Погрязшие

!!!ВНИМАНИЕ, ПРИСУТСТВУЕТ ОПИСАНИЕ СЦЕН НАСИЛИЯ!!! ​Рождение Леви не было отмечено светскими приемами, запахом ладана или суетой лекарей. Оно произошло в сыром, пропахшем плесенью и дешёвым алкоголем подвале Подземного города — трущоб, укрытых под столичными территориями, куда никогда не проникал солнечный свет. ​Кушель Аккерман рожала на узкой деревянной тахте, укрытой несколькими протертыми шинелями. Заниженный каменный потолок подвала сочился конденсатом: тяжелые капли воды с глухим звуком регулярно падали на земляной пол в углу, отмеряя ритм этой ночи. Единственной повитухой оказалась пожилая соседка по борделю, зашедшая за парой медных монет. ​Кожа младенца была бледной, почти прозрачной. В отличие от сытых детей Верхнего города, у маленького Леви не было пухлых щек — он выглядел слишком узким, истощенным ещё в утробе матери. Едва родившись, он зашевелился в грязных тряпках. Он не орал во все горло, но издавал сухой, сиплый писк, словно легкие уже тогда раздирала сырость подземелья. ​Кушель — исхудавшая, с темными тенями под глазами, — прижала сына к груди. В этом полуподвальном борделе ребенок был обречен либо на скорую смерть от лихорадки, либо на существование среди городского мусора. ​— Назову тебя Леви... — прошептала Кушель. ​Имя звучало коротким, легким щелчком среди давящей тишины сырого подвала. ​ ‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐ ​К пяти годам Леви уже хорошо знал устройство комнаты, в которой жил вместе с матерью. Это было крошечное помещение с одиноким масляным светильником, прикрепленным к каменной стене. Единственным окном служила узкая отдушина под самым потолком, выходившая в сточную канаву центральной улицы Подземного города. Оттуда постоянно доносились шаги пьяных завсегдатаев, ругань, стук тяжелых сапог и несмолкаемый шум ливня. ​Леви рано научился быть незаметным. В силу своего худенького телосложения и маленького роста он обычно забивался в самый дальний угол комнаты, за деревянный сундук, где лежали выцветшие вещи Кушель. ​Оттуда он наблюдал за работой матери. ​В борделе не было места для уединения. Кушель принимала клиентов прямо здесь, за занавеской из грубой рогожи. Маленький Леви, сидя в своем углу, слышал каждый тяжелый шаг мужчин, спускавшихся по каменной лестнице, запах дешевого пойла, табачного дыма и немытых тел. Он учился распознавать людей по звуку шагов: вот идет пьяный грузчик из нижних ярусов — его шаги тяжелые, волочащиеся; вот прошел мелкий карманник — легкий, торопливый стук; а вот шагает клиент с деньгами — твердая, наглая поступь. ​Грязь стала для Леви первым физическим раздражителем. В силу своего характера он испытывал к ней глубокое, подсознательное отвращение. Слой сажи на стенах, липкие пятна на земляном полу, немытая посуда, оставляемая мужчинами, — все это вызывало у маленького мальчика немой протест. По вечерам, когда клиент уходил, а Кушель засыпала без сил, Леви находил обрывок сухой тряпки и методично, до ломоты в пальцах, пытался оттирать подконный край сундука или деревянную скамью. ​Еды всегда не хватало. Кушель отдавала сыну почти весь свой скромный рацион — сухие черствые корки хлеба и жиденькую похлебку из сушеных овощей. Сама же она угасала с каждым месяцем. ​ ‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐ ​Каменная лестница, ведовавшая с уличной канавы в их подвал, извещала о приближении гостей сочным, чавкающим стуком: на подкованных сапогах очередного посетителя въезжала уличная грязь. ​Леви, которому едва исполнилось шесть, скользнул за деревянный сундук у дальней стены — его привычное, отточенное до автоматизма движение. Он вжался лопатками в сырой камень и подтянул колени к груди, растворяясь в густой тени. ​Занавеска из грубой, засаленной рогожи разделяла крошечный подвал напополам. В этот раз клиент оказался из числа наемников с нижних ярусов — от него за три шага разило дешевым перегаром, протухшим жиром и немытым телом, не знавшим горячей воды месяцами. ​— Эй, Кушель! Живее поворачивайся, у меня времени до рассвета нет, — прогрохотал сдавленный, хриплый голос. ​Стукнул о столешницу тяжелый револьвер. Леви сквозь щель в занавеске видел лишь расплывчатый силуэт огромного мужчины, чьи сапоги оставляли на земляном полу липкие тёмные лужи. ​Кушель не спорила. Ее голос — тихий, изможденный, с постоянным сухим покашливанием — звучал почти безжизненно: — Сейчас... Погоди