в лицо порцию слизеринской кислоты в «Кабаньей голове», кончить от чужой — мужской — руки, узнать, что Лили всё знает, оправдываться перед ней, как живой труп с хорошими манерами, а потом обнаружить Сириуса Блэка и Кассандру Селвин в своей спальне. Ресурсы на осуждение — даже наигранное, для правдоподобности — мягко говоря, иссякли. — Да, — кивнул он ровно. — Понял. И всё. Сириус нахмурился сильнее. — Но… ты вообще ничего не хочешь мне высказать? Ну, знаешь, вроде: «ты с ума сошёл?», «ты хоть понимаешь, что творишь?», «это пиздец, мать твою» — ничего такого? — Ну… — устало протянул Римус, — ты, по-моему, и без меня прекрасно всё это озвучил. Не вижу смысла повторять за тобой как попугай. Сириус моргнул. Открыл рот. Закрыл. Римус почти видел, как у того в голове беспомощно прокручиваются шестерёнки. Настроенный на драку, оправдания или моральную лекцию, друг явно не понимал, что делать с капитуляцией без боя. — Как-то не верится, — вдруг вмешалась Кассандра. Римус повернул голову, наткнувшись на оценивающие зелёные глаза. — То есть… ты просто всё «понимаешь», обещаешь молчать в тряпочку — и мы расходимся? — уточнила та с откровенным скепсисом. — Признаться, я была о тебе лучшего мнения, Люпин. Ты либо на удивление святой идиот, либо чего-то недоговариваешь. — Ну, а я был лучшего мнения о тебе, — не удержался Римус. — Не ожидал встретить Кассандру Селвин в своей спальне под утро в собственный день рождения. Мир полон сюрпризов. У девушки раздражённо дёрнулась бровь. — Кассандра, послушай… — начал друг, вероятно, предугадывая бурю. — Нет, это ты послушай, Сириус, — перебила она, не сводя взгляда с Римуса. — Он гриффиндорец. Все вы благородные и честные ровно до тех пор, пока вам это ничего не стоит. Сейчас ему это ничего не стоит — потому что он устал, не соображает и хочет, чтобы мы поскорее убрались из его комнаты. А завтра он проснётся, переварит всё, поймёт, что знает про меня и тебя. И что ты — его друг. А я — нет. И что тогда? Она слегка вскинула подбородок. — Тогда он пойдёт к Поттеру с Эванс. Или сразу к МакГонагалл. — Не пойдёт, — возразил Сириус. — Откуда такая уверенность? — Потому что я его знаю. Кассандра коротко, едко усмехнулась. — Ты много чего «знаешь», Блэк, — отрезала та. — Тебе это никогда особенно не мешало ошибаться. Сириус повёл челюстью. — Я серьёзно, — упрямо продолжил он. — Мунни отвечает за свои слова. И он точно не из тех, кто бегает к МаГонагалл. — Сириус, — Кассандра наконец оторвала взгляд от Римуса. — Ты правда считаешь, что твои гарантии хоть чего-то стоят? После сегодняшнего вечера? Тот тоже развернулся к ней всем корпусом и издевательски наклонил голову. — Хорошо, я облажался. Мы это уже выяснили, — проговорил он твёрдо. — Но давай вместе подумаем. Римус стоит здесь в четыре утра после собственного дня рождения. Наверняка с жесточайшего похмелья. Проснулся от храпа Джеймса, был вынужден успокаивать расстроенную Лили полчаса кряду. Едва держится на ногах — но не орёт. Увидел нас на Карте заранее и даже не подумал никого разбудить. Ты правда думаешь, что этот человек завтра вскочит ни свет ни заря и помчится писать доносы? Он развёл руками. — Я знаю его больше шести лет. Ты — перекинулась десятком фраз, половина из которых сводилась к «я сотру тебе память». Кому из нас, по-твоему, лучше знать? Римус отстранённо слушал. Они обсуждали его в третьем лице, будто он уже превратился в предмет мебели — и это показалось бы почти забавным или обидным в иной раз. Но… — Селвин, — выдохнул он, прерывая их кислотный танец. — Я не пойду к МакГонагалл. Не пойду к Джеймсу. Не пойду к Лили. Я вообще, если честно, планирую доползти до кровати и отключиться часов на двенадцать. А когда я проснусь — да, я всё ещё буду помнить, что ты здесь была. И мне это знание не доставит никакого удовольствия, но и никакого желания бегать, распуская слухи — тоже не вызовет. Кассандра прищурилась. — Потому что?.. — Потому что меня попросил друг, — Римус сбито пожал плечом. — Потому что это не моё дело. И потому что у меня хватает собственных проблем в жизни, чтобы делать его своим. Её бровь медленно изогнулась. — Не твоё дело? — Да, Кассандра. Не моё, — почти раздражённо отрезал он. — Сириус — мой друг. Но если он решил, что… это того стоит, — он неопределённо повёл рукой между ними, — не мне выбирать, когда, как и кому он должен об этом рассказывать. А если меня кто-нибудь спросит — я посоветую разговаривать с самим Сириусом. И дальше выкручивайтесь как хотите. Этого достаточно? Или мне нужно поклясться на крови? Он устремил на неё усталый, без тени вызова, прямой взгляд. Кассандра выдержала его, и, кажется, впервые за весь разговор ощутимо ослабила боевую стойку. — Ладно, — согласилась спокойнее. — Допустим, я тебе верю. А затем, видимо решив не портить собственную репутацию окончательно, добавила: — Но если ты передумаешь, я вернусь. И моя палочка будет последним, что ты увидишь. Римус едва удержался, чтобы не закатить глаза. Серьёзно. Это какая-то коллективная слизеринская инфекция? «Если проболтаешься — убью». «Если спросишь лишнее — прокляну». «Если неправильно посмотришь — закопаю в Запретном лесу». Может, у них в подземельях отдельный факультатив есть: «Угрожающее поведение: теория и практика»? Северус, небось, ещё и на дополнительные занятия ходит. Параноики ненормальные. — Хорошо, — сухо ответил он, подавляя вспышку. — Договорились. Сириус, переведя прищуренный взгляд с одного на другую, качнул головой и хлопнул ладонями по бёдрам. — Ну что ж, — заключил он с вымученной бодростью. — Похоже, переговоры официально завершены. Все живы, никто не потерял память. Будем считать, что для начала — выдающийся результат. Римус коротко кивнул без улыбки. Кассандра спустя секунду повторила жест. Повисла неловкая, звенящая пауза. — Тогда… карта у тебя? — разорвал тишину Сириус, оборачиваясь к нему. — Надо проверить все ли разошлись, на всякий случай. Римус молча сунул руку в карман, достал сложенный пергамент и развернул его на ладони. Пробормотал активацию. Чернильные линии поползли по этажам. Коридоры. Лестницы. Он пробежался взглядом по гриффиндорской башне, затем по прилегающим переходам. — Чисто, — заключил после. — Лили у себя. Остальные все тоже спят. Кассандра без лишних слов и промедления двинулась к двери, обходя его по широкой дуге. Взялась за ручку и обернулась к Сириусу. Они встретились взглядами — короткий, безмолвный обмен: она вопросительно вскинула бровь, тот едва заметно кивнул. Девушка ответила тем же и выскользнула в коридор, оставив створку приоткрытой. Сириус ещё пару секунд смотрел ей вслед. Потом медленно повернулся к Римусу. — Спасибо, Мунни, — произнёс негромко. — Я… правда твой должник. Мы ещё поговорим потом, ладно? — Угу, — глухо отозвался Римус. — С тебя ещё новые простыни. Уголок рта друга дёрнулся. — Да мы не… — начал тот и осёкся, видимо сообразив, что оправданий никто не ждёт. — Ладно. Целый комплект, просто так. Можешь даже выбрать расцветку. Римус хмыкнул — улыбка вышла вялой и совершенно неживой, но Сириусу, похоже, хватило и этого. Тот кивнул ещё раз, шагнул к выходу и исчез за дверью вслед за Кассандрой, на этот раз плотно прикрыв створку. Заглушающие чары дрогнули и рассыпались Шаги затихли в коридоре. Римус остался один. Некоторое время он просто стоял, тупо глядя в опустевшее пространство перед собой. В воздухе ещё витал слабый запах мелиссы — чужой. Над столом зеленоватые цифры заклинания времени тускло мигнули, сменившись на 4:27. И наконец растворились. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу и, не раздеваясь, рухнул на кровать.

