Ты ещё любишь?

Границу пересекли на рассвете – сером, туманном, совсем как в то утро, когда они бежали. Хмелевская сидела на пассажирском сиденье, прямая, неподвижная, и смотрела на проплывающие за окном перелески и поля. Родина подступала медленно, неотвратимо, и с каждым километром внутри нее нарастало странное, почти забытое чувство. Она не могла дать ему имя. Это не была радость – радоваться она разучилась. Это не был страх – страх она отрезала от себя хирургически, еще в первую неделю после побега. Это было что-то иное. Предвкушение? Покой? Злость? Да. Пожалуй, злость. Холодная, выверенная злость, которая заменяла ей теперь и надежду, и веру, и любовь. Аниканово показалось из-за поворота внезапно. Утренний туман еще лежал в низине, и город проступал сквозь него постепенно – золотые купола церкви, серые крыши, полоса реки, труба шахты на горизонте. Сердце Алины пропустило удар. Всего один. Она сжала руки в кулаки и заставила себя дышать ровно. Из-за угла вынырнул особняк. Большой, красивый, с белыми колоннами у входа и огромными окнами, в которых отражалось хмурое утреннее небо. Родной. Он стоял на прежнем месте – величественный и неприступный, словно время было не властно над ним. Кованые ворота, ухоженный сад, гравиевая дорожка, ведущая к парадному входу... Все было в точности так, как она помнила. - Приехали, - тихо сказал Плахотнюк, сворачивая к воротам. - Приехали. Машина остановилась у крыльца. Хмелевская вышла и на мгновение замерла, впитывая запахи родного дома. Пахло мокрой листвой, влажной землей и розами из сада, которые она посадила лет пять назад и которые продолжали цвести, несмотря ни на что. Она медленно поднялась по ступеням крыльца. Провела ладонью по перилам – холодный камень, знакомый на ощупь. Остановилась перед массивной дубовой дверью. Отсюда, из-за двери, не доносилось ни звука – дом еще спал. - Я позвоню позже, - Плахотнюк тронул ее за плечо. - Иди. Они ждут. - Если они еще здесь, - тихо ответила она, и в голосе ее впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на страх. - Если Кирилл их не тронул. - Не тронул. Он не дурак. Он знает, что если тронет мальчика – я приду за ним лично, и никакие родственные связи меня не остановят. Хмелевская кивнула и достала ключ, три месяца пролежавший в потайном кармане сумки. Замок поддался бесшумно. Она вошла в дом. В прихожей было темно. Пахло деревом, кофе и чем-то еще – чем-то, что она могла бы назвать «запахом дома», если бы еще помнила, что означают эти слова. Из гостиной лился тусклый желтый свет, и в этом свете она увидела сына. Саша сидел в кресле у камина, уставившись на догорающие угли, но явно не видя их. Он осунулся, под глазами залегли темные круги – следы трех месяцев неизвестности, трех месяцев, когда он не знал, жива ли его мать, и не мог ничего сделать. Он поднял голову на звук открывающейся двери, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга. - Мама... Он встал – медленно, неуверенно, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему сделать резкое движение. А потом шагнул вперед и обнял ее. Крепко. Молча. Так, как обнимают только те, кто уже мысленно похоронил и не верит собственным глазам. - Ты жива, - выдохнул он куда-то в ее плечо. - Я не знал... Три месяца, мама. Три месяца ничего. Я думал, тебя уже нет. - Я знаю, - она погладила его по спине, и жест этот вышел механическим, почти чужим – она отвыкла от прикосновений. - Прости. Так было нужно. Хмелевский-младший отстранился, выжидающе заглядывая матери в глаза. Женщина тяжело вздохнула, понимая, что разговора не избежать. - Садись. Нужно поговорить. ... Они просидели в гостиной, пока солнце не показалось из-за горизонта и первые его лучи не ударили в панорамные окна. Алина – говорила, Александр – молча слушал. Она рассказала про несостоявшееся уголовное дело, про Кирилла и его угрозы, про их с Плахотнюком побег.. Умолчала лишь о том, кто стал причиной их неприятностей, а потом спас их ценой собственной жизни. Ее голос почти не дрожал, и она гордилась собой, как никогда. Хмелевская замолчала, и теперь они сидели в тишине, нарушаемой лишь пением птиц во дворе. Камин догорел, и может быть из-за этого в доме стало ощутимо холоднее. Александр долго молчал, перебирая пальцами край старого