Дефицит тепла

      Даже коты притихли — чувствуют кончиками усов, что происходит что-то не то. Мне всегда было неловко показывать свои рисунки кому-то, кроме Лерки, да и та дождалась этого только спустя полгода дружбы. А тут на мои корявые попытки запечатлеть чужую красоту смотрит никто иной, как этот самый чужой.              Пытаюсь прочитать его лицо — оно застыло в напряжении, и я не могу понять, что там: интерес, замешательство или желание поскорее захлопнуть альбом и сделать вид, что ничего не было. Брови чуть сведены, губы сомкнуты в тонкую линию, глаза бегают по страницам.              Наверное, мне стоит начать оправдываться. Но я боюсь, что любое слово сделает меня ещё большим дураком, чем я уже выгляжу. Да и что сказать? Извиниться? Признаться, что не только Лис ждал его всю эту неделю, а ещё и я? Каждый вечер выглядывал в окно, каждый раз вздрагивал от звонка, каждый раз разочаровывался, когда на пороге оказывался кто-то другой.       — Вы художник?              Голос выдёргивает меня из мыслей. Я поднимаю голову, и мне кажется, что на лице у меня написано всё сразу: и стыд, и страх, и надежда. Наверняка сейчас выгляжу как тот кот из Шрека, которого девчонки в школе по ИК-порту друг другу пересылали — глаза по пять копеек, даже воображаемый хвост поджат.       Мотаю головой и чувствую, как вместе со стыдом к горлу поднимается горечь.       — Не художник? — в его голосе прорезается удивление, и моё лицо вытягивается следом. Он снова переводит взгляд на рисунки и проводит пальцем по бумаге. — Даже если вы не зарабатываете этим, всё равно можете смело себя так называть.              Эти слова бьют под дых. Жар разливается по груди, поднимается к щекам, и в комнате становится душно, но я не могу сдвинуться с места, чтобы открыть окно. Меня придавило бетонной плитой. Из смущения. Из ничем не прикрытой растерянности. Из того, что он сейчас так спокойно сказал вслух то, о чём я запрещаю себе думать.              Петя резко закрывает альбом, от чего я вздрагиваю. Это вызывает цепную реакцию, и часть котов тоже дёргается, пробуждаясь ото сна и отвлекаясь от игрушек.              — Простите, — говорит Петя, глядя на обложку альбома. — Я не специально. Просто как увидел, так руки сами потянулись. Это в целом не моё дело, — вижу, как он нервно сглатывает по движению кадыка под бледной кожей. — Только удивлён, что вы решили нарисовать меня.              Я так и молчу. Потому что врать не хочется, а говорить правду — страшно. Но он ждёт. Смотрит на меня, и от его взгляда жар сменяется холодком, который бежит по спине, заставляя меня теряться ещё больше.              — Не подумайте ничего такого, — начинаю я тихо, пряча пальцы в рукава кофты. — Просто у вас очень запоминающаяся внешность. Я не собирался ничего у вас просить и уж тем более показывать, — опускаю взгляд, скрещиваю руки на груди. Чувствую себя обнажённым, хочется закрыться, стать невидимым, раствориться в воздухе. — Рисую людей редко, но… не смог устоять. Простите.              — Вам не за что извиняться, — спокойно отвечает он. — Это я должен быть польщён таким вниманием к своей серой внешности.              — Так в этой серости и красота! — вырывается у меня, и я снова поднимаю голову. — Люди незаслуженно выбрали этот цвет для описания чего-то тусклого и скучного. Вот у сестры до хомяка были две мыши, — руки сами собой расцепляются, и я сам с опозданием замечаю, как активно жестикулирую ими. — Одна была тёмно-серой, но с ярким носиком. А у второй пушок был светлее, а по краям мордочки — белёсые волоски. Вы можете даже посмотреть!              Срываюсь с места и за два широких шага оказываюсь перед ним. Организм от стресса решил выпустить всю накопившуюся энергию, и я как напуганный осьминог — ей-богу, сейчас чернилами его заляпаю. Забираю альбом из его рук, быстро листаю, нахожу ту самую страницу с мышами.              — Вот! — указываю пальцем на самый удачный рисунок, который я довёл до конца. — Я не смог нормально передать фактуру из-за проблем со штриховкой, но тут видно, как красиво окантовывается мордочка. Видите?              