Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Акеми родилась и выросла в самом последнем, крайнем доме этой забытой улицы Южного сектора. Дальше постройки заканчивались, и начинался непроходимый, мрачный массив бамбука, чьи гибкие, но прочные стебли подступали вплоплотную к самому крыльцу. В дождливые дни мокрые зеленые верхушки бамбука со скрипом и тяжелым гулом бьются о черепичную крышу, а острые, как кунаи, молодые побеги то и дело пробивали трухлявые деревянные половицы на открытой веранде. Сырость в этом доме была не просто гостьей — она являлась его полноправной хозяйкой. Она въелась в штукатурку, пропитала соломенные циновки-татами, осела темными разводами плесени по углам и заставила разбухнуть деревянные рамы окон так, что закрывать их приходилось с тяжелым, трещащим усилием.       Ее мать, Рен Учиха, была женщиной, чье существование казалось растянувшимся на годы медленным угасанием. У нее были вечно сухие, бледные, растрескавшиеся губы и глаза — два глубоких, абсолютно черных омута, похожих на остывшие, покрытые серым пеплом угли, в которых давно выгорела последняя искра человеческого тепла. Рен никогда не улыбалась. Акеми за все семь лет своей жизни ни разу не слышала, чтобы мать смеялась, напевала песню или хотя бы просто вздыхала с облегчением. Ей казалось, что Рен разучилась издавать любые звуки, кроме тех, что были абсолютно необходимы для поддержания минимального быта.       Рен работала в самом нижнем ярусе кланового архива — подвальном помещении под зданием Военной Полиции, куда никогда не проникал солнечный свет. Ее работа заключалась в нудной, высушивающей зрение и выжимающей последние силы рутине: по двенадцать часов в день она вручную переписывала истлевшие от времени отчеты о миссиях прошлых десятилетий, очищала древние пергаментные свитки от въевшейся грибковой плесени костяными шпателями и заново переплетала рассыпающиеся книги кланового учета.       Каждый вечер, возвращаясь домой, Рен приносила с собой стойкий, невыветриваемый запах архивных подвалов — смесь дешевого древесного уксуса, которым дезинфицировали бумагу, жженой серы, сажной туши и прелого, сопревшего веками пергамента. Ее пальцы были вечно испятнаны несмываемыми черными разводами туши, а ногти — сломаны и истончены от постоянного контакта с жесткой бумагой. За этот изнурительный труд, превращавший тридцатилетнюю женщину в сгорбленную старуху, клановая бухгалтерия выплачивала ничтожные медяки. Этим медякам едва удавалось покрывать покупку мешка самого дешевого, нешлифованного риса, мешочка сушеной полыни для отваров да пары рулонов грубой льняной ткани.       Отца Акеми не помнила вовсе. Он погиб на туманной, размытой непрекращающимися боями границе Страны Дождя при крайне смутных и невыясненных обстоятельствах, когда Акеми еще не исполнилось и года. Его имя не было выбито на мемориальной доске в центральном храме Учиха, его портрет не висел в галерее павших воинов.       В Южном секторе о нем говорили исключительно шепотом, соглядываясь на окна и понижая голос до еле слышного шелеста. Старики из побочной ветви шептались, что его чакра была «неправильной» даже по меркам их отверженного района — слишком неуправляемой, слишком ядовитой, с резкими вспышками хаотичного, разрушительного тепла, которое сжигало его собственные чакровые каналы изнутри. Говорили, что его отправили на ту безнадежную миссию в Страну Дождя вовсе не по военной необходимости, а потому что старейшины Главного Дома опасались его нестабильности. Его смерть в глухом болотном перелеске под дождем стала для верхушки клана не трагедией, а тихим, долгожданным облегчением. Потеря одного «нестабильного» элемента из побочной ветви была небольшой ценой за спокойствие внутри квартала.       И это наследие — тень погибшего отца с ядовитой чакрой и эмоциональная смерть матери — с рождения легло на плечи Акеми тяжелым, невидимым грузом.       — Акеми, не стой на пороге, — раздался сухой, скрипучий голос Рен.       Мать стояла в узком прихожем коридоре, скидывая сырые деревянные сандалии-гета. Ее голос всегда звучал одинаково — тихо, безлико, словно кто-то медленно перелистывал листы сухой, хрустящей бумаги в абсолютно пустой комнате. В нем не было ни злобы, ни раздражения, ни материнской ласки. Только ледяная, констатирующая факт пустота.       — Ты наносишь грязь в дом. Возьми щетку и вычисти настил на веранде.       Семилетняя Акеми не произнесла ни слова в ответ. Она лишь тихо кивнула, склонив голову так, чтобы тёмные, прямые пряди волос закрыли её лицо. Сняв свои потертые тканевые обувки, она опустилась на колени перед деревянным настилом.       Ее маленькие пальцы — уже не по-детски шершавые, покривленные от постоянного контакта с ледяной водой и покрытые твердыми мозолями от ежедневной уборки и тайных тренировок с кунаями — привычно сжали деревянную колодку жесткой щетки из пальмового волокна. Акеми начала ритмично, с сильным нажимом соскребать прилипшую к доскам комковатую серую грязь, которую принес с улицы осенний ветер.       Она никогда не задавала матери вопросов. Своим детским умом Акеми очень рано постигла главную науку их дома: любые вопросы, любые попытки проявить любопытство или выказать эмоции карались в их семье самым страшным способом. Не бранью, не криками и не физическим наказанием. Рен никогда не била дочь. Она наказывала её полным, абсолютным молчанием.       Когда Акеми совершала ошибку или пыталась заговорить об отце, Рен просто «выключала» существование дочери из своей реальности. Мать переставала отвечать на ее слова, переставала смотреть в ее сторону, проходила мимо нее так, словно на пути ничего не стояло, и не подавала ей еду. Это многочасовое, а иногда и многодневное погружение в полный вакуум невидимки ломало детскую психику куда сильнее, чем любой удар плетью. Акеми быстро научилась быть тише воды, растворяться в углах комнат, выполнять все указания молча и беспрекословно, лишь бы не провоцировать это ледяное, удушающее молчание, превращавшее их дом в склеп.       Она терла деревянный настил до тех пор, пока пальцы не начали неметь от холодной воды, а кожа на ладонях не покраснела от трения. Вода в ведерке превратилась в мутную, темно-серую жижу.       Акеми остановилась на секунду, вытирая лоб тыльной стороной запятнанного рукава, и посмотрела сквозь щели в бамбуковой изгороди наверх.       Там, далеко за границей их бараков, над бамбуковыми верхушками возвышался холм Главного Дома. Отсюда не было видно садов и рельефных вееров, но Акеми четко осознавала: между нею и тем миром лежит невидимая, но абсолютно непробиваемая стена. Стена из происхождения, качества чакры, цвета одежды и этого проклятого черного кольца на спине.       И эта стена становилась особенно осязаемой, ощутимой практически физически, в те дни, когда на открытую тренировочную площадку у лесного озера спускался младший сын главы клана — Саске Учиха.