Дефицит тепла

      Путь обратно домой в той же тишине ощущается совсем по-другому, хотя я держусь так же позади Пети. То и дело смотрю на его спину и чувствую непривычное спокойствие. Хотя где-то внутри всё ещё сидит беспочвенная тревога из-за моей не веры в собственное счастье.              Лишь на подходе к подъезду, у этой тревоги появляется земля под ногами. Судя по тому, как пустеют улицы — ни прохожих, ни знакомых соседок на лавке, — время давно перевалило за десять. А я, как и сказал Петя на крыше, убежал за ним без единого объяснения, оставив тётю в неловкой сцене, свидетелем которой она стала.              Эта мысль ударяет по голове, которая за последний час успела окутаться туманом радости, так резко, что я застываю посреди дороги. Петя замечает мою остановку через пару шагов — наверное, следил за тенями на тротуаре, которые мы отбрасывали. Оборачивается с волнением на лице.              — Что такое?              — Может, к тебе пойдём?              Лицо Пети очень медленно окрашивается искренним удивлением, а до меня вдруг доходит, что я ляпнул первое, что пришло на ум. И теперь это «первое» звучит совсем не так, как мне бы хотелось. Сознаваться в трусости после бравады на крыше — ещё хуже, чем оставить своё предложение без объяснений.              — Боишься, что тётя встретит тебя с метлой и выгонит с позором? — Петя сдерживает смешок, но я замечаю, как дёргаются уголки его губ, которые он быстро прячет за ладонью. — Или ты…              — Первое, — выпаливаю, пока не сгорел со стыда окончательно. — Кажется, я не такой смелый, как считал час назад. Но что-нибудь придумаю, если она спросит про произошедшее.              — Я верю в тебя, — Петя улыбается, но я не могу ответить тем же, хотя в груди теплеет. — В какую сторону выходят окна твоей комнаты?              — Что? — кажется, сегодня я олицетворяю само непонимание. — Сюда, во двор.              — Тогда я подожду, пока ты не покажешь, что всё нормально, — он поворачивается к дому, поднимает голову. — Если вдруг решат выгнать — заберу тебя к себе. Или подхвачу, если тётя выкинет тебя в окно, — он поворачивается ко мне с той же улыбкой. — Так тебе будет спокойнее?              — Не надо, — от смущения отталкиваю его в сторону от дома. — Иди домой, меня никуда не выкинут. Тётя уже точно спит, у неё режим. Каждое утро подъём в половину седьмого и к восьми уже как штык в магазине.              — Хорошо, хорошо, — Петя поднимает руки, и я перестаю его толкать, нервно выдыхая. Не успеваю успокоиться, как он с прищуром смотрит на меня. — Так её не было дома тогда, когда я звал тебя к себе после смены?              Если он хотел, чтобы я почувствовал себя на улице неуютнее, чем дома, и пошёл к себе — у него отлично получается. Кажется, я готов подняться в квартиру, даже если там будут родители или мой декан с хвостовками по зачётам, которые мне светят с учётом просевшей на фоне влюблённости успеваемости.              — Я пошёл. Спокойной ночи.              Разворачиваюсь, пытаясь скрыть смущение, которое так и не сошло с лица, намертво приклеившись к щекам. Петя перехватывает меня за руку, и я покорно останавливаюсь, но не поворачиваюсь. Я даже не уверен, считаемся ли мы теперь парой. А если считаемся — я понятия не имею, как себя вести. Обнять? Поцеловать? А если кто-то увидит? Пока в моей голове бьётся рой вопросов, Петя оказывается передо мной. Медленно наклоняется, и я отшатываюсь.              — Я просто хочу забрать шарф, — говорит он, не сдержав смеха. — Мне ещё домой идти. Ты что, боишься меня?              — Я просто… — запинаюсь на полуслове. Вопросы, которые роились в голове, куда-то исчезли, оставив вместо себя пустоту. Вечная моя проблема в последнее время. Собираюсь, снимаю шарф, протягиваю его Пете и выпаливаю: — Я не знаю, как себя с тобой вести. У меня никогда не было… такого. Боюсь сделать что-то не так. Или наоборот — не сделать того, что нужно.              — Избавь себя от этих терзаний, Веня, — он забирает шарф, накидывает на шею. — Веди себя так, как тебе комфортно. Это я сегодня отчебучил по всем фронтам — сбежал, а потом без спроса тебя поцеловал.              — Ладно, — улыбаюсь, и мне самому смешно с себя. — Тогда спокойной ночи.              — Спокойной ночи.              Он отходит на шаг, и я быстро просачиваюсь в подъезд. Благодарю себя за то, что не выложил ключи из кармана куртки — иначе пришлось бы реально ночевать у Пети, а думать об этом я пока не готов. Не то чтобы я не думал об этой стороне вопроса. Теперь мои отговорки насчёт той реакции на его рубашку больше не работают. Я прекрасно понимаю, что испытал тогда, — и это был совсем не творческий интерес. И не просто эстетический восторг.              