***

Солнце на следующий день не потухло — и это, пожалуй, было единственным, что оставалось в пределах нормы. Суббота. В Хогсмид не пошёл никто. Погода издевательски располагала: робкие весенние лучи прогревали подоконники, растекаясь тёплыми узорами по камню и выцветшим коврам. Из окон тянуло влажной землёй и последним талым снегом. И всё это вызывало примерно столько же энтузиазма, сколько предложение добровольно лечь под Хогвартс-экспресс. Гостиная выглядела так, словно никакой вечеринки здесь не было вовсе. Домовики довершили уборку: унесли коробки от лестницы, отмыли каждый угол. И от праздника не осталось ничего — кроме липкого осадка под рёбрами, что не выскоблить шёткой. Римус сидел в углу дивана, поджав ноги, и медленно цедил чай, давно превратившийся в холодную буроватую жижу с привкусом заварки. Голова казалась набитой мокрой ватой с осколками толчённого стекла — хотя выпил он вчера от силы бокалов шесть за весь вечер, да и то с перерывами. Но моральное похмелье — куда изобретательнее алкогольного. И ощущается вполне физически: свинцовая муть в конечностях, сухость в горле, пульс в висках, от которого сводит зубы. Организм, видимо, решил, что всё произошедшее — недостаточно красочный опыт. И заботливо приложил расширенный комплект страданий. В подарок. На полу у низкого столика Джеймс с Питером играли в шахматы — в набор, что последний вручил Римусу. Джеймс методично разносил друга в щепки и даже не пытался скрывать довольства. Питер морщил лоб, вздыхал, тёр переносицу — и обречённо двигал фигуры навстречу бессмысленной смерти. Они ничего не знали. И потому оставались самыми счастливыми людьми в комнате. Лили сидела в кресле позади Джеймса, с учебником по заклинаниям на коленях. Не читала. Римус заметил это не сразу, но когда заметил — уже не мог развидеть. Пальцы спокойно придерживали разворот, но глаза не двигались — уставились в пустоту между строк. Иногда она поднимала голову и переводила взгляд на него — на полсекунды — и он каждый раз знал, о чём она думает. Знал, что она знает. И знал, что она знает, что он знает. Блядь. Хотелось заползти под диван и провести там остаток школьной жизни, питаясь пылью и пауками. За весь день они обменялись тремя фразами: «Доброе утро», «Передай сок, пожалуйста», «Спасибо». Несколько лет дружбы. Сотни разговоров. Совместные дежурства, домашние задания, ссоры и примирения. И вот до чего они докатились. Потрясающе. Сириус развалился в кресле неподалёку, закинув ногу на подлокотник, и лениво наблюдал за партией. Выглядел он примерно так же отвратительно, как Римус: помятый, бледноватый, с тенями бессонной ночи под глазами. Но держался на удивление уверенно. Когда их взгляды пересекались, в серых глазах мелькало нечто неоформленное — благодарность, неловкость, вопрос? И исчезало. Сириус знал, что Римус знает. Римус знал, что Сириус знает, что он знает. И оба молчали. Три человека в одной гостиной. Три перекрёстных секрета, натянутых между креслами, шахматной доской и чашками с чаем. И никто — никто — не произносил этого вслух. Одна большая детская игра в гляделки, где каждый боится спугнуть хрупкое равновесие неровным вздохом. Пиздец. Джеймс сделал очередной ход — осколки разбитого слона звонко щёлкнули по доске, — и Питер удручённо вздохнул. — Ты мухлюешь, — с вялой обидой пробормотал тот, подпирая щёку ладонью. — Это называется стратегия, друг мой, — снисходительно поправил Джеймс и расплылся в самодовольной улыбке. Римус отрешённо взглянул на них и заключил, что неведение — и правда величайшая форма человеческого счастья. С Амелией он всё-таки поговорил. Точнее — она с ним. Зашла после обеда: с виноватым, смущённым лицом. Явно прокручивала грядущий разговор пол ночи. Искренне извинялась. Он — чувствовал себя уродом. За всё сразу. Но вместо того чтобы красиво сигануть в окно прямо у неё на глазах, привычно заверил, что всё нормально. Потом, поколебавшись, признался: — Лили всё знает. И почему-то именно эти три слова дались тяжелее всего. Казалось, пока мысль крутилась внутри — ситуацию ещё можно было считать дурным сном. Но стоило озвучить — окончательно стала реальным фактом. Хотя… куда уж реальнее. Амелия понимающе склонила голову и снова извинилась. Он кивнул. Молча. На ложь и вымученные улыбки сил не осталось. На честность, впрочем, тоже. Северус с ним не связывался. Римус не спешил настаивать. Он не знал, что скажет слизеринцу. «Привет. Я вчера соврал, что всё в порядке, потому что обнаружил Сириуса с Селвин в своей кровати. Ещё Лили знает про нас. Да, та самая — «твоя» — Лили. Нет, она не обещала молчать вечно, но пока молчит. А как твои дела?» И уж точно он не представлял, что слизеринец ответит. «Не подходи ко мне больше», «Я тебя ненавижу», «Заткнись, Люпин», «Я же говорил»? Стандартный набор. Но, что отвратительнее — сейчас абсолютно заслуженный. Решать что-либо не хотелось. Ни думать. Ни разговаривать. Ни анализировать. Ни строить планы на ближайшие пять минут, не говоря уже о жизни. Разум и сердце дружно объявили забастовку. Но Римус понимал: рано или поздно встреча всё равно случится. В коридоре. В библиотеке. На ЗОТИ. Где угодно. Хогвартс был огромным ровно до тех пор, пока не требовалось избегать конкретного человека. После этого замок внезапно превращался в обувную коробку. Если, конечно, Снейп за ночь не решил, что с него достаточно — и не сбежал из школы прямо в пижаме и с котлом под мышкой. Или если сам Римус не проснётся завтра и не обнаружит, что всё произошедшее — бред в приступе горячки, вызванной дешёвым алкоголем в «Кабаньей голове». Но он уже просыпался сегодня. И на сон всё, к сожалению, так и не походило. Солнечный свет медленно полз по гостиной: тени от кресел вытянулись, поползли по ковру и упёрлись в каминную решётку. Прошёл, наверное, час. Джеймс с Питером успели начать новую партию. Лили перевернула страницу — одну. Сириус в кресле, кажется, задремал. Или делал вид, чтобы не нарваться на вопросы — здравое решение. А Римус сидел, молчал — и думал. Что дальше? Послезавтра понедельник. Завтрак. Северус будет сидеть за слизеринским столом — злой — и делать вид, что Римуса не существует. Или — гораздо хуже — не делать. Смотреть. Прямо. Так, что у Римуса начнёт зудеть кожа и стягивать горло. Джеймс наклонится к Лили и тихо спросит: «Что это с ним опять?» А Лили… Лили, не выдержав, выпалит: «Нет, я так больше не могу — он влюбился в Снейпа». Если нет — следом вторник. Завтрак. Обед. Ужин. Три приёма пищи под прицелом чужих зрачков и давлением собственной паранойи. Пиздец. Среда. Четверг — ЗОТИ. Северус будет там. Лили тоже. И он — Римус — окажется между ними. Будет записывать лекцию Гримсдич про защитные контрзаклятия, пока внутри медленно закручивается ржавый трос отчаянья, наматывая внутренности на заточенную лебёдку реальности. Пиздец в квадрате. Он сделал глоток холодного чая и с трудом подавил желание сползти на пол и застонать в голос. Когда это случилось? В какой момент его жизнь окончательно превратилась в фарс?! Он сидел посреди гриффиндорской гостиной — среди людей, что годами были его единственной опорой, почти семьёй — и чувствовал, будто пол под ногами превратился в зыбучие пески. Шевельнёшься — затянет по шею. Половина его друзей врала друг другу. Вторая половина не врала только потому что пребывала в блаженном неведении. А сам Римус умудрился оказаться одновременно обвиняемым, судьёй, свидетелем и соучастником. Ходячее здание суда в тщедушном теле восемнадцатилетнего оборотня. Ну что за жизнь!? А может, так вообще всегда было? Может, они все годами разлагались от недосказанностей, просто раньше это выглядело безобиднее? Нарочито бодрые улыбки и мелкие недомолвки — а под ними уже тогда копошилась гниль? Может, граница между «мы — друзья» и «мы — клубок лицемерия» всегда была тонкой, а он предпочитал этого не замечать. А он сам? Всё началось со Снейпа? Или гораздо раньше? В тот день, когда он впервые понял: они никогда не смогут узнать его настоящего. Они — другие. Когда решил: ничего, заживёт. Перетерпится. Зарастёт. И пошёл дальше. Не заросло. Сгноилось. Отлично. А послезавтра — понедельник. Через месяц — выпуск. Через полгода — чёрт знает что. Война? Смерть? Безработица? Полулегальный заработок для оборотня, где будут платить гроши и интересоваться, не забыл ли он намордник дома? Северус — с Темной меткой на руке? А Сириус — что он сделает, если Кассандру прижмут к стенке? Что сделает Лили, когда молчать станет невыносимо? Что Джеймс — когда узнает всё и сразу, одним ударом? Мысли носились по кругу, сталкивались и искрили, сжирая друг друга заживо. И вдруг — сквозь полыхающий пожар — прорезался стук судебного молотка. В черепе. Мост дрогнул. Северус. Твою мать. Римус замер. Сердце провалилось к желудку. Вот и повестка. Верховный суд имени Северуса Снейпа объявляет заседание открытым. Он не хотел. Он не хотел! Он вообще ничего больше не хотел, если честно. Хотелось — сидеть здесь, цедить горький чай и гнить, уставившись в пол. Не отвечать ни на какие вопросы — ментально или вербально. Но выбора, разумеется, не предлагалось. Он нехотя приоткрыл ментальные заслоны — и в сознание ворвался низкий голос: (Люпин. Можешь подойти к пролёту у Северной башни на третьем этаже? Нужно поговорить) Римус прикрыл глаза и медленно, сдавленно выдохнул. А когда поднял веки — наткнулся на цепкий взгляд Лили поверх раскрытого учебника. Да вашу ж мать. Подышать уже спокойно нельзя. Сейчас он ещё моргнёт подозрительно — и Эванс потребует письменное объяснение. Может, ему сразу начать согласовывать мимику перед завтраком? «Доброе утро, Лили, сегодня с восьми до половины девятого у меня запланированы тоска по Северусу Снейпу, самоуничижение и попытка не смотреть в его сторону в Большом зале. Распишись здесь, пожалуйста». Блядь. Он с усилием натянул обратно привычное рассеянно-спокойное выражение, как вторую кожу, и коротко передал: (Хорошо. Минут через двадцать буду) Вот и всё. Время казни назначено. «Нужно поговорить». Да, им определённо нужно поговорить. Только проблема в том, что говорить не о чем. Либо сразу обо всём. А «всё» включало в себя… столько, что проще действительно сигануть с ближайшей башни. Одна из них как раз прилагалась к Снейпу. Северная. Третий этаж. Очень удобно. Наверняка слизеринец уже стоял там. Ждал отчёта о последствиях — с каменным лицом, уничтожающим взглядом и парой заготовленных «ласковых» фраз. Римус медленно оглядел гостиную. Джеймс с сосредоточенным прищуром сверлил доску, Питер скорбно затаил дыхание, поджав губы. Сириус так и не поменял позу. Лили перелистнула страницу и подняла глаза в тот миг, когда он опустил кружку на стол. — Я, наверное, пойду позанимаюсь в библиотеку, — произнёс он максимально ровным тоном. — Надо эссе по нумерологии дописать к понедельнику. Джеймс оторвался от игры. — Римус, ты же всё ещё почти именинник, — хмыкнул тот. — Тебе по закону положено лежать пластом, спать и ничего не делать хотя бы ещё сутки. Завтра можем все вместе и сходить. — Нет уж, с вами я точно ничего не напишу, — отозвался Римус. И по насмешливой привычке добавил: — В гробу отосплюсь. И сразу мысленно приложился лбом о косяк. Поймал острый взгляд Лили исподлобья, пропитанный инстинктивной тревогой, — и под рёбрами неприятно стянуло. Он мягко кивнул ей, виновато приподняв уголки губ, мол: всё нормально, обычная идиотская фраза. Подруга поколебалась секунду — и всё же едва заметно кивнула в ответ. Снова опустила глаза в книгу. Джеймс тем временем равнодушно повёл плечами. А Римус подавил внезапное желание взять его ферзя и запихнуть другу в ухо. Исключительно из зависти к чужой психической стабильности. — Тогда увидимся позже, — бросил он и двинулся к лестнице. В комнате всё ещё царил беспорядок. Кровать ночью он не расстилал — и не застилал с утра. Покрывало перекосилось и свисало почти до пола. Запах мелиссы, наконец, выветрился. Окно было приоткрыто: холодный мартовский воздух лениво колыхал края подарочных свёртков — не считая шахмат, — которые он так и не разобрал. Не было сил. И желания. Римус подхватил с пола полупустую сумку. Внутри — пара учебников, перья, пергамент. И «План». Он помедлил, машинально нащупав пальцами плотный, измятый край. Не было ясно, что с ним теперь делать. Сжечь? Оставить? Повесить над кроватью в рамочке? Пока что тот кочевал вместе с ним — из кармана в сумку. А дальше… Уничтожать его казалось странным. Не хотелось. Словно… уничтожаешь часть себя, что однажды вообще осмелилась хотеть. Планировать. Надеяться. Но и держать пергамент даже под замком теперь — как прямо заявить миру: «Ты плохо стараешься, я вообще, блядь, необучаемый!!» Ладно. Разберётся потом. Если после встречи со Снейпом голова ещё будет пригодна для принятия решений. Он закинул сумку на плечо и вышел из комнаты. Дверь закрыл плотно, машинально наложил запирающее — зачем, правда, неясно. Спустился по лестнице, миновал гостиную, стараясь не пересекаться взглядом с друзьями. Портрет Полной Дамы отъехал с лёгким скрипом. Коридоры встретили пустотой. И тишиной. Весна и суббота выманили большую часть учеников наружу: к озеру, в Хогсмид, на залитые солнцем внутренние дворы. Каменные галереи дышали прохладой. Свет ложился на пол тёплыми бликами, цепляясь за шлемы доспехов, проскальзывая по тусклой позолоте портретных рам. Шаги разносились гулким эхом. Третий этаж. Северная башня. Очевидно, Северус не захотел встречаться в совятне. И правильно. Римус бы на его месте тоже не рискнул. Мало ли. Вдруг заявится не один, а в сопровождении делегации возмущённых гриффиндорцев — для торжественного, коллективного линчевания. Странно, что тот вообще не предложил поговорить через мост. Безопаснее и проще. Никаких случайных свидетелей. Хотя… возможно, слизеринцу хотелось убить его именно в реальности. Руками. Глядя в наглые глаза. Если не станет растягивать удовольствие — и на том спасибо. Тело потом аккуратно пристроит в декоративной нише между рыцарскими латами. Через неделю найдут. Филч расстроится из-за пятен на камне. Макгонагалл снимет баллы с обоих факультетов — за нарушение дисциплины и захламление школы трупами. Лили заплачет. Джеймс будет её успокаивать. Питер побледнеет. Сириус, вероятно, переедет в его комнату. Жизнь продолжится. Римус мрачно усмехнулся себе под нос и растёр лоб ладонью. Мысли продолжали метаться в голове беспорядочной стаей. Северус ничего не знал. Возможно — даже не спросит. Возможно, хватит короткого: «ушёл спать, выскользнул, вернулся, все уже отключились, никто ничего не заметил». Простая, рабочая версия. И если тот поверит — что дальше? Врать? Молчать? Он не рассказал ему про Амелию — но Северус и не спрашивал. Это разные вещи. Одно дело — оставить что-то при себе. Другое — сознательно лгать. Прямо в глаза-колодцы. В чёрную бездну, вырывающую из глубины всё, что ты желаешь запрятать. Но даже если он справится. Удержит нейтральное лицо, ровный голос и спокойный пульс — а в чём тогда смысл? Полгода ментальной акробатики, бессонницы, эмоциональных пыток, боли и отчаяния — ради чего? Он врал друзьям. Близким людям. Продолжит врать дальше — пока Лили не решит, что с неё довольно. А теперь ещё и Северусу? Человеку, ради которого и рисковал тем немногим, что поддерживало в нём жизнь. Тому, кто сидел у него в голове. Видел, как он разваливается на части. Чувствовал это.  