Разлом

— Каким он был? Сильвер спрашивает, глядя в стол, силясь вспомнить: зачем ему это. Встряхивает бутылку за горло — ром с жалким бульком облизывает дно — и добивает остатки одним глотком. Он жалеет о вопросе сразу. — Извините, я зря… Но Флинт его обрывает. Как умеет только он — коротким движением головы: не продолжай. Тогда Сильвер жалеет еще сильнее — потому что Флинт хочет ответить. Хочет о лорде Гамильтоне рассказать. Флинт тоже пьян. Но когда он пьян — даже в хламину — у него не соловеют, а светлеют глаза. Как у больного животного, обреченного на убой. — Томас… — Сильвер видит, как тяжело ему дается одно только имя. Даже темнота не скрывает судорогу, пробегающую от брови через висок к щеке. — Он был… Почему его так жаль, думает Сильвер. Почему его жаль даже тогда, когда он проворачивает у тебя в свежей ране клинок, чтобы подчинить своей воле. Или принимает решение не спасать твою жизнь, потому что на это нет времени: достижение цели влечет за собой сопутствующий ущерб. И рано или поздно им становишься ты. Сильвер ждет, как Флинт мучительно подбирает слово. Достойное Томаса Гамильтона, подобающее ему по статусу. Интересно, Флинт рыдал бы по Сильверу, как рыдал по Гейтсу, мелькает мысль, но сомневаться не приходится: разумеется, да. Еще как. Убивал бы из мести за него, упиваясь потерей? Да! Разрушил бы город в его честь? Ну-у, возможно. Не Нассау, конечно, но швырнуть смерть Долговязого Джона Сильвера в топку своей испепеляющей ярости было бы удобно, грех не воспользоваться таким шансом. Возвел бы ему посмертный алтарь? Придыхал бы вот так же при одном лишь упоминании?.. — Он был не таким, как все. Я не знаю, как объяснить. Ни до, ни после я не встречал никого даже отдаленно похожего, чтобы можно было сравнить. Сильвер стискивает в пальцах горлышко бутылки, потом, осознав ее бесполезность, отправляет вниз, на пол. Кивает — многозначительно. Вроде как понимающе и сочувственно. Хочется спросить: он стонал, когда ты его трахал? Задыхался? Цеплялся за тебя, кусал губы? Ты его пялил на боку, натягивал сверху, клал, утыкая лицом в подушку? Может быть, загонял ему до горла, срываясь и теряя контроль?.. Нет, нет, конечно, нет. Все было иначе. Без этой блудливой грязи. Спрашивать такое было бы грубо и унизительно. Жалко. Хотя в самом деле интересно. У них с Макс всегда было здоровое взаимопонимание — вот бы поинтересоваться ее мнением: как оно бывает, когда так боготворишь? В подобном она знала толк. — Томас как будто не принадлежал этому миру. Он был лучше, чище любого из нас. Флинт не сразу замечает протянутую руку, но, очнувшись, передает ему бутылку открытой — пробка остается в пальцах. Флинт бездумно крутит ее, ставит и переворачивает, касаясь срезом стола. У него странно ухоженные для этой обстановки руки, вдруг замечает Сильвер. У самого Сильвера черная кайма въелась под ногти, наверно, намертво. Он прикладывается к горлу и вытирает тыльной стороной ладони мокрый рот. Волосы с верхней губы противно щекочут нижнюю. Он него разит ромом. И вообще. Он спросил, чтобы проверить одно почти невозможное предположение, — вот для чего, вспоминает Сильвер. Никакого больного любопытства. Разбереженных ран. В последнее время он больше нужного пьет, меньше нужного спит и слишком многое пытается удержать в голове, от этого теряется и забывает. Дженкинс сопровождал капитана к дому миссис Барлоу после ее гибели и видел, как Флинт сжег в камине картину. Сломал раму, свернул полотно в рулон и долго держал в руках, прежде чем отправить в огонь. “Что за картина?” — спросил Сильвер. — “Какая-то парочка высокородных, — повел руками Дженкинс, — фыр-фыр на крахмале, если понимаете, о чем я”. — Как он выглядел? Флинт вскинул голову и полыхнул ледяным пламенем. Еще недавно это произвело бы впечатление. Еще недавно он умел осаживать Сильвера, как любого другого, одним взглядом. Больше нет. — Высокий? Тонко сложенный? Бледная кожа? Светлые волосы? На лице Флинта заходили желваки. Он уставился почти ненавидяще, потом метнулся дерганым, лихорадочным взглядом в сторону, вниз и снова к лицу Сильвера. И что-то в ответном взгляде Сильвера медленно погасило запал готового было уже рвануть гнева. — Извините, — отвел глаза Сильвер. Он сделал глоток и вернул бутылку. Флинт подтянул ее ближе, но не стал пить, а заткнул горлышко пробкой. — Это же неважно, — глухо сказал он. — Не имеет никакого значения. Сильвер послушно покивал. Ага. Еще какое имеет, если случится невероятное. Высокий, красивый, стройный, светлые прямые волосы, тонкие фаланги… Как там это называется — английская роза? Да, точно. — Важно другое. Он… — Флинт сплел пальцы на столе, чистые ногти и костяшки побелели от усилия, — любил меня. Никто, кроме него, не… Сильвер снова поднял глаза. Флинт смотрел на него странным, одновременно тяжелым и хрупким взглядом. В памяти Сильвера ясно вспыхнул день, когда Флинт впервые спросил его мнения: думаешь, они видят во мне злодея? А ты? Отсюда, из точки, где они оба сейчас очутились, то время кажется непостижимо далеким, даже не существовавшим никогда, обрывком случайного разговора, одной из баек Джека. Одно время Сильвер цеплялся за его “кем меня видишь ты?” — воображая, что оно значило “кто я тебе?”. Больше нет. Сейчас Флинт смотрел на него как тогда, остро и требовательно: а ты? — Я… Словно очнувшись, Флинт резко поморщился и вскинул ладонь: не надо. Почему его так жалко, резануло Сильвера, даже тогда, когда ему не нужно от тебя ничего, вообще ничего — кроме всего, что ты имеешь и должен ему отдать до самого остатка. Почему ты все равно жалеешь его? Жалеешь до такой степени, что… — Боитесь потерять всех, капитан? Я не погибну, обещаю. …до такой степени, что готов выжить, только потому что твоя гибель по его же вине причинит ему нестерпимую, уничтожающую боль.