пледа. Тень от панорамного окна медленно ползла по ковру, стирая ночные страхи, но не принося облегчения. Информация, которую мать вылила на него за этот час, не укладывалась в голове. Его родной, привычный Аниканово оказался декорацией для криминальной драмы, в центре которой находилась его собственная семья. - Значит, Кирилл.. - он наконец поднял глаза; в них смешалось все сразу: тревога, гнев и бесконечная, накопившаяся за три месяца усталость. - Мой крестный брат. Мой друг. Открыл на вас охоту и преследуют вас, словно животных? - В его голове что-то сломалось, Саша, - тихо проговорила Хмелевская, устало откинувшись на спинку дивана. - Когда месть становится идеей фикс, человек перестает быть кем-то, кого ты хорошо знаешь – братом или другом. Он становится просто угрозой, - уголки ее губ дернулись в нервной усмешке. - По себе знаю. Александр резко поднялся и подошел к окну, всматриваясь в спящий залитый утренним светом двор. - И ты думаешь, что теперь все кончено? - он повернулся к ней, скрестив руки на груди. - Ты вернулась, Кирилл залег на дно... Что, если он вернется? Что, если он решит ударить по мне или по Егору? Хмелевская посмотрела на свои руки. Пальцы все еще мелко дрожали – как напоминание о том, как близко подобралась смертельная угроза. - Я не допущу этого, - твердо произнесла она, решительно вскидывая голову; голос больше не дрожал. Александр внимательно вглядывался в лицо матери. Он чувствовал, что она о чем-то недоговаривает. Но расспрашивать не стал. Ему было достаточно того, что мать сидит перед ним. Живая. - Ладно. Будь по-твоему, - выдохнул он. - Я рад, что ты вернулась. С лестницы послышался топот маленьких ног, и через секунду в гостиную вылетел Егор. Взлохмаченный, в пижаме с динозаврами, с диким, недоверчивым восторгом в распахнутых глазах. Он замер на мгновение в дверях, увидев бабушку, а потом с радостным криком бросился к ней через всю гостиную. - Алина! Он врезался в нее на полном ходу, обхватил руками за талию и замер, уткнувшись лицом в ее пальто. - Егор, милый мой. Женщина обняла его, сажая к себе на колени. Прижала мальчика к себе. Вдохнула запах его волос – детский шампунь, что-то сладкое, что-то невыносимо родное. И впервые за три месяца почувствовала, как лед внутри дает крошечную трещину. - Я так скучал по тебе! - проговорил Егор, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. - Ты больше не уедешь? - Не уеду, - она провела ладонью по его щеке. - Я дома. Слова прозвучали странно. Чуждо. Но Егор не заметил фальши. Он засмеялся, схватил ее за руку и потащил к лестнице – показывать новый конструктор, который они с дядей Сашей собирали в его комнате, рассказывать про школу, про друзей, про все то, что случилось за эти бесконечные три месяца. Александр наблюдал за ними с щемящей теплотой во взгляде. Впервые за три месяца он чувствовал себя дома. На верхней ступеньке появилась Наташа, – сонная, слегка растрепанная, в шелковой пижаме и пушистых тапочках. Хмелевская замерла на полпути. Она не ожидала. Не была готова. Все эти месяцы она представляла себе возвращение домой – и в ее мыслях в доме были только Саша и Егор. О Наташе она не думала. Вернее, думала – но где-то на периферии сознания, как о проблеме, которую придется решать когда-нибудь потом. И вот это «потом» наступило. Суворова стояла молча и смотрела на Алину так, словно увидела призрака. В ее глазах читалось все сразу: недоверие, настороженность, застарелая враждебность – и, пожалуй, тщательно скрываемый страх. Они не виделись три месяца. Три месяца назад они расстались врагами, и ни одна из них не питала иллюзий насчет того, что эта вражда куда-то исчезла. Хмелевская медленно выпрямилась. Егор все еще дергал ее за руку, но она уже не слышала его щебетания. Все ее внимание сосредоточилось на девушке, стоявшей на лестнице. Наташа. Здесь. В ее доме. Живет. С ее сыном. С ее внуком. В прежние времена она бы уже нашла, что сказать – колкое, уничтожающее, такое, от чего Наташа побледнела бы и сжалась. В прежние времена одна мысль о том, что эта женщина хозяйничает в ее особняке, привела бы ее в бешенство. Но сейчас... Сейчас внутри была только пустота. Глубокая, выжженная, безразличная. Боль от потери Радченко притупила все остальные чувства – и