Ему — тоже врать? Тогда кому он вообще говорит правду? Себе? Очень благородно. Истинный гриффиндорец. Но как, чёрт возьми, не врать? Каждый миллиметр обороны слизеринца выгрызался месяцами — с кровью, остервенелым упрямством и раскрошенными о каменные стены зубами. И даже теперь вырванное доверие оставалось невыносимо хрупким. Северус мог в любой момент закрыться. Отшатнуться. Бросить ледяное: «Это было ошибкой» — и исчезнуть за горизонтом. И что, Римус сейчас просто заявится и скажет: «Кстати, Лили знает»? Просто. Вот так. Возьмёт и выдаст? И что дальше? Слизеринец, который философски пожимает плечами и отвечает: «Ну, бывает, переживём», — не существовал в природе. У Северуса Снейпа отсутствовали нейроны, отвечающие за подобную реакцию. Анатомический дефект. Возможно — развернётся и замолчит навсегда. Возможно — сорвётся. «Я попёрся с тобой на жалкое подобие свидания, сидел с тобой в ебучем пабе, позволил всему этому случиться — а ты не смог спрятать один сраный пергамент в собственной комнате?!» И Римус, конечно, будет стоять напротив с глубоко оскорблённым, невинным видом. И глотать собственную злость. Что он — не запер ящик? — Запер. Не пытался перестраховаться? — Пытался! Не предусмотрел, что его спальня внезапно превратится в перевалочный пункт для Сириуса Блэка и Кассандры Селвин? Ну да, здесь, пожалуй, действительно недоработал. Следовало внести в список потенциальных угроз. Дожили, блядь. А возможно, Северус просто посмотрит пустым, неподвижным взглядом и бросит: «Ладно. Всё ясно». Три слова — и тишина. Потому что если Снейп не орёт, не язвит и не режет словами — значит, решение уже принято. И не в пользу Римуса Люпина. Хороших вариантов не существовало. Ни одного. Вселенная любезно подсунула ему меню, где все блюда — отрава, а единственный выбор — от чего сдохнуть быстрее. Твою мать. Переход к Северной башне приближался. Длинный коридор третьего этажа, зажатый между глухой каменной стеной и вереницей высоких стрельчатых окон, пустовал почти всегда. Кабинетов здесь не было, к лестницам вели пути короче и теплее, а сквозняки гуляли такие, что зимой валил пар изо рта. Безлюдно. Удобно. Северус, очевидно, рассуждал так же. Или не стал напрягать фантазию — воспроизвёл давний сценарий. Они уже встречались здесь однажды — лет сто назад. После дня рождения Сириуса, Римус сам назначил эту точку, поддавшись порыву то ли паранойи, то ли интуиции. В любом случае, ни одна живая душа сюда не потащится без крайней нужды. Особенно в субботу. Разве что целоваться, расставаться навсегда или избавляться от тела. Римус всё ещё ставил на последнее. Вскоре он свернул за угол. Северус обнаружился в нише у дальнего окна, привалившись бёдрами к широкому подоконнику. Руки скрещены на груди. Взгляд упирался в кладку напротив с сосредоточенной неприязнью, будто та задолжала ему крупную сумму и теперь упорно отказывалась возвращать. Римус невольно задумался: интересно, у стен Хогвартса тоже что-нибудь дрожит под таким давлением? Или за тысячу лет вырабатывался иммунитет? Замок, конечно, повидал многое. Салазара Слизерина. Кровавого Барона. Дуэли. Подростковые истерики. Пивза. Филча. Но Северус Снейп, молча сверлящий тебя глазами, — испытание особого рода. Не каждый архитектурный объект справится. Уголок рта невольно дёрнулся вверх — устало и криво. Он выдохнул и медленно двинулся вперёд. Мысли к этому моменту окончательно разбежались по углам сознания. Мутная каша вариантов выкипела, кастрюля прогорела, и теперь в черепе зияла лишь огромная дыра, засасывающая последние огрызки. Взгляд невольно скользнул к рукам слизеринца. Длинные пальцы обхватывали локоть второй руки — бледная кожа, острые костяшки, проступающий рисунок тонких сухожилий. Воспоминания вырвались из глубины сами, подбрасывая образы — и волна покалывающего жара мгновенно прокатилась по груди, спускаясь к низу живота. Совершенно не вовремя. Нашёл о чём думать — идиот. Он раздражённо повёл плечами, стряхивая ощущения, и подошёл ближе. Северус наконец повернул голову. Лицо было уставшим, с тенями под глазами, но взгляд — собранным. Неприятно оценивающим. Спал тот, судя по всему, не больше самого Римуса. Что даже немного грело душу — тому, по крайней мере, было не плевать. Страдали синхронно. Римус остановился в нескольких шагах — ноги отказались подходить вплотную. Северус молчал. Смотрел. Долго. Очень долго. Неприлично долго. Он обречённо начал считать про себя: раз, два, три, четыре — и на восьмой секунде слизеринец наконец разомкнул губы: — Люпин, хватит на меня пялиться, как на экспонат. Рассказывай. — Эм… что именно? — совершенно тупо переспросил Римус. — Что ты ел на завтрак, разумеется, — отозвался Северус едко. И, не дав вставить ни слова, добавил: — Признавайся, насколько ты оказался идиотом и нужно ли мне заранее разминать кисть для дуэли с твоими драгоценными дружками. Паника прокатилась по телу холодной испариной и ударами молотка под рёбрами. А измученный, полыхающий мозг выдал единственное, на что ещё был способен: «Ну, кисть ты вчера уже размял». Римус — честное слово — едва не ляпнул это вслух. Но удержался. Молодец. Аплодисменты и орден Мерлина за героическую победу над собственным языком. Но дальше-то что? Либо правда, либо ложь. От вранья уже мутило. Желудок буквально сворачивался каждый раз, когда приходилось выстраивать фальшивые фразы поверх реальности. А правда… «Лили Эванс знает про нас». Про «нас». Про то, чего, возможно, вообще не существовало. Про то, что «ничего не меняет». Что Северус наверняка не хотел признавать даже мысленно — не то что делать достоянием публики. Достоянием бывшей подруги. Бывшей… кого? Римус всё ещё не хотел знать. Боялся. И понимал — некоторые вопросы лучше не задавать, если не уверен, что выдержишь ответ. Если он признается — что Северус почувствует первым? Ярость? Стыд? Унижение? Твою мать. Что ему делать?! А вдруг всё обойдётся? Вдруг Лили промолчит — месяц, два, год. Вдруг Снейп никогда не узнает. Вдруг это останется шрамом, который не воспалится. И тогда — зачем говорить? Зачем разрушать то, что ещё не построено? Собственными руками вываливать на слизеринца ещё одну причину закрыться, если можно просто… …не вываливать? Он смотрел на Северуса. И цеплялся за детали. Тени под глазами, чёрные ресницы — длинные и прямые, сейчас слегка подрагивающие, пока тот ждал ответа. Напряжённая шея. Узкие губы — плотно сжатые в тонкую, раздражённую линию. Но вчера они были другими. Приоткрытыми и влажными. Жаждущими. Живыми. Обжигающими сильнее всего, что он знал прежде. Если он скажет правду — увидит ли он их снова? Когда-нибудь? Или всё это исчезнет за поворотом навсегда? Низкий голос, изящные кисти, тяжёлый взгляд исподлобья, редкие кривые усмешки, вся невозможная, больная, выцарапанная по кускам близость? Только-только показалось что-то похожее на надежду — и вот пожалуйста. А может, Северус уйдёт в любом случае. Может, вообще ненавидит его. Может, всё это было не чувствами, а затяжным эмоциональным помутнением. Может, слизеринец только и ждёт удобного повода, чтобы наконец сказать: «Люпин, иди к чёрту» — и не выглядеть при этом непоследовательным. Может, правда вообще тут не при чём. Может, он для него никто. Может, Северус просто устал отбиваться. Может, это и есть знаменитое «ничего не меняет». Может. Может. Может. Тасяча блядских может. Может, на него завтра рухнет потолочная балка. Может, домовики случайно подадут за ужином яд. Может, Мерлин лично спустится с небес и вручит Римусу грамоту «Как превратить собственную жизнь в помойку за рекордные сроки». «Ты счастлив, Римус?» — всплыл в памяти голос Лили. Нет, блядь! Он не счастлив. Он вообще не счастлив! Он смертельно устал, зол и совершенно не понимает, какого чёрта другим людям внезапно понадобилось рыться в его вещах и читать ему нотации. Он сам во всём виноват. Конечно, сам. Но всё равно злило. И Сириус, вскрывающий его ящики со своей блядской Кассандрой — злил. И Лили с непрошенной заботой — злила. И моральное похмелье — злило. И ложь — злила. И больше всего злило, что выбор он уже сделал. Ещё до того, как успел его обдумать. — Нет, не нужно, — наконец проговорил Римус, усилием натягивая на лицо маску спокойствия и одновременно захлопывая ментальный барьер. Он скажет. Он обязательно ему скажет. Завтра. Через неделю. Скажет. Когда перестанет ощущать себя куском сырого мяса под топором. Поберёт слова. Поймёт, можно ли. Разработает ещё один план, Мерлин его раздери. Подготовиться. Родит из недр организма