Когда я смотрел на одноклассников, которые к десятому классу интересовались девочками больше учёбы, я думал, что просто слишком увяз в творчестве и борьбе с родителями. Оказалось, я смотрел не на ту часть населения. От этой мысли становится не по себе: одно дело — признать влюблённость в Петю, и совсем другое — признать свою ориентацию. Будто для меня Петя в первую очередь просто человек, который врезался мне в душу, а всё остальное — неважно.              Значит, не стоит об этом задумываться. Первая здравая мысль за сегодня. после идеи догнать Петю и вцепиться в него с расспросами.              Аккуратно поворачиваю ключ в замке и открываю дверь. На второй замок дверь не закрыта, значит, тётя помнила про моё существование и не собиралась оставлять меня на улице. Почти беззвучно снимаю верхнюю одежду, захожу в комнату и наконец выдыхаю.              В голову приходит шальная мысль. Я подхожу к окну, не включая свет. Смотрю вниз — и вижу, что Петя всё ещё стоит у подъезда. Не знаю, радоваться мне или пугаться. Быстро включаю свет, возвращаюсь к окну и показываю палец вверх. Только после того, как Петя замечает меня, он разворачивается и уходит, а я провожаю его взглядом.              Может, мне и правда не страшны родители или проблемы, если он будет рядом.       

      ***

             Страшным оказывается гнев Лерки. Она потеряла меня после моего «свидания» с Петей, и теперь я пожинаю плоды. Я был готов к её недовольству, когда утром включил телефон и увидел от неё смс-ку — она редко переходит к словесным оскорблениям там, предпочитая ВК или Аську. Потом её не задобрила даже жвачка с переводной татуировкой, которую я купил по пути на пару. А когда мне отказали в игре в крестики-нолики на скучнейшей потоковой лекции, я почти достиг пика отчаяния.              На выходе из университета я понял, что готов опуститься до самого низкого уровня.              — Копейка по тебе соскучилась, — говорю, толкая Лерку в бок. — Ты почти её не навещаешь.              — Ой, ну конечно! Она, в отличие от тебя, про меня помнит и не оставляет в неведении на два дня! — мне в ответ прилетает толчок в бок, несоизмеримый по силе с моим. Я аж отлетаю на шаг. — Вот тебе же хуже. Я ничего больше про твоего Петю знать не хочу и слушать не буду. Мне оно надо, что ли? Мне оно не надо!              Лерка шагает в сторону приюта, продолжая сетовать уже не на меня, а на зачёты, которые нависли над нами, и я улыбаюсь ей в спину. Даже приближающаяся сессия не может стереть довольное выражение с моего лица. Потому что я понимаю, что своей обидой Лерка сделала хуже себе. Она будто начала смотреть посредственную мелодраму и забросила её ровно перед тем, как у героев всё наладилось. В её вселенной Катя Пушкарёва так и не поменяла очки и не сделала кудри более модными. Хотя я, в отличие от своей подруги по кудрям, ни за что не выбрал бы Андрея Жданова — никогда не понимал, почему он так нравится маме и тёте.              Мы заходим в магазин, успев основательно продрогнуть. Кажется, пора завершать наш сезон пеших прогулок — зима на носу, а у Лерки из не дырявых и тёплых элементов одежды всего пара вещей. И те она просто ещё не успела надеть и продырявить.              — О, Лера! — тётя отрывается от журнала, игнорируя меня за спиной подруги. — Как у тебя дела? Может, хоть ты мне расскажешь, чего с моим племяшом творится? — взгляд переводится на меня, и я поспешно ныряю в подсобку.              — А что с ним не так? — Лерка заходит следом, вешает куртку поверх моей. Смотрит на меня с недовольством. Чувствую, я получу за её же желание не лезть в мои дела. — Тёть Рая, он вообще со мной два дня не говорил! Даже на парах!              — Так вот и я ничего не понимаю, — тётя с упрёком смотрит на нас, когда мы показываемся в зале. — Дома не ночевал, вчера убежал как ужаленный. Вы что с Петей не поделили, что ты так за ним сиганул? Я даже уснуть не смогла, пришлось пустырник себе накапать.              Сейчас я даже не против, если Лерка продолжит меня подтрунивать вместе с тётей, но обе пары глаз устремлены на меня. И оба рта сжаты в ожидании ответа. Хотя бы одного. Потому что остальное придётся объяснять Лерке тет-а-тет — это я уже понял. Даже её обида и упрямство не перебьют тётиного «ночевал не дома». Боюсь представить, какие картины сейчас рисует её мозг. В карих глазах по ощущениям загораются красные всполохи.              — Я случайно встретил бывшую жену Пети, — выпаливаю заготовленный ночью ответ. Правда, не учёл, что тётя спросит об этом при Лерке — у той глаза становятся по пять копеек. Причём копейки размером с Копейку, не меньше. — Она попросила передать ему номер, и мы как раз об этом говорили, когда ты зашла. Он испугался и… сбежал. Но мы поговорили. Всё нормально. Никто никого не бил. И Аня не осталась без репетитора.              Выдыхаю, закончив речь. Стараюсь не смотреть на краснеющую Леру. Никогда не видел в ней такого живого интереса — даже когда она встретила на вечеринке парня, знавшего все песни Цоя и The Smiths.              — Ну хорошо, — тётя выдыхает, удовлетворённая ответом. Достаёт из-за прилавка ключ от приюта и протягивает мне, но Лерка перехватывает его и моментально уносится вверх по лестнице. — Больше так не пугай меня. Ты хоть и племянник, но люблю тебя как сына. Помню тебя ещё с голой…              — Я тебя тоже люблю, — перебиваю, пока тётя не ушла в ностальгию, грозящую перерасти в грусть по ушедшей молодости. — Пойду, пока Лерка котов не растоптала. Она сегодня странная.              Подрываюсь следом по лестнице, но перед дверью торможу — коты, наверное, ещё от влёта Леры на их территорию не оклемались. Второго такого же урагана могут не выдержать. Аккуратно захожу в комнату, спотыкаюсь о Персика и встречаюсь с очень многозначительным взглядом Леры. Только вот я гражданин, человек и друг крайне ответственный. Если мне сказали больше ни о чём не рассказывать, я и не буду.              Делаю вид, что ничего не случилось и направляюсь к коробке с кормом, по пути задевая ногами пушистые препятствия. Не успеваю взять пакет, как в спину прилетает:       — И где ты ночевал?              — В приюте, — сдерживаю улыбку, поворачиваясь с самым невозмутимым видом, который трещит по швам. — Решил остаться порисовать с котами и уснул здесь.              Про то, что мне было паршиво, умалчиваю. Разговор с Петей оставил след — я постоянно возвращаюсь к тому, что он сказал про дружбу. Не хочу снова грузить Леру своими страданиями, которые к тому же оказались беспочвенными. Частично, конечно, в них ещё есть смысл, но про родителей она и так всё знает.              — Ладно, — тянет она и подходит ко мне, игнорируя возмущённый писк Копейки. Чувствую себя почти виноватым. — А что за жена? И что у вас было вчера? Почему я из тебя всё вытягивать должна?              — Так ты же сама…              — Вень, напоминаю, — пакет с кормом вырывают у меня из рук. — Я отдала тебе самое ценное, что у меня было. Не беси меня! Иначе заберу Вадика и заставлю платить алименты.              — По виду ему точно больше восемнадцати, и вообще это не так работает…              Когда мои попытки нелепо умереть от рук Леры кончаются, я в общих чертах рассказываю, что произошло. Мы успеваем покормить котов, пока я говорю о походе к Грише и встрече с Таней. Лис снова показывается, но держится в стороне, изредка покачивая хвостом. Лерка садится в кресло, подхватывая сразу двух котов. Я стою у коробок и рву газету для наполнителя, хотя столько нам не нужно, — просто мне неловко и страшно говорить о том, что случилось вчера в моей комнате. Выдавливаю из себя что-то про фиктивный брак, но глохну на середине: дальше без толчка мне не сдвинуться.              — Мне кажется, ты ему нравишься, — заключает Лерка. — А брак, наверное, был нужен, чтобы скрыть ориентацию. Зуб… Ты понял.              Я точно оставил ей травму сравнением с Женей. Усмехаюсь, быстро киваю и откидываю газету в пакет. Мою руку перехватывает Генерал, и я отвлекаюсь на него, не замечая, как надо мной нависает беда.              — Ты тоже пустырника налакался? — вздрагиваю, поднимаю голову и встречаю карий прищур. — Я тебе сказала, что ты ему нравишься, а тебе по барабану.              Хлопаю Генерала на прощание — кажется, ему пора на диету — и встаю перед Леркой. Делаю короткий вдох.              — Он вчера сказал, что в меня влюбился.              Теперь глаза Лерки уже напоминают рубль. Смелый один рубль.              — Я ему сказал, что он мне тоже нравится.              Идём на повышение — два рубля.              — Потом мы поговорили, он меня отвёл ночью на крышу и взял за руку.              Пять рублей.              — И поцеловал.              Наступает минута молчания. Психика Лерки, кажется, не выдерживает новостей. Мы стоим и смотрим друг на друга, не моргая. Тишину прерывает Персик, который во сне слетает с полки и приземляется на одного из пухляшей с возмущённым «мяу». От этого нас прорывает — мы смеёмся, и в этом смехе чувствуется что-то истерическое.              — Как хорошо, что хотя бы твой Петя не такой тормоз, — мне прилетает кулаком по плечу. — А то я уж думала, до старости буду слушать, как ты ему точно не нравишься. Эх, — Лерка падает в кресло с грустным лицом, и я хмурюсь. — Жаль только, что я Дашке сотку проиграла.              — Чего? — наклоняюсь над ней. — Ты с сестрой это обсуждала?              — Да не переживай, я унесу твою голубую тайну с собой в могилу, — она кладёт руку на грудь справа, но быстро смещает налево. — Мы ещё в прошлом году спорили, кто из нас с тобой первым поцелуется.              — И ты, конечно, ставила на себя?              — А маман вообще ставила на то, что мы с тобой поцелуемся друг с другом, — мы синхронно кривимся. — Какой ужас…              — А что ужасного? — решаю отомстить, наклоняюсь ближе. — Вот не получится с Петей — и ничего не останется, только ты.              Не успеваю получить затрещину — по лицу Лерки было видно, что после секундного замешательства я бы точно не остался без синяка, — как дверь в приют с грохотом врезается в стену. Коты подлетают, следом за ними подпрыгиваю и я.              — А чё вы не сказали, что у вас тут приют?! — по голосу сразу понимаю, кто пришёл. Поворачиваюсь и вижу, как только что радостное лицо Жени становится серьёзным. — Я был прав! Вы всё же того, — он изображает руками что-то невнятное, — шуры-муры, да?              — Чего? — Лерка отталкивает меня, посылает взглядом и переводит его на Женю. — Ты чего припёрся вообще?              — Помешал, да? Так я пойду…              — Не надо, Жека, — получаю на этот раз в бок и теперь уже сам кидаю на Лерку грозный взгляд. — Не помешал, проходи.              — Блин, сколько тут котов, жесть, — Женя без долгих уговоров заходит в комнату, закрывая за собой дверь. — Этот ваще угарный!              Нам остаётся только смотреть, как он изучает приют, комментируя каждого кота и каждую игрушку. Лерка потихоньку перестаёт дышать с такой злостью, и я даже решаюсь сесть на подлокотник — без опаски, что меня скинут в лоток. Коты тоже приходят в себя после второго за день внезапного вторжения: выползают из укрытий, принюхиваясь к Жене и его брошенной сумке.              — А это чё, котёнок? — Женя указывает на Копейку, которая сидит рядом с пушистым Дымком и кажется на его фоне совсем крошечной. — На хомяка похож!              — Сам ты хомяк! — Лерка подрывается с места, хватает кошку на руки, и та от испуга даже не пытается залезть на плечо. — Она просто миниатюрная, в отличие от тебя, кабана!              — Да где я кабан-то? — он осматривает себя, снова переводит взгляд на Лерку, тянет руку к кошке. — Она милашка ваще, я обидеть не хотел.              — Руки прочь от моей Копейки!              Я наблюдаю за этой перепалкой с улыбкой на лице. Она спадает, когда Копейка совершает нечто ужасное — перепрыгивает с рук Лерки на куртку Жени, вызывая ступор у первой и крик у второго. Пока Женя пытается убедить кошку не потрошить его «новую» куртку — хотя выглядит она так, будто новой была лет десять назад, — кошка спокойно забирается ему на плечо и балансирует там, внюхиваясь в его волосы. Через секунду она спрыгивает на полку за его спиной, и я понимаю, что Женя был использован лишь как перевалочный пункт, чтобы сбежать от спора, который для неё звучал как крики двух великанов.              — Меня предали, — Лерка поворачивается ко мне с настоящей грустью на лице. — Она спрыгнула с меня на него. На него!              — Она просто использовала его как лестницу.              — А чё, это твоя кошка? — Женя тоже поворачивается ко мне. — Тут можно себе кого-то прибрать?              — Ну, если пока не можешь забрать, но хочешь о ком-то заботиться, то да, — пожимаю плечами, подходя ближе. — Тётя вон больше всего любит Мурку, Анька — Печорина, но у них любовь сложная. У Лерки Копейка, как ты видишь. Она хочет забрать её, когда свалит от предков. А мне нравятся Персик и Лис.              На протяжении рассказа указываю на нужных котов. Даже Лиса удаётся найти по хвосту, торчащему из коробки. Женя внимательно следит за моей рукой, рассматривает пушистых. Лерка бросает обиженный взгляд на Копейку и забирается на подоконник, садясь прямо в обуви — хорошо, тётя не видит. Драматичная сцена, ей не хватает какао с пледом и грустной музыки. Надеюсь, она оправится от такого предательства.              — Я тогда вот этого себе выберу, — Женя показывает на одного из пухляшей. — У него имя есть? Или это девочка?              — Мальчик, имени нет, — качаю головой и указываю на второго. — Мы нашли их с братом вдвоём. Они всегда рядом, так что разъединять нельзя. Может, они не братья, но в любом случае. Зовём их просто пухляшами.              — Значит, будут Борщ и Сметана!              Машинально смотрю на Лерку — привычка. Когда кто-то говорит что-то несусветное, мы обмениваемся взглядами. Вот и сейчас я еле сдерживаю смех, а она одними глазами комментирует уровень интеллектуального развития Жени.              — Тот, что посветлее, будет Сметаной, — Женя хлопает себя по карманам, берёт мою руку и вкладывает в ладонь помятую купюру. — Вот мой взнос. Потом заберу, как из общаги съеду.              Снова смотрю на Лерку. Она смягчается, хотя и не отказывает себе в удовольствии пренебрежительно фыркнуть.              — Хорошо, договорились, — закидываю десять рублей в импровизированную копилку, сделанную из обычной банки. — А ты чего пришёл? Соскучился?              — Ну ваще-то вы сами обещали погулять, потусить! — почти недовольно говорит Женя, уперев руки в бока. — Я хотел позвать тебя на тусовку сегодня, но раз вы тут вдвоём — то ваще кайф.              — Нет, у нас дела, — бурчит Лерка, зарывшись носом в колени. — Так что без тусовок.              — Блин, жаль, — на лице Жени такое расстройство, что я готов пойти за ним хоть куда. — Сегодня просто репетиция, у меня кореш в группе играет. А завтра уже настоящий концерт в клубешнике.              Вижу на лице Лерки мелькнувший интерес. Либо Женя уже понял, что она не может устоять перед музыкой, либо случайно надавил на нужную точку. Решаю не вмешиваться — пусть сама решает, хочет ли жертвовать собой ради, возможно, посредственных музыкантов.              Женя подходит к своим новым любимцам, Лерка так и сидит с задумчивым лицом, а я решаю помочь Мурке. Она с тоской смотрит на шкаф, под который снова закатила мячик. Она и сама могла бы его достать, но коты уже смекнули: если смотреть на проблему достаточно жалобно, люди сделают всё за них.              Стоит мне нагнуться, как дверь снова резко распахивается. Мурка забывает про манипуляцию и ныряет под шкаф целиком, оставляя меня с протянутой рукой.              — Сегодня тут не приют, а слёт молодёжи! — оглашает тётя. Я поднимаю голову и сталкиваюсь взглядом не с ней, а с Петей. — Принимайте ещё одного. Котов не задавите!              — О, привет! — Женя мгновенно активизируется и подходит к Пете с протянутой рукой. — Я Жека, а ты?              — Петя, — он аккуратно пожимает его ладонь, и Жека трясёт её с невообразимым энтузиазмом.              — Петёк, ты любишь музло?              Я так и стою на коленях перед шкафом и молюсь всем богам, которых знаю, лишь бы Петя сейчас не согласился. Хотя он выглядит настолько испуганным, что в ближайшие пару минут вряд ли сможет выдавить из себя хоть слово.              — Отстань ты от него, я с тобой пойду! — Лерка вскакивает с подоконника и подлетает к Жене, хватая его за плечо. — Не видишь, человек устал, с работы пришёл. Тебе вообще пофиг, кого тащить с собой?              — Не, ну он же к котам пришёл, значит, нормальный чувак, — Женя моментально теряет к Пете интерес. — А то чё, мне одному идти? Это скучно.              — Вот, пойду с тобой. Уговорил.              — Я не уговаривал!              — Сейчас реально один пойдёшь, — Лерка толкает его к выходу, который загораживает Петя. Оттаскивает Петю за рукав кофты, и Женя вылетает из комнаты. — Спускайся и жди меня. Пока думай, где будешь меня кормить.              Женя теряется на секунду, отдаёт честь и кивает. Лерка закрывает дверь перед его носом и поворачивается ко мне.              — Я не просил тебя этого делать, — сразу занимаю оборонительную позицию. — Могла и не соглашаться.              — Да пофиг. Всё равно планов на вечер не было, а мешать вам не хочу. Но завтра ты идёшь со мной, если там всё не так плохо, — она поворачивается к Пете, который немного отошёл от нового знакомства. — И ты с нами можешь пойти, если хочешь.              — Завтра у меня дела, но спасибо за приглашение.              На моём лице проступает расстройство, которое я быстро прячу за волосами, опуская голову.              — Ладно, фиг с тобой.              Лерка подхватывает их с Женей сумки, показывает фигу Копейке — той ещё долго придётся вымяукивать себе прощение, — и скрывается за дверью. Когда скрип лестницы стихает, я замечаю, как Петя опускается на пол рядом со мной, и поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом.              — Она всё знает, да?              — Да, прости, — снова опускаю глаза.              — Я не против, не извиняйся, — его рука касается моих волос, и я на мгновение замираю. — Она твоя лучшая подруга, было бы странно что-то скрывать.              — Она и про Таню знает.              — Я даю тебе волю говорить ей всё, что ты хочешь, — поднимаю голову, Петя бегает глазами по комнате, но возвращается взглядом ко мне. — Ты же не выдержишь, если будешь всё в себе держать. С твоим-то темпераментом.              Петя поднимается с пола, продолжая выискивать Лиса, а я наконец достаю мячик из-под шкафа. Мурка вылезает следом, бодая меня в ногу в знак благодарности. Я тоже встаю и прислоняюсь к стене, наблюдая за тем, как Петя протягивает руку Лису, который выглядывает из коробки. Кот быстро признаёт «хозяина» и трётся о ладонь, вызывая у нас обоих улыбку.              — У тебя завтра работа? Или ты просто не хочешь никуда идти со мной и Леркой?              — Я совсем не против, но планировал завтра встретиться с Таней, — Петя аккуратно берёт Лиса на руки и встаёт напротив меня. — Её номер не поменялся, я рискнул позвонить с утра. И по работе теперь станет полегче. Думаю, останусь только сторожем, а подработку в библиотеке оставлю.              — Почему? — я тяну руку к Лису, и тот обнюхивает её уже с меньшим доверием.              — Она была нужна больше для того, чтобы занять время, чем ради денег. Толком ничего не получал. А теперь хочу проводить свободное время с тобой.              От последней фразы меня немного дёргает, и Лис, только осмелившийся обнюхать меня нормально, слетает с рук Пети. В голове сразу проносятся ругательства, направленные на самого себя. Я с виноватым лицом смотрю на Петю. Он переводит взгляд с кота, который медленно топает к мискам, на меня и снова пытается сдержать смех.              Интересно, настанет ли момент, когда я привыкну к тому, что кому-то нравлюсь? И не просто кому-то, а тому, кто нравится мне. Бегаю глазами по его лицу — острые скулы, шрам, белеющий от улыбки, серые глаза, в которых с каждым разом всё больше тепла. Пытаюсь найти ответ на этот вопрос.              Петя, в отличие от меня, кажется, не страдает от такого же хаоса в голове. Он наклоняется и целует меня — с той же осторожностью, что и на крыше, но уже увереннее. В голове вместо роя вопросов — белый шум. В груди разрастается что-то тёплое, поднимается к горлу и мешает дышать.              Разочарование в себе накрывает меня, когда Петя отстраняется. Потому что я снова стоял столбом. Хотя его это ни капли не огорчает, судя по довольному виду. Он отходит к креслу, не догадываясь, что творится у меня в голове — что-то между мысленной поркой за ступор и планом по захвату Пети, чтобы впредь не позориться так откровенно.              — Мимо Гриши проходил сегодня, кстати, — Петя опускается в кресло, и я моргаю пару раз, чтобы прийти в чувства. — Ты же помнишь, что он ждёт тебя?              — Мне пока не с чем к нему прийти, — вздыхаю, отрываюсь от стены и подхожу к сумке. — Я нарисовал только три рисунка, и каждый выглядит просто ужасно. Он, конечно, предупреждал, что с первого раза не получится, но… Не знаю, может, из-за состояния так плохо вышло.              Вынимаю из сумки альбом, протягиваю его Пете и усаживаюсь на пуфик напротив. Вглядываюсь в его лицо, пока он рассматривает каждую из трёх страниц. Вижу, как он хмурится, всматривается в детали, и его лицо мрачнеет, от чего внутри меня самого всё холодеет.              — Это красиво, но очень мрачно, — заключает Петя, переводя на меня взгляд. — Когда ты это рисовал?              — После ухода Тани решил остаться в приюте, потом достал акварель, и само как-то вышло. Слушал музыку и рисовал, пока не уснул тут на полу. Если честно, думал, что раз у тебя была жена, то я точно не могу тебе нравиться…              — Прости.              У меня расширяются глаза. Не хватало ещё встать в ряд с теми, кому Петя, по его — уверен, ошибочному — мнению, испортил жизнь. Подскакиваю, встаю перед ним и сам поднимаю его лицо за подбородок.              — Ты не виноват тут точно. Я сам себе надумал, да и вообще больше грустил из-за родителей и всего остального. Так что не извиняйся.              Нагибаюсь и целую Петю сам — уверен, что выходит просто ужасно. Успеваю почувствовать, как размыкаются его губы, как вдруг он отталкивает меня. Теперь я впадаю в ступор.              — Кресло прямо напротив входа, — быстро поясняет Петя, заметив моё выражение лица. — А твоя тётя не из тех, кто сильно церемонится, мы это уже вчера поняли. Так что оставим всё до той поры, когда будем наедине, — он усмехается, опускает голову. — Продолжишь то, что начал, если захочешь.              Если Петя любит читать, то я — открытая книга. Уверен, он опустил голову, потому что представлял, как смутит меня последней фразой.              — Не хочешь попробовать нарисовать что-то сейчас?              