ненависть, и злость, и желание бороться с той, кого она считала недостойной ее сына. Словно кто-то выкрутил регулятор эмоций на ноль, оставив только холодный, расчетливый ум. - Здравствуй, Наташа, - сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. - Здравствуйте, Алина Сергеевна, - ответила девушка после короткой паузы; в голосе не было эмоций, только холод, только выжидание. Несколько секунд они стояли друг напротив друга – две женщины, которых разделяла пропасть. Хмелевская рассматривала ее почти отстраненно, словно экспонат в музее. Суворова почти не изменилась. Та же манера держать спину, тот же вызывающий блеск в глазах, та же складка у губ, говорившая об упрямстве. Она ждала атаки. Ждала, что женщина обрушится на нее с упреками, с претензиями, с требованием убираться вон. Но Хмелевская не стала атаковать. Она просто отвела взгляд – словно девушка была предметом мебели, не заслуживающим внимания, – и снова взяла Егора за руку. - Пойдем, милый, покажешь свой конструктор. Она поднялась по лестнице, обойдя Суворову. Та посторонилась машинально, и в этом движении было что-то почти комичное – настолько оно не вязалось с ее обычной воинственностью. Видимо, она ожидала чего угодно, только не этого. Не безразличия. Хмелевская шла за внуком, но мысли были где-то далеко. Она думала о том, что Наташа – мать Егора, о том, что, как бы это не выводило из себя, Саша ее любит. А значит, ее придется терпеть. По крайней мере, пока. У нее не было сил на эту войну. Не сейчас. Может быть, позже, когда она разберется с Кириллом. Когда вернет себе город. Когда боль от потери Радченко перестанет выжигать ее изнутри каждую ночь. Тогда она решит, что делать с Суворовой. А пока – пусть живет. *** День пролетел незаметно, – в разговорах с Сашей, в играх с Егором. Хмелевская позволила себе не думать о делах. Хотя бы на один день. Она прочитала сказку Егору, пожелала спокойной ночи Саше. Особняк плавно погрузился в темноту. Спать не хотелось. Она все еще боялась закрыть глаза, – сразу всплывал образ Радченко. Огонь в камине догорал. В гостиной стало ощутимо холоднее. Она плотнее закуталась в кардиган. Отложив книгу, она встала с дивана. Поднялась на второй этаж. И ее шаги звучали тверже, чем три месяца назад. Она сама этому удивилась. В нерешительности замерев у закрытой двери кабинета, она все же нажала на дверную ручку. Замок тихо щелкнул. Она переступила порог, боясь пройти дальше. Тяжесть, пропитавшая стены, навалилась на нее, вызывая почти физическое удушье. В кабинете все осталось по-прежнему, – за время ее отсутствия Саша так и не смог заставить себя работать здесь, – тот же стол, тот же портрет в позолоченной раме на стене, тот же пустой бокал из-под виски, который она так и не успела убрать в ночь отъезда. В ночь, когда все пошло прахом. Казалось, что время в этой комнате остановилось в тот вечер, когда она вышел отсюда и не вернулась. Пылинки лениво кружились в полосе закатного света, и в этой тишине собственное дыхание казалось ей кощунственно громким. Хмелевская заставила себя пройти к столу, стараясь не смотреть на разбросанные бумаги, которые Надя не осмелилась убрать. Ей нужно было доказать себе, что она сможет находиться здесь и не рассыпаться на осколки. Она провела ладонью по деревянному краю стола, стирая пыль. Взгляд невольно упал на неубранные документы. Билет. Господи. Снова. Она в два шага преодолела расстояние до окна и настежь распахнула створки. Холодный осенний воздух ворвался в комнату, и она вдохнула его полной грудью. Почти три месяца. Три месяца она не знала, что стало с Радченко. Плахотнюк говорил, что его нет в живых, но она не верила. Не могла поверить. Каждую ночь она просыпалась с мыслью о нем, с чувством, что он все еще где-то рядом. Что он жив. Что он вернется. Но он не возвращался. Она зажмурилась, и в висках застучала знакомая, пульсирующая боль. Она не знала, что делать с этой болью. Она не знала, как перестать ждать. Она не знала, как перестать любить. Слеза, горячая и горькая, скользнула по щеке, но Хмелевская упрямо смахнула ее тыльной стороной ладони. Слабость была роскошью, которую она не могла себе позволить. Опять. Ей нужно было возвращаться к прошлой себе. Ей нужно было снова стать неуязвимой. Стальной. Внушающей ужас.