напускную браваду. И скажет. — В смысле, кисть не нужно разминать, — добавил он с вымученной полуулыбкой. — Всё нормально. Я просто… вернулся, и все уже спали. Так что… Так что поверь. Пожалуйста, просто поверь. — Так что про нас… — он запнулся и дёрнул плечом, исправляясь: — То есть про тебя. Про «не-свидание». Про всё это — они не знают. Северус красноречиво молчал. Чёрные колодцы, не моргая, медленно скользили по лицу напротив — глаза, губы, шея, снова глаза. — Вот как, — недоверчиво приподнял тот бровь после. — Просто вернулся — и все уже спали. — Да, — кивнул Римус, стараясь удержать голос ровным. — Был четвёртый час утра. Большинству людей, знаешь ли, в это время обычно требуется сон. Даже гриффиндорцам. Вялая полушутка повисла в тишине коридора. Издохла, будучи проигнорированной, и осталась лежать у ботинок слизеринца. — И никто ничего не заметил? — не меняя тона уточнил тот. Римус пожал плечами. — Ну… — протянул он, — я заранее предупреждал, что неважно себя чувствую. После полнолуния это никого не удивляет. К тому же всю неделю исправно напоминал, что не хочу никакого праздника. Так что мой уход «спать» выглядел… нормально. Я вообще всегда выдыхаюсь раньше остальных на вечеринках, все давно привыкли. Северус скептично наклонил голову. — «Все привыкли», — повторил он медленно. — К тому, что ты пропадаешь ночами, исчезаешь с собственного дня рождения, возвращаешься под утро — и никому даже не приходит в голову задать вопрос? Римус заставил себя криво усмехнуться. — Ну, во-первых, выскользнул я незаметно. Во-вторых, никто не видел, как я возвращался. А в-третьих… — он повёл бровью с лёгкой иронией, — боюсь, я всё-таки недостаточно интересная персона, чтобы за мной организовывали круглосуточную слежку. Северус не улыбнулся. Он продолжал изучать его — с головы до ног. Молча. От взгляда чёрных колодцев между лопаток начинал расходиться ледяной зуд. А потом дрогнул мост — осторожное касание чужого сознание. Слизеринец явно не торопился оглашать приговор. Сомневался. Проверял, что скрыто под словами, прислушиваясь к эмоциям, тлеющим за границами. И Римус — с болезненным усердием, с каким вбивал себе в голову все чёртовы ментальные техники — постарался приоткрыть одно, заслонив другое. Паника — глубже. Лили — ещё дальше, под слой усталости и мутной похмельной апатии. На поверхности — лёгкое раздражение, неловкость и желание залезть в нору поглубже. Ничего подозрительного. Обычный Римус Люпин после насыщенных выходных Получалось ли — оставалось только гадать. За десяток секунд сердце успело отбить с полсотни ударов, а ладони стали влажными, вызывая желание незаметно вытереть их о мантию. — Хорошо, — выдохнул слизеринец спустя вечность. Одно сухое слово — но лопатки у того ощутимо расслабились. Пальцы, до этого намертво стискивавшие рукав мантии у локтя, разжались; чёрная ткань расправилась. — Получается, повезло, — добавил тот уже спокойнее. — И Поттер с Блэком оказались ещё более самовлюблёнными придурками, не видящими дальше собственного носа, чем я предполагал. Не ожидал от них такой… невнимательности. Приятный сюрприз. Римус промолчал. Проглотил выпад в сторону друзей, не стал огрызаться или отшучиваться — не чувствовал ни уверенности, ни морального права. Внутри лишь устало перекатилось: «Повезло». Точно. Именно так бы он и описал последние сутки. Настоящий счастливый билет. Он медленно выдохнул и отвёл взгляд, уцепившись глазами за ближайшую стену. Повисла тишина. Внимание бесцельно скользило по камню. Хорошая кладка. Добротная. Камни подогнаны плотно, без щелей. Лет пятьсот, наверное, держится, не меньше — и хоть бы трещина пошла. Интересно, сколько ещё простоит? А сколько простоит он сам — вот так, молча, в двух шагах от человека, в которого «влюбился» и которому только что соврал в лицо? Северус тоже молчал. Не уходил. Ждал чего-нибудь, видимо. Чего именно..? Может, стоило спросить: «Когда следующее не-свидание?» Или: «Не хочешь ещё раз довести меня до оргазмического паралича в каком-нибудь дрянном пабе?» Может, развернуться и сбежать, пока что-нибудь не прорвалось наружу из переполненной бочки внутри? Ещё пара часов — и содержимое явно хлынет через край, затапливая окружающих. И Северуса Снейпа — в первую очередь. Римус беспомощно пытался родить что-нибудь нормальное. Вернуться на уверенно-иступлённую колею. Последние месяцы ведь получалось — шутить и улыбаться, когда внутри всё полыхает синим пламенем. Пытался заставить себя поверить, что последних двенадцати часов не существовало. Но порыв тонул в трясине, не добравшись до языка. Ему нужно было… поспать? Перезагрузиться? Воплотить в жизнь очередную идиотскую затею, чтобы та переплюнула предыдущую по грандиозности и перезапустила карусель сожалений? Подумал — пожалел. Сделал — пожалел. Не сделал — пожалел. Три приёма раскаянья в день с гарниром из самоедства. Мерлин, как он вообще дожил до восемнадцати? Как его до сих пор земля носит?! Какой же он всё-таки… Ни одно определение не подходило. «Идиот» — слишком мягко. «Трус» — не совсем верно, он ведь всё-таки пришёл. «Лжец» — ну, это просто факт. Он уже был готов бросить: «Ладно, тогда я наверное пойду» — и отправиться догорать в одиночестве до понедельника… Но Северус внезапно заговорил первым. — Люпин, я вообще хотел… — начал тот и замялся. Скулы едва заметно подёрнулись, а пальцы снова стиснули рукав мантии у локтя, будто слова раздражали его ещё до того, как были произнесены. — В общем, раз всё обошлось… И замолчал вновь. Отвёл глаза-колодцы к окну. За стеклом медленно клонилось к горизонту мартовское солнце, пробиваясь розоватыми лучами меж облаков. — То есть… не поэтому, но… — вдруг поправил себя Северус. — Блядь. Римус ощутил, как внутри всё мгновенно подобралось в ожидании. Мозг, беспомощно плавающий в болоте, подобно дохлой рыбе, вдруг ожил и принялся лихорадочно подсовывать варианты. Что тот хотел сказать? «Раз всё обошлось — то впредь не приближайся»? «Раз всё обошлось — давай сделаем вид, что ничего не было»? «Раз всё обошлось — это был последний раз»? Финал, занавес, конфетти из пепла завораживающе кружится в солнечных бликах? Он сглотнул. — Чего ты хотел? — осторожно уточнил. Северус перевёл на него взгляд. Медленно, словно его насильно тянули за подбородок против воли — мучительно преодолевая сопротивление каждого шейного позвонка. В чёрных глазах промелькнула… растерянность? Страх? Гнев? Нет. — Я хотел… — кадык повёлся вверх-вниз. — Извиниться за вчерашнее. Я был… Тот опустил голову. Ладонь разжалась, соскользнула с локтя и скрылась в кармане мантии. — …несдержан, — выдавил Северус наконец. — Я был несдержан, погорячился и… В общем, я не должен был орать на тебя за то, что ты решил отпраздновать свой день рождения… так. Это было… лишним. И… всё остальное тоже. Мне не хотелось бы, чтобы ты думал, что я... кхм... Фраза оборвалась на полпути. Римус невольно приоткрыл губы, собираясь уточнить — потому что часть «всего остального» было как раз тем, благодаря чему он продолжал дышать последние несколько часов — но не успел. — Ладно, это... это не так важно. В общем, я извиняюсь и... Северус вдруг вытащил руку из кармана, и между пальцев что-то блеснуло. Римус машинально опустил взгляд. Сначала показалось — часы на цепочке, что слизеринец периодически носил с собой. Но нет. Не часы. На раскрытой ладони лежал медальон. Старинный. Овальная серебряная крышка была покрыта тонкой гравировкой: переплетённые линии, уходящие друг в друга, как стебли цветочной вязи или рунический орнамент. В скупом свете из окна узор едва заметно мерцал. Края потемнели от времени; в углублениях серебро почти почернело. Цепочка длинная, тоже старая, с мелкими звеньями, на которых кое-где проступала патина. Выглядело… красиво. Не «винтажной» декоративной красотой, какой торговали в лавках Хогсмида, на полках с фальшивыми артефактами