минутку... ​Маленький Леви застыл. В полумраке его глаза не мигая следили за происходящим. Звуковая картина этого процесса въедалась в его память навсегда. Тяжелое, прерывистое дыхание клиента, скрип старых деревянных половиц под его весом, грубое шуршание жесткой ткани о выцветшее платье матери. Мужчина отвратительно хрипло и громко стонал, используя бедную женщину снова и снова, а затем последовал глухой удар коленями о край тахты и сдавленный, тяжелый вздох Кушель, скрывавший боль в исхудавшем теле. ​Каждый раз, когда клиент громко выхаживал свои права за пару медяков, Леви ощущал физическое отвращение — не столько от грубости человека, сколько от нечистоты. Мужчина вытирал жидкость прямо о рукав, а затем той же грязной ладонью с черными ногтями касался лица его матери. В воздухе подвала стоял липкий, спертый запах пота, сырости и немощи. ​Когда спустя полчаса наемник наконец поднимался, тяжело застегивая поясной ремень, он бросил на выскобленный стол две погнутые медные монеты. ​— Мало толку от тебя стало, баба. Совсем усохла, — буркнул он, сплюнув прямо на земляной пол у порога, и тяжело зашагал вверх по ступенькам. ​Глухой стук засова поставил точку. Занавеска задрожала, и из-за нее вытерла запекшиеся губы Кушель. Она опиралась о край стола, дрожа всем телом от накатившего приступа кашля. ​Леви медленно выбрался из своего укрытия. Он не задавал вопросов и не плакал. Взяв с полки обрывок сухой, относительно чистой тряпки, шестилетний мальчик первым делом опустился на колени у порога и с молчаливой, почти фанатичной жестокостью начал счищать с пола плевок и липкие следы чужих сапог, пока земля снова не стала ровной и сухой. ‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐ ​К семи годам Леви физическое состояние его матери ухудшилось окончательно. В Подземном городе свирепствовала неизлечимая форма туберкулеза, усугубленная постоянной сыростью и отсутствием солнечного света. Кушель больше не могла принимать клиентов. ​Она слегла на тахту, превратившись в бледную, высушенную тень. ​Кормить их стало некому. Хозяин борделя перестал приносить даже черствый хлеб, открыто намекая, что комнату пора освобождать. ​Леви взял выживание на себя. Смиряясь с отвращением к уличной грязи, семилетний мальчик выходил в темные переулки Подземного города. Он обшаривал мусорные кучи за харчевнями, выискивая обрезки гнилых овощей или кости, с которых еще можно было соскрести остатки мяса. ​Один из таких моментов въелся в его память особенно отчетливо. Леви сидел на корточках за задним двором мясной лавки под проливным подземным дождем. Из канавы на него смотрел дохлый крысиный труп, растоптанный колесом телеги. Превозмогая тошноту и физическое неприятие нечистот, мальчик выудил из грязной лужи кусок выброшенного свиного хряща. Он оттер его об обшлаг своей рваной кофты настолько, насколько это было возможно, и бережно спрятал за пазуху. ​Вернувшись в подвал, он подошел к тахте. ​— Мама... — прошептал Леви. Голос семилетнего мальчика был слабым, сухим, но собранным. — Я принес. ​Кушель не ответила. Она лежала лицом в потолок, накрытая старой шинелью. Ее тонкая, обтянутая бледной кожей рука бессильно свисала до самого земляного пола. Леви приблизился бесшумно, стараясь не разбудить ее. Он не стал ее трогать или звать — мать слишком сильно уставала в последние недели, и мальчик решил, что ей просто нужен долгий, глубокий сон. Бережно положив найденный свиной хрящ на края выскобленного стола, он опустился на колени у противоположной стены. ​Кушель не двигалась и не издавала ни звука, но Леви продолжал верить, что она отключилась от усталости и скоро проснется. Каждое утро он скользил на улицу, добывал мелкие обрезки или корки черствого хлеба, возвращался в подвал и аккуратно складывал еду у тахты, после чего снова усаживался в углу, поджав колени к груди. Он старался сидеть максимально тихо, чтобы не потревожить ее покой. ‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐‐ ​Проходили дни. Капли воды все так же с глухим звуком падали с каменного потолка в угол. Маленький Леви, истощенный и иссохший от голода, продолжал сидеть среди грязи и холода, вглядываясь в неподвижный силуэт матери и терпеливо ожидая, когда она откроет глаза. ​Так продолжалось до тех пор, пока на пороге подвала не послышались тяжелые шаги человека в длинном бежевом плаще и с коричневой шляпой на голове.