Меня осеняет запоздалое понимание: я несу полный бред. Остап за мной уже не поспевает — я убежал куда-то очень далеко и останавливаться не планирую. Как говорится, позориться, так до конца. Надеюсь, Лис меня простит, если этот парень, который так ему полюбился, больше никогда не придёт. Оставит на прощание пару резиновых шариков и исчезнет навсегда.              — А голуби? — спрашиваю я, листая дальше. — Вот на свадьбах выпускают белых, — поднимаю на него глаза, и он тоже переводит взгляд на меня. — Я возле ЗАГСа раньше жил, устал на них смотреть. Может, поэтому они меня и бесят. Но, — снова опускаюсь глазами в альбом, тычу пальцем в голубя, который распластался на целый разворот. — Именно серые — самые красивые. Вы никогда не замечали, как на этом цвете раскрывается перелив их перьев?              Выпаливаю это и выдыхаю. Плечи опускаются, а Петя, кажется, не дышит. Даже не хочу представлять, что он обо мне думает. Наверное, теперь он не только Лиса больше не навестит, но и меня обходить будет за три квартала.              — Ладно, — говорю я уже тише. — Тут ничего толком не видно. У меня из инструментов только простые карандаши, так что мой голубь самый неказистый и серый. Но вы же видели их на улицах, так что понимаете, о каком переливе я говорю.              — Если честно, — медленно говорит он, — я даже не задумывался об этом и не заглядывался на них.              Я поджимаю губы и наконец окончательно прихожу в себя. Вот так всегда — я порчу что-то, что даже не успело случиться. Удивительный талант. Закрываю альбом и, стараясь не смотреть на Петю, отхожу к сумке.              — Я бы хотел уметь видеть в чём-то таком посредственном красоту, — говорит он мне в спину, и я замираю над раскрытой сумкой. — Это же дар.              — Для кого-то дар, — говорю я, не узнавая собственный голос. Будто за меня говорит моя же боль, скопившаяся где-то под рёбрами за двадцать лет. — А для меня скорее проклятье.              Убираю альбом, застёгиваю сумку и выпрямляюсь. Так и стою к нему боком, потому что смотреть на него не могу. Не сейчас.       — Толку от этого дара, если я не могу нормально ничего изобразить? Если вечно кажусь странным, когда сижу на лавке и зарисовываю очередную трубу.              Смешок слетает с губ. Вспомнил тот день. Как Лерка стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на меня, потом на трубу, потом снова на меня. «Вень, — сказала она тогда с непередаваемой интонацией, — это просто ржавая труба. Ржа-ва-я. Тру-ба. В ней нет ничего красивого». Развернулась и ушла, махнув рукой. Оставила меня одного сидеть на лавке и пытаться передать хотя бы штрихами эту самую ржавчину, которая в моей голове переливалась оттенками охры, умбры и жжёной сиены. А для неё была просто коричневой грязью на металле.              — Да и с этого не заработаешь.              Это самый слабый аргумент для меня, но настолько значимый для всех вокруг, что он и стал финальным приговором. Я уже почти поверил, что просто не дорос до понимания денег. Что это юношеская глупость — рисовать вместо того, чтобы учиться считать чужие деньги. А за эту неделю и две встречи с Петей я лишь укрепился в этой мысли.              — Как минимум два человека так не думают, — говорит он, и я краем глаза замечаю, как он делает шаг в мою сторону. — Если бы не ваш кот на объявлении, я бы прошёл мимо, — в груди снова поднимается жар. — А по пути я видел, как один вандал содрал объявление со столба для сестры. Она кричала, что хочет вырезать вашего кота и вклеить в альбом с наклейками.              — Правда?              Я резко поворачиваюсь к нему. В моих глазах, наверное, читается надежда. Самая честная, самая глупая надежда, которую я так старательно закапывал последние годы, но сейчас мне хочется укутаться в неё, как в плед.       — Вы переоцениваете мою фантазию, если думаете, что я смог бы придумать эту ложь так быстро, — едва заметная улыбка, но даже эти дрогнувшие уголки губ становятся для меня руками, которыми он закутывает меня в этот самый плед. — Я плохо разбираюсь в людях, но почти уверен, что вы говорили мне правду, когда рассказывали о красоте голубей. А дальше говорили уже чужую правду, в которую сами не верите.              