и безвкусными побрякушками. По-настоящему завораживающе — как вещь из семейного сундука, что открывают раз в несколько лет и передают из рук в руки. Из тех, что переживают хозяев и постепенно начинают казаться древнее самой памяти о них. Римус поднял голову. — Это… что? — выдал он с неприлично идиотской интонацией. Северус смотрел в район его плеча, упорно избегая прямого взгляда. Не отвечал. Протянул медальон дальше — с явной неловкостью и раздражением, точно хотел поскорее избавиться от предмета, пока тот не начал прожигать кожу. — Это тебе, — пояснил он подчеркнуто небрежно. — С днём рождения. Или… что там говорят в таких случаях. Римус уставился на него. Нахмурился. Мозг отказал — щёлкнул и мгновенно выключился. Внутри образовалась восхитительная пустота. Ни одной внятной реакции. В подсознании выстрелило одинокое, ошарашенное: этого нет в списке. Этого варианта не было после «конфетти из пепла». — Ты… — растерянно начал он и запнулся. — Это подарок? Северус красноречиво скривил губы. — Нет, Люпин, это срочное сообщение из Министерства магии, — отрезал тот с привычной язвительностью. — Они мне его по ошибке прислали. Вот, пришлось тащиться через весь замок, чтобы тебе вручить. Римус мысленно признал: да, я идиот. Но, справедливости ради, подарок от Северуса Снейпа — событие, к которому жизнь его явно не подготовила. Настолько же вероятное, как Волан-де-Морт, внезапно ударившийся в благотворительность. Бред. — Извини, я просто… — он сглотнул. — Это… не обязательно. В смысле, я вообще не хотел, чтобы ты… — Очевидно, не обязательно, — резко перебил Северус. — Но я… Тот осёкся. Выдохнул сквозь зубы и устало прикрыл глаза на секунду. — Блядь, Люпин, просто возьми подарок. Оно не проклято. Римус кивнул — и приказал телу двигаться. Рука очнулась от оцепенения и поднялась с неловкой осторожностью. Пальцы сомкнулись вокруг медальона — невесомо скользнув по коже Северуса и зацепив прохладу чужой ладони. Серебро, напротив, оказалось теплым. Приятно тяжёлым, но и неуловимо лёгким. Цепочка прошелестела меж костяшек змейкой, и он машинально придержал её мизинцем. Перевернул. На обратной стороне — гравировка в центре. Тонкие, изящные буквы, явно выведенные не механическим способом, а вручную, возможно — магией. «С. Принц» Римус невольно провёл большим пальцем по рельефу. «С» — Северус? Или нет? — А… Вопрос не успел оформиться. — Это фамильная вещь, — глухо перехватил слизеринец, явно осознавая необходимость пояснения заранее. Он стоял всё так же, привалившись к подоконнику, но заметно свёл лопатки от напряжения. — Род Принцев — семья моей матери. Медальону около ста лет. Возможно, больше. Внутри — редкий артефакт. Что-то вроде…. переносного Омута памяти, если упростить. Тонкие пальцы нервно скользнули по манжету мантии. — В общем, если поместить туда воспоминание сразу, пока оно ещё… свежее, — он едва заметно поджал губы. — То есть… пока ты ещё не успел сам его исказить, затерев неудобные подробности — оно сохранится таким, каким было на самом деле. Не побледнеет через годы, останется таким же ярким и… цельным. Северус качнул головой, видимо, пытаясь подобрать нужные формулировки. И вновь отвёл взгляд к окну; в мутных стёклах отразился сосредоточенный профиль. — Ну, в Омуте воспоминание можно пересмотреть, но… ты как бы видишь себя со стороны, как свидетель. Здесь иной принцип. Ты оказываешься внутри заново. Слышишь то же самое. Чувствуешь. Запахи, температуру, собственные мысли в тот момент… и прочее, — он прищурился, всматриваясь в тускнеющее небо. — И главное — воспоминание потом нельзя переписать. Не получится вырезать отдельные куски, приглушить эмоции и подправить себя любимого до более приличной версии. Грубо говоря, что сохранил — с тем и останешься. Он медленно повернулся обратно. — После первого использования медальон привязывается к магии владельца. Любой другой увидит внутри пустоту. Так что можешь не переживать: если Поттер или Блэк однажды решат сунуть туда свои любопытные носы, их ждёт крайне скучный вечер. Слизеринец слабо приподнял уголок губ. Римус не усмехнулся. Молчал. Смотрел на чернённое серебро, тонкую вязь чужого имени и цепочку, лежащую поперёк мизинца. Вопросы подскакивали из глубины один за другим — от нелепых до серьёзных — но он боялся спугнуть хрупкий, невесомый момент даже неосторожной мыслью. Казалось, одно неловкое движение — и Северус захлопнется, не моргнув. Тот перевёл дыхание. — Мать подарила его мне несколько лет назад, — продолжил тот тише. — Сказала, что… человеку полезно помнить, ради чего он вообще живёт. И что однажды я пойму, какие вещи стоят того, чтобы их… сохранить. Тонкие губы изогнулись в короткой кривой усмешке. — Как видишь, озарения не случилось. Тот пожал плечом с напускным равнодушием. — Я ни разу им не пользовался. Гравировку либо мать сама сделала до того, как отдала медальон мне, либо артефакт зачарован на родовую магию и меняет инициалы как-то автоматически. Она не уточнила. Я пытался снять чары — бесполезно. Так что, полагаю, теперь это твоя проблема. Северус качнул головой и уставился Римусу… кажется, в подбородок — всё ещё старательно минуя глаза. — В общем, делай с ним что хочешь. Храни, выброси, закинь в сундук и забудь ещё лет на сто. Мне без разницы. Но… поздравляю с прошедшим Днём рождения. Желаю… — тот замялся, — ну, чтобы поводов использовать его по назначению у тебя было больше, чем у меня. Слизеринец закончил. Римус всё ещё опасался что-либо говорить. Вообще издавать звуки. Он осторожно провёл пальцем по крышке, нащупал крошечный выступ сверху и нажал. Медальон раскрылся без щелчка. Внутри мерцала тонкая серебристая вуаль — похожая на поверхность Омута памяти, только не ровная, а уходящая вглубь и будто закрученная спиралью. Свет дрожал на серебряных стенках, рассыпаясь по подушечкам холодными бликами. И Римус, глядя в него, не мог собрать себя обратно. Мать подарила это Северусу. В его четырнадцать, пятнадцать лет. Сказала: «Полезно помнить, ради чего живёшь». А он не понял. Не нашёл ничего, что захотел бы сохранить. И теперь отдал — ему. Римусу. Люпину. Вещь матери. Пропавшей женщины, которой, скорее всего, уже нет в живых, — Северус никогда не говорил о ней в настоящем времени. Ни разу. «Была», «говорила», «оставила». Несколько книг, утраченная фамилия рода, бытовые мелочи — и вот это. Медальон, что он, судя по всему, таскал с собой годами, ни разу не использовав. И просто вложил в чужие руки. Такие вещи вообще дарят? Нет, серьёзно. Если отбросить в сторону сам сюрреалистический факт, что Северус Снейп кому-то что-то подарил добровольно, — подобные вещи не дарят. Их перебирают бессонными ночами, прячут подальше от чужих прилипчивых пальцев и любопытных глаз. — То есть это… — переспросил Римус хрипло, — принадлежало твоей матери? Северус поднял взгляд. — Да, — коротко кивнул он. — Я же сказал: принадлежало её семье. И в этот момент Римуса накрыло пониманием: нет. Нет, он не может. Он не может это принять. Не потому что подарок плохой. Наоборот — слишком хороший. Слишком настоящий, личный и… доверительный для Римуса Люпина. Того, кто только что с абсолютно спокойным лицом спрятал правду под язык, как контрабанду. Потому что испугался. Боялся потерять то, чего, возможно, и не имел. А теперь выясняется, что имел. Имеет. Наверное. Серебро. Вязь. С. Принц. Он этого не заслужил. Не сегодня. Может, вообще никогда. А если... если Северус потом пожалеет? Через неделю. Месяц. Будет лежать ночью без сна и думать: «Какой же я кретин. Отдал фамильную реликвию первому попавшемуся гриффиндорцу, который даже не смог честно признаться, что облажался». А если он сделал это из чувства вины за вчерашнее — за крик и «всё остальное»? Абсурд, конечно, — Снейп и угрызения совести вещи сложно совместимые. Но кто его знает. Кто вообще знает, что творится у Снейпа в голове, кроме, возможно, самого