Не могу сказать, что у меня есть какие-то идеи, но это лучше, чем стоять и дальше как истукан. Смущённый, сбитый с толку истукан. Беру из рук Пети альбом и возвращаюсь к сумке за карандашами. Пока вожусь с её содержимым, выискивая нужное среди учебников, тетрадей и мусора, Лис снова перекочёвывает на освободившиеся колени.              Кажется, он очень соскучился, судя по громкому мурчанию. Оно одновременно греет и ранит. Я так и не уверен, стоит ли заводить разговор о том, чтобы Петя забрал Лиса. Не знаю, имею ли на это право. Он, конечно, сам поблагодарил меня за то, что я где-то надавил на него, но не хочется переборщить.              Сажусь на пуфик напротив, прижимаю альбом к себе и смотрю на извивающегося Лиса на коленях Пети. Не могу сдержать улыбку. Если бы моя душа была котом — то так бы она и выглядела при виде него. Внутри меня, видимо, сидит такое же создание, которое мурчит при его появлении и выгибается навстречу, чтобы получить ласку.              — У меня уже был кот, — говорит Петя, и я перевожу взгляд на его лицо.              — Был?       — Сейчас он живёт у Тани. Я не справился, и она забрала его себе.              — Не справился? — пальцы сжимают альбом сильнее. — С ним что-то случилось?              — Нет, но могло бы. Просто у меня есть ужасная привычка — не только убегать, но и закрываться в себе, когда плохо. Настолько, что всё вокруг перестаёт существовать. Я будто выключаюсь, и из этого состояния выбраться почти невозможно. Оно может длиться неделями, пока организм не начнёт умирать следом за рассудком, — Петя вздыхает, смотрит на Лиса, проводит рукой по шерсти, и кот довольно расплывается у него на коленях. — Мы с Таней и тем человеком, с которым жили вместе, подобрали кота с улицы. Денег было мало, мозгов тоже, но Таня сказала, что котам много не надо. Она всегда их любила, как и я.              Петя замолкает, продолжая гладить Лиса, а я опускаю голову. Цепляюсь за того человека, о котором Петя упоминает не в первый раз, но не называет имени. Судя по всему, близких людей в его жизни было немного, значит, это может быть тот друг из приюта. Или парень, в которого он был влюблён. Не знаю, расскажет ли он мне об этом. И не уверен, хочу ли знать подробности, учитывая, какую боль испытываю сам от того, что слышу.              — Когда всё стало совсем плохо, а Таня переехала, я почти перестал следить за ним, — продолжает Петя, и я поднимаю голову. — Всё обошлось, но мне просто повезло, что Таня пришла в гости без предупреждения и вытащила меня. Но никто не даст гарантии, что я снова не уйду в себя. Поэтому я не хочу заводить кота, хотя понимаю, что ему было бы лучше дома, чем в приюте.              Я бегаю глазами по Пете и не знаю, что сказать. В голове сидит искренняя вера в то, что такого больше не случится, что всё худшее позади. Но она ничем не подкреплена, кроме моего желания, чтобы в его жизни всё было хорошо. Хочется сказать, что я буду рядом, если ему снова станет плохо, но боюсь, что это сделает лишь хуже. Всё ещё не хочу встать в ряд с теми, о ком он говорил, — не хочу давать ему даже шанса подумать, что он портит или испортит мне жизнь.              — Но я бы его забрал в будущем, если ты когда-то захочешь жить со мной.              Петя поднимает на меня взгляд так же резко, как я отвожу свой в сторону окна. Этот человек, кажется, никогда не перестанет меня удивлять, и тут дело не только в моей симпатии. Он просто слишком неочевидный. Порой такой закрытый, что говорит уклончиво, опуская детали, но иногда — прямолинейнее Лерки и Жени вместе взятых.              — Это не манипуляция, если что, а то звучит ужасно…              — Нет, нет! — поворачиваюсь обратно, поднимая руки, и альбом выпадает на пол. — Я так и не подумал, всё нормально, не переживай.              Поднимаю альбом и поспешно открываю его. В голове — только та картина, которая приходила ко мне, когда я пытался понять, влюблён ли на самом деле. Светлая комната, Лис на подоконнике и собака у батареи. Представляю это, и внутри разливается какая-то тянущая болью радость. Иначе и не описать. Будто я не верю, что такое может случиться на самом деле. Будто это не будущее, а что-то невообразимое, слишком хорошее, чтобы быть правдой. Потому что для такой жизни мне, как минимум, придётся либо всё время врать семье, либо прекратить с ними общаться. Меня точно не примут, если я признаюсь. И от этого внутри становится тяжело. Не настолько, чтобы позорно разрыдаться, но достаточно, чтобы улыбка погасла, а взгляд стал рассеянным.              — Я тебя расстроил? — спрашивает Петя, и я понимаю, что на моём лице снова написана вся гамма чувств.              — А собаку заведёшь, если будем жить вместе? — спрашиваю без особой надежды, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              — Заведём. Если Лис не будет против.              Петя улыбается, и я не могу не ответить тем же. Боль перестаёт перетягивать на себя одеяло у радости, и мне становится легче. Крылья, с которыми я не умел обращаться ещё неделю назад, всё больше распрямляются. Не хочу быть ни пессимистом, ни реалистом — хочу быть глупцом и верить, что дальше всё будет хорошо. Сколько бы вещей ни говорили об обратном.              Решаю повторить тот рисунок, что делал у Пети на кухне, добавив новую деталь. Теперь даже есть, с кого рисовать ту самую собаку, — хотя разлучать Саби с её братом не хочется. Теряю счёт времени, постепенно всё хуже различая детские крики снизу. В попытках передать освещение на сером изображении стираю то ли кожу с пальца, то ли верхний слой бумаги. Кажется, я перестарался. Смотрю почти с разочарованием на грязь, которая должна была быть занавеской. Но несмотря на эту неудачу, на листе появляется кот на подоконнике и собака у батареи под ним. Лис сидит с гордо поднятой головой, а Саби лежит, прижавшись боком к креслу у окна.              — Так, молодёжь! — тётя врывается в комнату, и я вздрагиваю, снова прижимая альбом к себе. — Я домой, вы тут допоздна не сидите. Если проголодаетесь — дуйте к нам. О, — она указывает на Петю, — этот поганец на тебе сидит? Ну хоть на ком-то. Забери его, Христа ради, ему тут вообще не нравится.              — Заберу однажды, надеюсь, — говорит Петя с улыбкой.              И я вижу в этой улыбке двойное дно — совсем не то, к которому привык.              — А ты давай, — тётя подходит, толкает меня в плечо, — не засиживайся до утра. Спать домой приходи! Матрас купим тебе новый на новый год.              — Хорошо.              Тётя оглядывает приют, гладит котов по пути к выходу и скрывается за дверью, помахав нам на прощание. Я выдыхаю и опускаю альбом на колени. Никак не могу привыкнуть, что тёте всё равно на моё увлечение, — въевшаяся привычка прятать всё, что мне дорого. А тут я сижу в окружении этого «дорого», и появление члена семьи в комнате чуть не выводит меня из равновесия.              — Что нарисовал? — спрашивает Петя, когда раздаётся звон колокольчика.              Встаю, протягивая рисунок. Петя аккуратно забирает его, стараясь не потревожить Лиса, рассматривает, а потом переводит взгляд на меня. Вижу на его лице расстройство, и у меня самого на лице проступает смятение.              — Тут даже меня нет. Зря позировал, получается, — он тихо смеётся, и я легко даю ладонью ему по голове. — Красиво. Повешу рядом с Генералом.              — Я бы нарисовал тебя. Акварелью бы тоже попробовал.              — Тогда приходи ко мне завтра после вашей тусовки, — Петя отдаёт мне альбом, и я возвращаюсь на пуфик, сжимая его в руках. — У меня в воскресенье ночная смена, так что сможешь переночевать у меня, побыть полдня и пойти домой. Ну, это если ты захочешь.              От этого предложения сердце снова начинает биться в неровном ритме. Пытаюсь понять причину, но чем больше думаю, тем больше запутываюсь. В голове всплывает моя реакция на появление Пети в рубашке. А что, если однажды я смогу, как давно хотел, нарисовать кого-то с натуры? У меня хромает анатомия, но складывается ощущение, что художник во мне умрёт при виде такой модели, уступив место человеку с «низменными инстинктами», как выразилась бы Лерка.              Прихожу в себя, когда вижу перед собой лицо Пети. Он сидит на корточках и вглядывается в моё лицо. Знал бы, о чём я сейчас думаю — может, не подходил бы так близко. С другой стороны, я ведь тоже ему нравлюсь. Петя, будто читая мои мысли, подтверждает это. Приподнимается — и в следующий миг его губы снова накрывают мои. Сердце заходится с удвоенной силой, кровь приливает к щекам, к шее, к кончикам пальцев, которыми я всё ещё сжимаю альбом.              Но в этот раз я не замираю.              Что-то внутри меня — то ли обида на самого себя за прошлые разы, то ли отчаянная смелость, копившаяся все эти недели, — толкает меня вперёд. Я чуть наклоняю голову, и робко отвечаю на поцелуй. Пальцы Пети скользят по моей скуле, и от этого прикосновения по спине бегут мурашки.              В комнате тихо. Только Лис где-то рядом шуршит коробкой, а за окном затихают детские голоса. Я не знаю, сколько это длится. Может, несколько секунд. Может, целую вечность. Но когда Петя отстраняется, я чувствую только тёплую, разливающуюся по телу нежность. И где-то внутри — то самое тихое мурчание.