Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Черное воронье перо, выпавшее из растаявшей в воздухе техники Итачи, медленно опустилось на мокрую прибрежную траву у ног Акеми.       Девочка стояла неподвижно еще долго после того, как хлопанье крыльев и эхо тихих слов капитана АНБУ растворились в шуме весеннего ветра. Слова Итачи не просто напугали ее — они легли на ее плечи ледяным, непроницаемым панцирем.       «Он потащит тебя за собой на самое дно... потому что он не умеет любить иначе, кроме как через разрушение».       Акеми медленно опустилась на колени и подтянула к себе воронье перо. Оно было сухим, смолянисто-черным, от него ощутимо пахло озоном, грозой и той самой нечеловеческой, выжигающей душу тоской, с которой жил старший брат Саске. Акеми понимала: Итачи не угрожал ей. В его словах не было злобы или высокомерия Главного Дома. Это была сухая, жестокая констатация факта, сделанная человеком, который своими глазами видел плетущиеся нити клановой судьбы и знал, что катастрофа неминуема.       Но выбросить это перо или отречься от своей молчаливой связи с Саске Акеми уже не могла. Эта связь не выстраивалась из красивых слов или детских игр — она была выкована из разбитой баночки с мазью, из крови на каменистом гравии, из промерзшего козырька крыши под осенним ливнем и из единственного одеяла, разделенного на двоих на рассвете.       Время неумолимо двигалось вперед, и вместе с ним атмосфера внутри Клана Учиха становилась все более удушающей, похожей на затишье перед разрушительным тайфуном.       Весна сменилась жарким, пыльным летом, а за ним снова пришла сырая, туманная осень.       В квартале висела тяжелая, параноидальная тревога. Офицеры Военной Полиции из Главного Дома ходили по улицам с взвинченными, желчными лицами. Стычки между патрулями Учиха и оперативным персоналом Деревни Скрытого Листа происходили на границах квартала практически ежедневно. По ночам у подземного храма Нака всё чаще собирались тайные сходки клановой верхушки — там при закрытых дверях выкрикивались радикальные призывы, звучали проклятия в адрес Совета Конохи и плелись заговоры, о которых взрослые шептались на кухнях, сразу затихая при появлении детей.       Для побочной ветви в Южном секторе эти политические бури обернулись еще большей изоляцией и лишениями.       Дотации на содержание бараков со стороны Главного Дома прекратились вовсе — все ресурсы клана уходили на закупку боевого снаряжения, лечебных эликсиров и подготовку к возможному противостоянию. В Южном секторе начались проблемы с продовольствием. Цены на рис и медикаменты подскочили, а отношение офицеров Полиции к людям с черными кольцами на спинах стало совсем беспощадным: любой житель барака, проявивший малейшее недовольство, мгновенно задерживался по подозрению в шпионаже на Резиденцию Хокаге.       В доме Акеми быт превратился в тихое существование двух призраков.       Ее мать, Рен, окончательно ушла в себя. Перестав ходить в архив, она проводила дни и ночи в своей комнате за запечатанной стеной. Она почти не ела, выпивая лишь по несколько глотков горького полынного отвара в день. Ее тело усохло, глаза запали, а дыхание стало свистящим и рваным.       Единственным, чем жила Рен, было слепое, безумное стремление удержать печать на потайной нише.       Каждую ночь Акеми слышала, как мать снова и снова шепчет заклинания подавления, отдавая остатки своей истощенной чакры, чтобы запечатанный там черная чешуя не подавала признаков жизни.       А сама Акеми развивалась совсем иначе.       На дальнем, заброшенном полигоне за бамбуковой рощей ее одиночные тренировки приобрели опасный, неконтролируемый характер.       Девочке исполнилось девять лет. Ежедневное метание кунаев довело ее точность до автоматизма, но главное изменение происходило внутри её чакровой сети.       Тяжелая, вязкая чакра, унаследованная от погибшего отца и пробужденная резонансом с черным камнем, больше не желала подчиняться стандартным законам. Когда Акеми пыталась сконцентрировать энергию в пальцах для формирования базовых техник, ее чакра не вспыхивала огнем. Она вырывалась наружу в виде тяжелого, плотного, почти черного холодного пламени — плотного дымчатого тумана с синими искрами, от которого трава на полигоне покрывалась ледяным инеем и мгновенно засыхала, превращаясь в прах.       Это была чакра, не способная согревать или созидать. Она обладала разрушительной, энтропийной природой — растворяла чужую энергию, замораживала живые ткани и ломала структуру металла.       Акеми с ужасом и одновременно с диким, мрачным понятным чувством осознавала: её отец погиб в Стране Дождя именно потому, что в его жилах проснулась эта же самая ядовитая сила. Это было то самое «проклятое наследие», которого так боялись старейшины Главного Дома и ради сокрытия которого Рен готова была сойти с ума.       Акеми училась прятать эту чакру глубоко внутри себя, туго завязывая узлы контроля в груди, чтобы ни один проходящий мимо сенсор Военной Полиции не засек её ненормальный фоновый фон.       