Снейпа — и то не факт. Римус отмер. Прошло, кажется, несколько секунд. Или минут. Или вечность. — Северус, я не могу… — Люпин, з… — слизеринец оборвал себя на полуслове и медленно выдохнул, явно собирая в кулак остатки самообладания. — Просто прими поздравление. Скажи «спасибо». И если ты сейчас начнёшь вываливать на меня свои «зачем» и «почему», предупреждаю сразу — я за себя не отвечаю. Римус невольно тихо усмехнулся — и снова уставился на медальон. «Зачем» и «почему» никуда не делись. Наоборот — расплодились. Закопошились в черепе, цеплялись друг за друга кривыми лапками. И самый навязчивый таракан вдруг продрался, растолкав остальных: Почему именно это? Утилитарное объяснение лежало на поверхности. У Северуса не было возможности разбрасываться деньгами на подарки. Ни наследства от доброго дядюшки Блэка, ни бездонного кошелька Поттеров. Да и когда бы он вообще успел что-то купить? Вчерашний вечер закончился эмоциональной бойней в пабе и… всем остальным. С утра явно было не до Хогсмида. Так что логика простая: вещь, лежавшая под рукой. Удобно. Бесплатно. Вот только… Римус подозревал, что слизеринец скорее добровольно вручит кому-нибудь собственную селезёнку, чем предмет, связанный с матерью. Значит — дело в другом. «Сохранить» Мысль застряла под рёбрами. Что-то сохранить. А сохраняют что-то… когда заранее чувствуют конец. Когда понимают: скоро останется только это — серебро, бумага, запах, фотография, пара фраз в памяти. Римус хорошо знал эту разновидность отчаяния. Половина его жизни держалась на привычке заранее прощаться со всем хорошим. А что он должен сохранить сейчас? Друзей? Беззаботную школьную юность? Северус достаточно изучил его гниющую рану? Возможно. Но вариант «сохрани воспоминания о дружках-дегенератах перед выпуском» выглядел настолько нелепо, что стоило нервно рассмеяться в лицо фантазии. Северус не стал бы вручать фамильный артефакт ради сентиментального альбома «Мародёры и их лучшие моменты». Скорее уж отравил всех четверых из принципа. Оставалось другое. Тот собирался уйти сам. Не прямо сейчас, быть может. Не сегодня. Но внутренне уже подвёл черту. И медальон был не просто подарком — подготовленным отходным путём. Вот. Возьми. Сохрани, что успеешь. Потому что больше ничего не будет. Слизеринец не рассматривал вариант, что это — чем бы «это» ни было — может сохраниться само. Что у них есть что-то, что не закончится через месяц, неделю, завтра. Что можно не запирать в серебряную коробочку. Это — зацементированный итог. И Римус держал его в руках. — И… — против воли соскользнуло с пересохшего горла, — «зачем»? То есть… ты сейчас добавишь, что я должен сохранить всё, что мне нужно, а потом держаться от тебя подальше? Потому что «это ничего не меняет»? У Северуса дрогнули ресницы — он поднял взгляд прямо. На миг Римус был уверен: тот сейчас снова отвернётся к окну, спрятавшись за привычным ледяным безразличием, но нет. Не отвернулся. Чёрные колодцы остановились на глазах напротив. И там и остались. Так, что Римус чувствовал себя выставленным напоказ под обжигающий столп света. Голым. Он пытался прочесть выражение слизеринца. Печаль? Борьба? Раздражение? Злость на самого себя за то, что не успел — или не решился — озвучить это первым? Удивление, что Римус вообще додумался? Чужое, сосредоточенное лицо оставалось неподвижным. Лишь кадык слабо дёрнулся. «Я же предупреждал», — почти услышал Римус. «Да, именно так. Десять баллов Гриффиндору за внезапные проблески интеллекта. А теперь проваливай». Но Северус молчал. А потом вдруг оттолкнулся от подоконника и шагнул вперёд. Ближе. Ещё ближе — Римус инстинктивно напрягся, едва не отступив на полшага. Не отступил. Ноги отказали. Слизеринец медленно, словно преодолевая сопротивление самого воздуха, поднял руку. Тонкие бледные пальцы мелькнули на периферии зрения. Римус невольно проследил за их движением — и память тут же закрутилась вихрем: Пальцы, сжимающие палочку в совятне — желающие прогнать. Пальцы, сомкнувшиеся на его предплечье — впервые, в договоре о неразглашении. Пальцы, втирающие холодную мазь в разбитое колено — неожиданно тёплые. Пальцы, упирающиеся ему в грудь — отталкивающие. Пальцы, сдавливающие горло — удерживающие. Пальцы, скользящие по рёбрам — изучающие. Пальцы, сжимающие возбуждённую плоть — дарующую свободу. Опасные. Непредсказуемые. Красивые. Ладонь легла ему на шею. Прохладная, с шершавыми подушечками. Он сглотнул — почувствовав, как кадык прошёл рядом с чужой рукой. Движение невесомо продолжилось: кончики дотронулись до кожи за ухом, и дыхание Римуса сорвалось в неровный, сиплый выдох. Ладонь медленно скользнула выше, обхватывая затылок. Большой палец замер у линии челюсти — где, как бешеный, заходился пульс. По телу, от плеч до копчика, прокатилась неуправляемая дрожь Римус перестал дышать. Северус смотрел на него всё так же прямо — и всё так же нечитаемо. Потянул на себя — без колебаний, словно наконец принял решение, но мягко, без злой поспешности, оставляя пространство для отказа. Давая выбор. Римус не хотел выбора. Он хотел только этого. И подался вперёд сам. Веки опустились. Губы встретились. В третий раз — и словно в первый. Не как на Астрономической башне — не сорвано и исступлённо, на грани самоубийственного полёта в пропасть. Не как в библиотеке — не жёстко и вдавленно. Не в наказание. Иначе. Мягче. Медленнее. Верхняя губа Северуса коснулась его нижней — сухая и чуть потрескавшаяся, с горьковатым привкусом и едва уловимым запахом… его запахом. Резких трав, сырости подземелий, старого пергамента, чернил — цельного ощущения, что Римус никогда не пытался разобрать по частям. Слизеринец замер так на секунду, позволяя почувствовать прикосновение целиком — тепло, шероховатость текстуры, каждую неровность. Потом едва заметно сместился, захватывая уже верхнюю губу — и обратно, словно решая, как лучше распробовать вкус. Дыхание смешалось — горячее с обеих сторон. Римус приоткрыл рот, скользнув языком по чужой нижней губе — обводя контур и задерживаясь в уголке, у тонкой трещинки. Северус сдавленно выдохнул, а пальцы на затылке тут же сжались крепче. И поцелуй изменился, углубляясь. Осторожность осыпалась, уступая место голоду. Не яростному и грубому — напротив. Жадному до мелочей. Впитывающему каждую молекулу чужого существа. Вдохи. Выдохи. Звуки. Запахи. Язык Северуса проник внутрь — сперва нерешительно, но всё настойчивее, раздвигая зубы и скользя по их краю, по щеке и нёбу. Вкус стал ярче и полнее: горьковато-солоноватый, терпко-сладкий, острый. Живой. Зубы царапнули чувствительную кожу изнутри — и Римус застонал прямо в поцелуй, не в силах удержать звук. Вторая рука Северуса вдруг легла ему на талию. Пальцы смяли мантию в кулак, подтягивая ближе — вплотную, так что между телами не осталось воздуха. Римус почувствовал ресницы на своей щеке — щекотно. Чужое бедро прижалось к его бедру, и жар от контакта медленно растёкся вниз по ноге. А затем он ожил. Мост. Мягко и обволакивающе прокатившись по кончикам нервов — маленькими, яркими искорками оплетая оголённый позвоночник изнутри. Не отдельно от поцелуя, а как его продолжение: чужие эмоции, казалось, просачивались сквозь губы, пальцы и горячий язык, растворяясь в движении, дыхании, собственном пульсе и ладони, невесомо давящей на затылок меж прядей. Глухая, ноющая осторожность. Жадность, но подёрнутая нежной вуалью, сжатая до размера игольного ушка. Глубокое, знакомое отчаяние, отдающееся в костях приглушённым ритмом. И облегчение — острое, болезненно яркое, почти невыразимое облегчение от того, что не оттолкнули. Что позволили. Ответили. Разобрать, контролировал ли Северус поток, было невозможно. Римус и не пытался. Он просто чувствовал — приоткрывая сознание навстречу, впуская его так же, как впустил чужой язык. Одна из рук поднялась сама. Скользнула по мантии слизеринца вверх. По