Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Ночь окончательно вступила в свои права над озером. Ледяной осенний ветер, срывающийся с горного хребта, гнал по темной, почти черной поверхности воды мелкую, рябившую волну, которая с глухим, ритмичным плеском ударялась о старые сваи пирса. Воздух вокруг дощатого настила был пропитан тяжелым, удушливым запахом паленого мяса, сожженной ткани, озона и серой, висящей над водой после сотен неудачных попыток вытолкнуть пламя.       Саске всё так же лежал на досках, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Его маленькое тело судорожно вздрагивало от мелкой, непрекращающейся дрожи. Это была не просто дрожь от холода, пробивавшего его тонкую футболку до самых костей, — это была физическая реакция истощенной чакровой сети, выжженной дотла беспрерывными попытками сложить печати. Внутри него не осталось ничего, кроме звенящей пустоты и ледяного отчаяния.       Акеми медленно поднялась с мокрой травы в тени плакучих ив.       Ее движения были бесшумными, выработанными годами жизни в доме, где любой громкий шаг карался эмоциональным изгнанием. В ее небольших, огрубевших от работы руках был зажат небольшой узелок из сурового льняного полотна. Внутри узелка лежала маленькая, выжженная из простой глины баночка. В этой баночке находилась дешёвая, но действенная мазь от ожогов, которую Акеми сама научилась готовить прошлым летом, собирая целебные полынные стебли, жимолость и сосновую смолу в глубине бамбуковой рощи. В их бараках не было денег на покупку мазей у фармацевтов из центра Конохи, и эта домашняя растирка была единственным средством, спасавшим руки от мозолей и порезов.       Акеми ступила на деревянный настил пирса. Старые доски даже не заскрипели под её легким, невесомым шагом семилетнего ребенка.       Она подходила к плачущему мальчику медленно, останавливаясь после каждого шага, давая ему возможность услышать её присутствие. Она знала, как опасен может быть раненый зверь, даже если этот зверь — обессиленный семилетний ребенок с выжженной чакрой. Но оставаться в тени ив и просто смотреть, как сын главы клана медленно замерзает на ветру, превращая свои обожженные губы в гнойные раны, она больше не могла.       Акеми остановилась в двух шагах от Саске, тихо опустясь на корточки, чтобы не возвышаться над ним и не создавать угрозы.       — Саске... — тихо, почти шепотом позвала она.       Ее голос прозвучал мягко и ровно, без капли фальши, испуга или наигранного сочувствия.       Мальчик вздрогнул так резко, словно его в темноте ударили раскаленным клинком прямо между лопаток. Рыдания мгновенно пресеклись, застряв в его горле сухим, хриплым спазмом. В следующую долю секунды Саске сорвался с места, разворачиваясь на коленях с дикой, неосознанной прытью загнанного в угол зверька.       Его лицо, перемазанное сажей, копотью, грязью и высохшими полосами слез, выглядело страшным. Губы были сплошной, вспухшей от ожогов запекшейся массой, а из-за выжженной чакры глаза казались безумными, запавшими и горящими диким, неконтролируемым огнем.

      Он увидал её.

      Саске стоял над ней на краю пирса, тяжело задыхаясь. Его грудь вздымалась, лицо горевшая от сажи и стыда, а пальцы дрожали. Он смотрел на нее сверху вниз, пытаясь принять позу великого воина, хозяйского сына, имеющего право карать и миловать.       — Мне не нужна твоя жалость, ничтожество! — прошипел 7-летний Саске, и его голос в звенящей тишине ночи казался ядовитым лезвием. — Ты слышишь меня?! Мне не нужна мазь от такой, как ты! Ты — никто! Твой отец из побочки умер как собака на миссии, потому что был слабым, а твоя собственная мать даже не смотрит на тебя! Ты ползаешь за мной и смотришь из-за кустов, потому что сама ничего не стоишь! Не смей подходить ко мне! Не смей жаловать меня! Поняла?! Слышишь?! Не смей!       Каждое его слово было нацелено на то, чтобы ударить как можно больнее, пробить защиту, заставить её плакать, кричать, просить прощения или проявлять злобу — сделать хоть что-то, что уравняло бы их в этом позоре.       Но Акеми просто лежала на гравии, прижав раненую руку к груди.       Ее темная кровь капала сквозь пальцы прямо в прибрежную грязь, окрашивая стоячую воду озера в бурый цвет. Острый камень прорезал ладонь глубоко, до самой мышцы, и боль пульсировала в такт биению сердца. Но Акеми даже не смотрела на свою руку.       Она подняла голову и посмотрела Саске прямо в глаза.       В её тёмных, почти черных глазах не было ничего из того, чего так жаждал и одновременно боялся Саске. Там не было слез от боли. Не было злобы на его жестокие слова об отце. Не было страха перед сыном главы клана. Не было даже обиды.       Там было лишь немое, бесконечно глубокое, как заброшенный колодец, понимание.       Она смотрела на него и видела каждую ниточку той невидимой марионеточной лески, за которую его дергал Главный Дом. Она видела мальчика, которому запретили плакать, которому запретили быть человеком, которому отказали в праве на ошибку. В ее взгляде читалось полное, абсолютное принятие его боли — той самой боли, которую он пытался спрятать за криками, жестокостью и разбитой баночкой с мазью.       И именно этот спокойный, понимающий, не отвергающий взгляд вывел Саске из себя окончательно.       Это было страшнее, чем если бы она ударила его в ответ или побежала жаловаться старейшинам. Этот взгляд лишал его защиты. Он словно обнажал перед этой девчонкой с черным кольцом всю его внутреннюю ничтожность, которую он так тщательно пытался скрыть под маской гордости Учиха.       Саске отшатнулся от края пирса так резко, словно она ткнула в него раскаленным угликом. Его лицо мгновенно побледнело под слоем сажи. Он сделал шаг назад, потом еще один, запнулся о собственную ногу, выровнялся, развернулся и, не разбирая дороги, спотыкаясь и задыхаясь от ужаса перед этим взглядом, бросился прочь — прочь от озера, прочь от пирса, в непроглядную, спасительную тьму бамбуковой рощи.       Акеми осталась одна на каменистом берегу.       Шум его удаляющихся, панических шагов быстро затих в глубине бамбукового массива. На озеро снова опустилась звенящая, холодная тишина, нарушаемая лишь плеском темной воды о сваи и шумом ветра в ивовых ветвях.       Акеми медленно подтянула к себе раненую руку. Кровь продолжала идти, пачкая рукав кофты. Она посмотрела на расколотые осколки глиняной баночки, лежавшие в грязи, и на зеленые пятна уничтоженной мази.       Затем она поднялась с гравия, вытерла окровавленную ладонь о старое полотно и побрела по каменистой тропе обратно — вниз, в Южный сектор, в сырой дом у бамбуковой рощи, где её ждала лишь холодная пустота и молчание матери.