Хотелось бы мне сейчас переместиться во времени туда, где уже будут придуманы слова, которыми я мог бы описать то, что творится у меня внутри — от благодарности до смущения, от тревоги до тихого ужаса, причину которому я не могу нащупать ни в одной клетке тела. Петя, кажется, и не ждёт ответа — просто отходит к креслу и садится в него. Скорее даже опускается, как перо, будто боится потревожить даже воздух в комнате.              Цепляюсь взглядом за макушку Мурки. Для неё, как и для всех пушистых в этой комнате, тишина не такая неловкая, как для меня. Хотя я почти чувствую в ней что-то правильное и даже комфортное. Кажется, если сейчас я расскажу ему всё, что так долго плещется внутри — заливая огонь страсти к рисованию, — он выслушает. И даже не пожурит.              — Вы можете рисовать меня, если хотите практиковаться, — говорит Петя, и я снова замираю. Каждый диалог с ним превращается в игру «тише едешь — дальше будешь»: он говорит что-то, а я зависаю. Это уже смешно. — Буду приходить к Лису, а вы можете рисовать меня хоть всё это время.              — И вам не странно это? — делаю к нему короткий шаг, сам того не замечая, и вглядываюсь в его лицо. — Что я буду рисовать вас?              — А что в этом такого?              Я не нахожу ответа. Может, в этом правда нет ничего странного. Или Петя просто такой же странный, как и я.              — Мы с вами очень разные, — продолжает он, будто читая мои мысли, от чего я невольно усмехаюсь. — Вы видите красоту в том, что для других чуть ли не уродство. А я избегаю даже того, что считается прекрасным. Да и в целом живу в серости, — Петя улыбается, но в глазах уже нет того тепла, что мне виделось пару минут назад. — Не в той, что видите вы. В той, что вижу я.              — Хотите, чтобы я показал вам серость такой, какой вижу её я?              — Нет, мне не нужно этого. Я просто не хочу, чтобы через шесть лет вы превратились в меня, — он поджимает губы, отводит взгляд. Я замечаю, как его пальцы сжимаются на подлокотнике кресла. — На самом деле вы первый человек за последнее время, с кем я общаюсь по своей воле дольше нескольких минут, — он подпирает голову рукой. — Простите, если обидел вас своей реакцией на то, что вы читали то, к чему я отсылался.              Просто киваю вместо ответа. Мы встречаемся взглядами, и я снова тону в этой серости. Через несколько секунд Петя отводит глаза первым, и я наконец нахожу в себе силы дойти до окна.              Надо бы найти на рынке проигрыватель для приюта — каждый раз думаю об этом, когда становится слишком тихо. Каждый раз забываю, когда дохожу до дома. Открываю створку и впускаю в душную комнату свежий воздух. Закрываю глаза, подставляю лицо ветру.              Моё любимое время года — первая половина осени. Когда ещё не зябко, не мрачно, когда листья ещё не превратились в грязную кашу под ногами. Жаль, что это долго не длится. Скоро осень перевалит за свой экватор, и мне придётся прятать нос в шарф, а листва окончательно покроется городской грязью. И я снова буду смотреть в окно и ждать весны, хотя люблю осень больше.              Когда я отхожу от окна, замечаю, как рыжий принюхивается к вытянутой руке Пети, и замираю. Потому что этот момент — он как та картина Микеланджело. «Сотворение Адама». Только вместо руки Бога — светлый нос Лиса, касающийся бледной кожи. Смотрю на это и почему-то боюсь дышать.              Кот запрыгивает к нему на колени, делает пару кругов, приминает несуществующее одеяло и сворачивается рогаликом. Интересно, почему именно он ему так приглянулся? Тётя Рая всегда говорит, что животные чувствуют хороших людей. Значит, он и правда хороший человек?              — Так что вы думаете о моём предложении?              Голос Пети вновь выдёргивает меня из мыслей. Я моргаю, пытаясь понять, о чём это он. Предложение? Ах, да. Рисовать. Я теряюсь ещё больше, потому что внутри всё сжимается от одной мысли, что он серьёзно. Что он готов сидеть передо мной и позволять себя разглядывать.              — Я был бы рад, — честно отвечаю я. — Но только если вам это комфортно.              — Я бы не предложил то, что мне не нравится, — он поднимает на меня взгляд. — Не обещаю приходить каждый день, но хотя бы пару раз в неделю смогу. Нам и правда стоит обменяться телефонами. Ваша девушка права.              — Это просто подруга, — говорю я не особо внятно. Нас с Лерой постоянно сватают, я вроде привык, но сейчас мне почему-то особенно стыдно. — Мы с ней учимся вместе.              — Простите, просто предположил.              Он снова смотрит на Лиса. А я, не давая себе времени на раздумья, подхожу к сумке. Вырываю лист из альбома — тот, где нарисован Ветеран. Кот не очень удался, так что мне совсем не жалко отдать его на такое важное дело. Переворачиваю, на обратной стороне пишу свой номер. Рука чуть дрожит, но я стараюсь этого не замечать.              Подхожу к Пете, кладу листок на коробку рядом с его рукой.              — Я написал там свой номер, — поворачиваюсь к ним с Лисом, и они оба смотрят на меня. — Можете звонить заранее, если решите прийти. Альбом я ношу почти всегда, так что буду готов. Ну и… — заминаюсь, прячу руки за спину. — Ничего приносить, конечно, больше не нужно.              — Где вы учитесь, кстати?              Вопрос застаёт меня врасплох. Я хмурюсь, пытаясь понять, к чему он клонит.              — Экономический.              — Заметно, — смешок слетает с его губ, а я наклоняю голову в непонимании. — Всё пытаетесь свести к рыночным отношениям.              Звучит почти обидно, хотя он прав. Только вот это не из-за учёбы. Это из-за семьи, которая, пережив тяжёлые годы, привыкла искать выгоду во всём. Оставалась, правда, порядочной, поэтому каждый член семьи считал своим долгом напомнить мне: человек по своей натуре эгоистичен, а за услугу надо платить услугой.              Так и стою молча, рассматривая котов на разных поверхностях комнаты. Петя спокойно гладит Лиса, который тихо мурчит, отогреваясь на его коленях. Кажется, в этой комнате сейчас комфортно всем. Даже Печорин лежит крайне вальяжно, хоть и машет хвостом как маятником. Я опускаюсь на пуфик, прислоняюсь к стене, смотрю на фонарь за окном. Хочется, чтобы это длилось вечно. Чтобы была эта тишина, прерываемая только мурчанием, середина осени и лёгкая надежда на то, что всё будет хорошо.              — К сожалению, мне пора.              Увы, ничего вечного кроме искусства, кажется, в этом мире нет. Но это «к сожалению» даёт надежду на то, что Пете тоже хочется чаще сидеть в этом обшарпанном кресле, а потом отряхиваться от рыжей шерсти. Надо бы вычесать котов на днях, а то устроили массовую линьку.              — Скорее всего смогу прийти в среду, — продолжает Петя, аккуратно спуская с ног Лиса. — У меня работа непредсказуемая, так что любой день может преподнести сюрприз. Но обещаю, что позвоню, — он встаёт, и Лис провожает его взглядом. — Разве что придётся прерывать наши сеансы на перекуры. У меня есть эта дурацкая привычка.              А я ведь хотел нарисовать его с сигаретой, зажатой между пальцев. Но сказать об этом сейчас не смогу. Лера нашла нужное слово за меня — это слишком интимно. Руки вообще самая интимная часть тела, я почему-то в этом уверен.              Я никогда ни с кем не держался за руки. Интересно, что чувствуешь в тот момент, когда переплетаешь пальцы с тем, кто тебе дорог? Сердце заходится? Щёки горят?              — Вен… — начинает он, но запинается. Я вздрагиваю и смотрю на него, наверное, слишком испуганно. На его лице — смятение не меньше, чем у меня. — Простите, а как мне вас называть? Полным именем?              — Лучше просто Веня, — я слабо улыбаюсь. — Да и можно на «ты». Я ж всего лишь двадцатилетний парень, а не профессор какой-нибудь.              — Хорошо, давай на «ты», — он отвечает с такой же слабой улыбкой. — А то уж слишком формально. Подумаешь ещё, что разница в шесть лет слишком большая и я какой-то взрослый.              — Вообще-то вы… ты сам так думаешь, — смешок слетает с моих губ. — В прошлую встречу сказал, что в моём возрасте можно творить глупости, хотя тебе самому лишь двадцать шесть.              — Всё зависит от того, как прожить эти шесть лет, — он отворачивается к коробке и аккуратно поднимает листок с номером. — Именно поэтому я не хочу, чтобы ты проделал тот же маршрут, что и я.              — Такой же вряд ли кто-то пройдёт, — пожимаю плечами, стараясь звучать непринуждённо, хотя внутри всё сжимается от его слов. — Все живут свою жизнь. Я только знаю, что каждый ошибается, но это нормально.              — Твоя правда, — он поворачивается с улыбкой на лице.              Аккуратно держит лист, даже не сгибая его. Мы на секунду снова встречаемся взглядом, и он направляется к двери, перешагивая котов с игрушками. Быстро встаю следом. Почему-то сил почти нет. Решаю уйти сегодня пораньше, хотя обычно сижу до последнего, пока тётя не начинает звонить. Закрываю окно, на прощание глажу пару мохнатых лбов, подхватываю сумку и выхожу, выключив свет.              Внизу Петя уже стоит у прилавка, разглядывая мой рисунок. У меня в голове даже была мысль дать ему рисунок его рук, но я одёрнул себя — то ли не хотел стыдиться, то ли хотел оставить его себе.              Выхожу с его пальто и своей курткой. Он быстро одевается, пока я вожусь со своим шарфом. Всё жду, поглядывая украдкой на него, когда он сомнёт мой рисунок и закинет его в карман, но он так и держит его в руке. Он ведь без сумки пришёл. Так и пойдёт с моей криво оторванной страницей по улице?              — Можете идти, если что, — говорю я, выкладывая ключ на прилавок. — Оставьте просто ключ в замке. Я тоже сейчас пойду домой. Надо свет выключить и осмотреться, а то тётя вечно что-то забывает, а потом ворчит до ночи.              — Я тебя напрягаю? — он поднимает на меня взгляд. — Ты снова обратился ко мне на «вы».              — Да потому что ты мне кажешься взрослым!              Я говорю это резче, чем планировал. Раздражение, которое прорывается наружу, на самом деле направлено на себя — я устал чувствовать себя маленьким, глупым и нелепым. Но по лицу Пети вижу, что он принимает это на свой счёт.              — Прости, — выдыхаю, стараясь сбавить тон. — У меня порой крыша едет. Я вроде спокойный, но иногда взрываюсь. Ты всего два раза со мной общался, а та подруга, что ты видел, уже не один монолог о красоте лужи выслушала. И такие выкрики…              Он ещё пару секунд смотрит на меня тем же удивлённым лицом, а потом резко начинает смеяться. Тихо, прикрывая рот моим рисунком. И снова работает правило сообщающихся сосудов, но немного криво, потому что теперь удивляюсь я. Знаю его всего ничего. Да вообще не знаю, но ощущение, что этот смех какой-то редкий и несвойственный ему, не покидает меня. Петя же в первый день даже улыбнуться нормально не мог. Может, сегодня день получше выдался?              — Ты и правда очень похож на меня в двадцать, — говорит он, убирая лист от лица. Смотрит на него с теплотой, и по моему телу снова разливается жар. — Я плохой собеседник, но хороший слушатель, — его взгляд находит мой, и я чувствую, как сгораю заживо. — Так что говори спокойно. Мне правда интересно.              Эти слова кажутся такими важными, но я чувствую, что он вечно проводит между нами черту своим упоминанием о том, что он был таким же. Что он уже там, в точке «Б», а я ещё где-то далеко топчусь у точки «А».              — Ладно.              По мне, наверное, видно, как я смущён, но прятаться некуда. Если я сейчас, не выходя из магазина, начну кутаться в шарф, то окончательно закреплю за собой звание главного кукули этого района. Петя так и стоит у прилавка, разглядывает игрушки. Я же делаю вид, что проверяю порядок, но взгляд настолько расфокусирован, что я, кажется, не заметил бы сейчас даже бомбу на столе. Остаётся надеяться, что тётя ничего не забыла, а то ворчания мне сегодня не пережить.              Заканчиваю изображать бурную деятельность, достаю ключ и направляюсь к выходу. Петя отлепляется от прилавка и идёт за мной — бесшумно, как кот. Открываю дверь, выпускаю его наружу, ещё раз для приличия окидываю магазин взглядом, выключаю свет и выхожу следом.              — Ты же точно не против стать немного пассивным курильщиком, пока тебе не надоест меня рисовать?              