воротнику. Пальцы зарылись в чёрные жёсткие волосы. Он слегка наклонил голову, меняя угол, делая поцелуй глубже, удобнее и правильнее. Собственный язык толкнулся навстречу, переплетаясь — уже без малейшей робкости — и из горла Северуса вырвался тихий, надломанный звук. То ли стон, то ли судорожный вдох, то ли проклятие, осевшее в лёгких. Жар волнами расходился по телу. Мышцы наливались сладкой тяжестью. Кровь оглушительно циркулирувала в висках и ниже, растекаясь палящим потоком под рёбрами и в паху. Римус ощутил у бедра нарастающее возбуждение слизеринца — сквозь ткань мантии и брюки — и по пояснице прошла неконтролируемая истома. Он вдруг вспомнил, что они стоят посреди перехода — без всяких стен, чуланов под рукой и заклинаний маскировки. Без единой возможности спрятаться. Из-за угла мог выплыть сам Филч. Дамблдор. Лили Эванс собственной персоной. Но страшно не было. Только острее. Во рту мелькнул привкус металла — кажется, он прикусил чужую губу, или Северус прикусил его, или они оба одновременно. Неважно. Ничего не имело значения. Где-то далеко, в другой вселенной, существовали коридоры, факультеты, гриффиндорская башня, Лили, Сириус, полнолуния, выпуск. Всё это ещё было — за стенами, этажами, дверьми. В реальном мире, который никуда не делся. Но здесь он — не имел власти. Лишь длинные, чудесные, восхитительные пальцы в его волосах. Только чужие, желанные губы — влажные и жадные — на его губах. Оплетающий, горячий язык. Только сердце, пытающееся проломить грудную клетку и выскочить наружу. Тепло, разливавшееся от груди густым сиропом — в паху, к бёдрам, коленям, до онемевших кончиков пальцев, до всех внутренних пустот и тёмных провалов, о существовании которых он раньше не подозревал. Тепло. «Ты счастлив, Римус?» Блядь. Да. Он счастлив. И не понимал теперь, знал ли вообще раньше, что это значит. Как он мог — без этого? Без этих губ, рук, этого горьковатого вкуса, языка и пульса? Всё, что было до — отступило далеко назад. Провалилось под воду. Рассыпалось трухой. Взлетело на воздух. Одного прикосновения, казалось, достаточно, чтобы заполнить каждую трещинку, язву и чёрную дыру, из которых он, кажется, и состоял. Как мало. До смешного мало. Как мало ему нужно, чтобы потеряться окончательно. Чтобы перестать быть Римусом Люпином — гриффиндорцем, оборотнем, хроническим лжецом, идиотом, недо-самоубийцей, ходячим экспонатом «как проебать всё, что можно проебать» — и стать просто телом, которое чувствует. Которому хорошо. Которое хочет — и не боится хотеть. Сколько вообще нужно человеку, чтобы забыть себя? Чтобы перестать пересчитывать рытвины внутри и просто позволить им быть заполненными — чужим дыханием, голодом и одиночеством, нестерпимо похожими на его собственные? Мост пульсировал на границе сознаний — мягко, глубоко и неразрывно. Ощущения другого резонировали на мембранах нервов, вплетались под кожу, смешивались с его так тесно, что различить, где заканчивался Северус и начинался он сам, становилось невозможно. Голод сплетался с голодом. Нежность — с нежностью. Отчаяние — с отчаянием. И робкий свет, продирающийся сквозь кровоточащие нити, терялся в категориях слов. Вопрос? Надежда? Обещание — или отсутствие оного? Болезненное желание, чтобы это не заканчивалось хотя бы прямо сейчас? И казалось — не заканчивалось. Когда Северус наконец отстранился, Римус не понял, сколько прошло времени. Секунды. Минуты. Полжизни? Воздух сдавленно вернулся в опалённые лёгкие. Губы горели, саднила прокушенная кожа. В голове стоял густой, раскалённый туман, не пропускающий ни одной мысли. Римус медленно разлепил веки, выныривая из мягкого плена. Ладонь скользнула по груди слизеринца. Северус был совсем рядом. Так близко. Смотрел прямо на него. Влажные припухшие губы, сбившееся дыхание, расширенные зрачки, бездонные колодцы, медленно возвращающиеся к норме. Большой палец всё ещё лежал у линии его челюсти — будто слизеринец не мог заставить себя отстраниться. Или не мог решить — хочет ли. Во второй ладони Римуса по-прежнему покоился медальон. Серебро успело нагреться сильнее от кожи, цепочка свисала меж ослабевших пальцев. Северус опустил взгляд. На миг прикрыл глаза и коротко провёл языком по губам. Затем снова вернулся к его лицу. И в голове прозвучал голос, едва ли напоминающий реальный звук. (С днём рождения, Римус) В сознании родилась целая свалка идиотских ответов: «То есть всё это — только в честь праздника?»; «Надо же, ты всё-таки помнишь моё имя»; «Ну вот, можешь же, когда хочешь». Всё это вспыхнуло и рухнуло за секунду — такое пустое, жалкое и ненужное, что он сам себе изумился. Дешёвые попытки разума не чувствовать слишком много, спрятавшись за иронией, не работали. Весь словарь был бесполезен. Всё, что можно было сказать, — уже сказано. Всё, что нельзя, — нельзя. Он выдохнул в связь едва различимое... (Спасибо) ...сам не понимая, за что. И лицо Северуса — он мог бы поклясться — на короткое мгновение изменилось до неузнаваемости. Смягчилось до невероятной… гладкости. Из него, казалось, выкипело всё, что тот обычно натягивал поверх: колючая настороженность, готовность обороняться и вымученная жёсткость. Римус никогда не видел его таким. Не думал, что выражение вообще способно существовать на лице слизеринца. Настолько невозможно открытое и настоящее, что моргни — и решишь, будто усталый мозг дорисовал лишнее. Что показалось. Чёрные ресницы дрогнули. Уголки влажных, тонких губ невесомо шевельнулись. А затем тот всё-таки медленно опустил руку. Пальцы соскользнули с затылка, задев мочку уха. Разгорячённую кожу оплёл прохладный воздух коридора. Слизеринец отступил на полшага. Римус невольно ждал привычного сценария: сейчас тот развернётся и уйдёт — быстро и отрывисто, чтобы притвориться, что ничего не произошло. Но Северус вдруг задержался. Негромко прокашлялся, явно давая себе несколько лишних секунд. — Кхм. А теперь, Люпин, иди поспи, — отрезал после с вернувшейся язвительностью, окинув его оценивающим взглядом. — Я серьёзно. На тебя смотреть больно. Римус невольно улыбнулся — по-настоящему. — Ну вообще-то я спал. Тот выразительно приподнял бровь. — Часа три, — признал Римус. — Но технически это ведь всё ещё считается сном. Уголок губ слизеринца дёрнулся лёгкой усмешке. И его взгляд опустился к медальону. — Разберёшься, как пользоваться? — указал он подбородком в его сторону. — Ничего сложного. Принцип почти как у Омута памяти: помещаешь воспоминание, а потом, когда открываешь… Северус нахмурился, раздражённо поведя плечом — явно злясь на собственную неспособность нормально объяснить. — В общем, что-то вроде ментального вдоха. Наверное. После твоих прогулок по мосту, думаю, проблем возникнуть не должно. Римус мягко кивнул. — Да. Думаю, справлюсь. Он снова провёл большим пальцем по выгравированным буквам. С. Принц — Спасибо ещё раз, — тихо добавил. — И… я рад, что у тебя не получилось поменять имя. Так даже лучше. Северус ничего не ответил, но в лице мелькнула спрятанная и быстро задавленная улыбка — не то насмешливая, не то смущённая. Взгляд задержался на медальоне и пальцах, запутавшихся в цепочке, что больше не принадлежала ему самому. — Ну, полагаю, — негромко добавил тот спустя пару секунд, — до встречи, Люпин. Коротко кивнул на прощанье — и всё-таки двинулся мимо. Чёрная мантия качнулась, задев бедро Римуса плотной тканью. Шаги — размеренные — разнеслись по пустому коридору и начали удаляться к повороту. Римус проводил его взглядом. Секунда. Вторая. Пятая. Десятая. И тень слизеринца скрылась за каменным выступом. Шаги стихли. Коридор снова заполнила тишина. Факелы потрескивали на стенах, за высокими окнами медленно догорал ясный мартовский вечер. Римус остался стоять у подоконника, ощущая под пальцами тонкие изгибы нагретого серебра. «Надеюсь, оно того стоило», — промелькнуло в сознании вновь. Да, Лили. Стоило. Каждая секунда.