Поворачиваюсь, не вынимая ключ из двери, и застываю. Он стоит с пачкой сигарет в руках. Я смотрю на неё так, будто впервые вижу Яву.              — Могу стараться поменьше курить, когда прихожу в магазин, — продолжает он, видимо, неправильно истолковав моё лицо. — Совсем бросить не смогу, уж извини.              — Мне нравится запах табака, — говорю я и наконец вынимаю ключ из скважины. — Хотя в Яве, по мнению моего отца, табака нет.              — Соглашусь, — он открывает пачку, его пальцы ловко подцепляют сигарету. — Зато бюджетно, а убивает не хуже Данхилла. Подержи, пожалуйста.              Петя протягивает мне листок и достаёт сигарету из пачки, когда я забираю его. Сам теперь боюсь даже того, что его может помять ветер, настолько осторожно он с ним обращается.              Петя зажимает сигарету губами. Они смыкаются вокруг фильтра, шрам на верхней губе чуть натягивается. Он щёлкает зажигалкой, и огонь на секунду освещает его лицо снизу. Тени под глазами становятся глубже, а сами глаза на мгновение вспыхивают тёплым жёлтым светом. Потом пламя гаснет, и он выдыхает дым в холодный воздух.              Понимаю, что мне надо идти домой. Потому что стоять и смотреть на него — это уже перебор. Но Петя, кажется, непробиваемый. Я с первой нашей встречи не перестаю нести чушь, а ему это, кажется, даже нравится. Так и стоим — он курит, а я пытаюсь спрятаться в шарф, хотя на улице не так уж холодно.              — Спасибо за компанию, — говорит он после затяжки, и дым снова вырывается из его губ. — Я позвоню в среду.              Киваю и получаю такой же кивок в ответ. Он забирает лист с номером и скрывается под тем же светом фонарей, что и в прошлый раз. А я смотрю ему вслед, пока его силуэт не становится просто тенью среди других теней.              ***              Jek@brat: скорабуду              А я вот опаздываю. Автобус забит так, что при попытке набрать хоть что-то в ответ я полечу на пол на очередном повороте. Хотя скорее мы тут все повалимся, как домино, прямо на водителя — тот, судя по всему, мечтал стать гонщиком, оттого вдавливает педаль в пол.              Хотел уйти с последней пары, но так увлёкся мыслями о вчерашнем вечере, что не заметил, как ноги на автомате принесли меня в следующую аудиторию, а не на остановку. Ещё и Лерка теперь приседает на уши: весь день спрашивала про Петю. Пришла к выводу, что мы оба странные, и я согласился. Вроде очень разные, но в этом мы, кажется, и правда схожи. Две параллельные прямые, которые каким-то чудом пересеклись в кошачьем приюте.              Под громкое требование кондуктора передавать за проезд вылетаю на нужной остановке. Ненавижу опаздывать, поэтому даже не могу толком насладиться подарком Леры. Вчера забыл про плеер — шёл до дома, пиная листья и прокручивая в голове каждое слово Пети. Сегодня с утра проспал, в универ забежал в последнюю секунду — тоже было не до музыки. У Вадика пока что отпуск. После круглосуточной работы без выходных в руках моей любимой подруги он заслужил покой.              Вижу знакомую широкую спину в потёртой кожанке у входа в магазин. Наша переписка в аське была очень содержательной: я теперь знаю, что парня с мишкой зовут Женя, а ещё я зачем-то ему очень нужен. Зачем — загадка. Мои вопросы он игнорировал с той же лёгкостью, с какой игнорирует знаки препинания и даже пробелы.              — О, братан! — он замечает меня и сразу двигается навстречу. Крикнул это так громко, что бабуля поблизости вздрогнула и чуть не выронила авоську. Теперь на Жене, скорее всего, порча. — А я вчера чёт зашёл, а тебя нету. Хорошо хоть аську свою выучил, накалякал по бырику.              — Да, мне передали, — зачем-то подтверждаю я. — Как прошло свидание?              — Туфта полная, — отвечает Женя со слишком уж довольной улыбкой. — Но ничё, я ещё молодой, так что не парюсь. Да и я чёт пораскинул мозгами. А чё мне припёрло-то с девками возиться? — он толкает меня локтем в бок, а я смотрю на него с явным непониманием. — Ну, в плане, будет мне мозг пилить, запретит с пацанами тусить, пиво пить.              — И правда.              — Потеря потерь! — кричит он крайне воодушевлённо. Я хлопаю глазами, и он резко переводит на меня разочарованный взгляд. — Ты чё, телик не смотришь?              — Смотрю с тётей порой. Знаю каждую серию «Не родись красивой», — жму плечами, а на лице Жени всё больше разочарования. Мне почти стыдно. — А что?              — Так потеря потерь! — снова повторяет он, ещё громче. Не получив реакции во второй раз, хмурится. — Ты чё, это ж вообще пушка. Мне та девчонка, кстати, сказала, что я на Кузю из «Универа» похож. Сериал новый! Я подумал, что это комплимент, но походу это было оскорбление.              — Не смотрел, — стыдливо признаюсь, будто не знать очередной сериал — преступление. — А что, персонаж крутой?              — Да вообще зачётный поц, — отвечает с какой-то гордостью Женя. — А эта, блин, хотела меня оскорбить таким сравнением. А я чё, аскорбинка, чтобы оскорбляться? — он сплёвывает на асфальт, а я не сдерживаю смешок. — Самой-то до Аллочки как до Китая, даже рядом не стоит. Вот перед Аллочкой я бы не устоял…              Взгляд Жени устремляется к пасмурному небу. Судя по мечтательной интонации, Аллочка там — явно первая красотка. Я тоже смотрю на небо, но, в отличие от моего товарища, думаю лишь о том, через сколько польёт дождь.              — Я чё хотел-то, — закончив с мечтаниями, Женя возвращается ко мне. — Ты парниша хороший, я решил тебя на тусовку позвать. Всё ж помог мне, хоть и обосраться только вышло.              — Никогда не был так рад стать чьим-то слабительным, — не отрываясь от неба, медленно отвечаю я. Женя издаёт смешок, и я дёргаюсь от неожиданности. Перевожу на него взгляд. — Ну, был рад помочь, хоть рандеву и не удалось.              — Короче, на этих выхах у моего кореша хата свободна, мы решили замутить тусу века. Чё думаешь? — он снова толкает меня в бок, и я морщусь. — Можешь даже с собой кого-нибудь притащить. Видок у тебя такой, будто даже девушка есть.              — Какой такой?              — Затраханный, но в плохом смысле.              Наверное, мне стоит оскорбиться или хотя бы что-то уточнить, но из груди вырывается искренний смех. Этот диалог всё чудесатее и чудесатее, а я всё больше похожу на Шляпника. Лишь бы Мурка не начала улыбаться, а то вместо тусовки я поеду на Нагорную. Прямиком в дурку.              Стоп, тусовка?              — Я такой себе тусовщик, — с тоской в голосе сообщаю я, ожидая снова увидеть разочарование на его лице. Но Женя лишь улыбается и хлопает меня по плечу.              — Ничё, друг, немного Зелёнки — и ты уже синенький и весёлый, — он криво подмигивает мне. — А если повезёт, мы ещё и до самогона его пахана доберёмся. А там уже только надеяться, что мы после него куда-то ваще доберёмся.              — Ладно, — выдыхаю я немного обречённо. — Только дай свой телефон. Мне легче созваниваться.              Женя диктует свой номер. Когда я забиваю его имя в контакты, он недовольно морщится и вырывает мобильный у меня из рук. Теперь у меня в контактах есть Жека. Видимо, не у одного меня какие-то проблемы, связанные с именем.              — Чё, в магазине помощь нужна? — спрашивает он, указывая через плечо на здание за спиной. — У меня сегодня откисон, могу подсобить.              Оглядываю магазин и понимаю, что сегодня мне туда почему-то не хочется. Может, это грусть — я ведь не поймаю того же настроения, что и вчера, когда сидел на пуфике и чувствовал себя беззаботно счастливым. А может, просто устал. Даже этот диалог с Женей — при всей его лёгкости — забрал из меня существенную часть сил, припасённых на день. Но есть кое-что, что мне хочется сделать до возвращения домой.              — Да нет, сегодня не пойду туда, наверное, — достаю из кармана пару помятых купюр, смотрю на них с тоской. — В магазин зайду и домой.              — А чё за магазин? — воодушевляется Женя ещё сильнее. — Или просто продуктовый?              — Тебе настолько скучно? — поднимаю на него глаза, и он кивает без малейшего промедления. — Да хотел мимо рынка пройти, в ларёк с дисками заглянуть. Вчера подруга плеер подарила, — хлопаю ладонью по сумке. — Дисков тоже принесла, но хочу что-то своё купить.              — О, погнали!              Жене не нужно моё согласие. Он сразу разворачивается и идёт в сторону рынка широкими шагами, даже не оглядываясь. Мне остаётся только рвануть за ним, пытаясь поспеть за его скоростью. Проходим мимо горки на детской площадке — на бортике, облупившемся от времени, красуется наклейка со Смешариками. А мы ведь с Женей вылитые Крош с Ёжиком — и по характерам, и по внешности. У него передние зубы немного торчат вперёд, а у меня от ветра кудри напоминают иголки. Только очков не хватает.              Рынок встречает нас привычным шумом: гул голосов, выкрики продавцов, запах специй и табака, смешанный с ароматом шаурмы. Мы проходим мимо отделов с одеждой, мясом, косметикой, фруктами — Женя всё больше воодушевляется, вертит головой. У ларька с шаурмой он замирает на пару секунд, с какой-то грустью вздыхает и идёт дальше. Я его понимаю, сам всегда на мели.              Когда мы заходим в нужный ларёк, я сразу теряюсь. Стеллажи от пола до потолка забиты CD и DVD в потёртых коробках — настоящий лабиринт из музыки и фильмов. Продавец — мужик лет сорока в растянутом свитере — поднимает голову от журнала и лениво кивает. Женя тут же вступает с ним в диалог, будто они сто лет знакомы. Спрашивает про какой-то фильм с таким энтузиазмом, что продавец аж оживает и начинает рыться под прилавком. А я пробираюсь вдоль стены, вглядываясь в диски.              Здесь всё вперемешку: русский рок, попса, западные хиты, сборники «Танцевальный рай 2008» и «Лучшие баллады осени». Никакой системы, но в этом хаосе есть своё очарование.              Я не знаю, что ищу. Просто скольжу взглядом по полкам и вдруг цепляюсь за одну из коробок. Fleur. Где-то я это уже слышал. Ах да, Лерка. Она как-то упомянула их в разговоре — сказала, что тексты красивые и меланхоличные. Решила, что это идеальное попадание в мои вкусы и наказала мне послушать. Я тогда отмахнулся, но название отложилось в памяти.              Беру коробку в руки. «Эйфория». Поворачиваю — на обратной стороне список треков. Пробегаюсь глазами и замираю, когда вижу среди названий «Тёплые коты». Не знаю содержание песни, но по названию мне она определённо подходит.              — Чё, нашёл? — Женя внезапно оказывается рядом, смотрит на диск. — Флёр? Не слышал. Иностранцы, что ли?              — Мне подруга про них говорила, — отвечаю я, не отрывая взгляда от строчки. — А тут песня… В общем, я её искал, кажется.              Женя хмыкает и орёт через весь ларёк:              — Слышь, командир! Пробей ему этих «Флёр»! И мне заодно ту штуку, что я тебе показывал.       Он выхватывает диск у меня из рук и сразу идёт к прилавку. Я даже не успеваю возразить — только моргаю, глядя, как Женя выуживает из кармана мятую купюру, как продавец лениво пробивает оба диска и протягивает сдачу. Женя сгребает коробки со стойки, одну протягивает мне.              — Держи, братан.              — Подожди, — я смотрю то на диск, то на него. — Ты зачем? Я же сам могу.              — А я чё, не могу, что ли? — он пожимает плечами, в его голосе нотка возмущения. — Ты мне помог, я тебе помог. Всё по-честному.              — Но это же другое. Там просто жвачка была за копейки.              — Да какая разница-то? — Женя пихает диск мне в руки и первый выходит из ларька. На улице он останавливается, поворачивается ко мне. — Сочтёмся, не трясись. Тебе ещё куда-то надо?              — Спасибо, — запоздало говорю, улыбаясь. — Нет, я домой.              — Ну тогда давай, братан, созвонимся!              Не дожидаясь ответа, он бьёт себя кулаком в грудь, салютует и резко разворачивается. Я смотрю ему вслед, пока его фигура не исчезает в рыночной толпе, и думаю, что он похож на летний жаркий день. Даже пасмурный октябрь рядом с ним становится чуть солнечнее. Если Петя — зимняя ночь с синевой под глазами, то у Жени вместо кругов — веснушки. Я успел их заметить. И морщинки в уголках глаз, когда он улыбается, в его-то возрасте. Хотя, наверное, это не от возраста, а от того, что он улыбается чаще, чем хмурится. Редкое явление. Возможно, мне стоит этому у него поучиться.