С Саске они продолжали видеться у озера.       Саске в свои восемь с половиной лет изменился до неузнаваемости. В нем не осталось ничего от того плачущего мальчика, который искусал пальцы в кровь, пытаюсь освоить Огненный Шар. Он вытянулся, его черные волосы спадали на лоб, а взгляд стал холодным, отстраненным и колючим.       Разрыв между ним и его семьей достиг апогея. Итачи окончательно перестал бывать дома, пропадая на секретных заданиях АНБУ и открыто игнорируя собрания клана у храма Нака. Фугаку находился в состоянии постоянного, глухого гнева, и вся тяжесть его разочарования падала на Саске. Глава клана требовал от младшего сына невозможного, превратив его жизнь в непрекращающийся экзамен без права на отдых.       Саске выплескивал эту боль у воды.       Однажды поздно вечером, в конце октября, когда над озером висел плотный, мокрый туман, Акеми сидела на своем привычном месте под ивами.       Саске закончил тренировку. Он стоял на краю пирса, тяжело задыхаясь, его руки были сбиты в кровь о деревянные столбы, а тонкая кофта промокла от пота и тумана.       Неожиданно он не стал класть бинт на край настила и уходить, как делал обычно.       Саске развернулся, сошел со старого пирса и медленно, с трудом переставляя натруженные ноги, пошел по мокрой траве прямо к густым, свисающим ветвям ив — туда, где пряталась Акеми.       Девочка не шелохнулась. Она лишь плотнее запахнула свою серую накидку, скрывая руки.       Саске раздвинул гибкие ивовые ветви и шагнул в ее укрытие.       В полумраке его глаза горели диким, болезненным, темным огнём. Он смотрел на девятилетнюю Акеми, и в его взгляде смешались ярость, отчаяние и какая-то отчаянная, почти безумная жажда зацепиться за единственный живой ориентир в рушащемся мире.       — Ты все еще здесь, — произнес Саске.       Его голос ломался, в нем звучали сухие, звенящие нотки.       — Я здесь, Саске, — тихо ответила Акеми, не опуская глаз.       Мальчик сдела шаг вперед. В нем не было прежней неуверенности. Он протянул руку, схватил Акеми за отворот ее серой накидки и с силой прижал её к шершавому стволу ивы.       Удар был ощутимым. Шершавая кора дерева впилась Акеми в лопатки, но она не вскрикнула и не попыталась вырваться, хотя с ее навыками могла легко уйти от его захвата.       Саске стоял к ней вплотную. Она чувствовала раскаленный жар, исходивший от его тела, задыхалась от запаха его пота, сожженной чакры и свежей крови с его костяшек. Его пальцы, сжимавшие её накидку, дрожали с такой силой, что хрустели суставы.       — Почему ты не уходишь?! — выкрикнул Саске прямо ей в лицо, и в его голосе прорвалась вся та нечеловеческая боль, которую он копил месяцами. — Почему ты всегда сидишь здесь и смотришь?! Ты думаешь, мне нужна твоя жалость?! Ты думаешь, я не знаю, что твой Итачи... что мой брат... что все они считают меня никчемным?!       Он встряхнул ее с такой силой, что её капюшон сполз назад, открыв бледное лицо и тёмные, прямые волосы.       — Отец смотрит сквозь меня! — шипел Саске, и из его глаз против его воли брызнули горячие, злые слезы, смешиваясь с грязью на щеках. — Итачи даже не разговаривает со мной! Они все ждут, когда я стану им... а я не могу! Я не Итачи! Поняла?! Я не он!       Каждое его движение, каждый жест были пропитаны той самой разрушительной, слепой агрессией, о которой предупреждал Итачи. Саске действительно не умел выражать боль иначе, кроме как через попытку сломать то, что находилось рядом с ним. Он сжимал ткань её накидки так туго, что пальцы Акеми под одеждой налились синевой.       Но Акеми не захитрила. Она не попыталась защититься своей тяжелой, ядовитой чакрой, которая мгновенно заморозила бы его руки.       Она просто стояла, прижатая к стволу ивы, и смотрела на него своим спокойным, глубоким, не мигающим взглядом.       — Ты — это ты, Саске, — тихо, но абсолютно твердо произнесла она в звенящей тишине туманного берега. — Ты не Итачи. И тебе не нужно им быть.       Саске замер.       Его пальцы, впившиеся в её накидку, на секунду одеревенели. Он смотрел на ее бледное лицо, на тёмные глаза, в которых не было ни страха перед его гневом, ни отвращения, и его дыхание пресеклось сухим, хриплым спазмом.       Эти простые слова — «Ты — это ты» — ударили по нему сильнее, чем любой отцовский упрек. Никто за все восемь лет его жизни не говорил ему этих слов. В поместье Главного Дома от него требовали быть копией брата, стандартом клана, орудием Военной Полиции. И только здесь, под этой ивой, в грязи у стоячей воды, девочка из побочной ветви видела в нем самого Саске.       Саске медленно разжал пальцы.       Ткань накидки выскользнула из его рук. Мальчик отступил на шаг назад, его плечи бессильно опустились, а грудь вздымалась от судорожных вдохов.       Он посмотрел на свои окровавленные костяшки, затем на Акеми.       В его глазах на секунду проскользнул ужас от того, что он снова чуть не причинил ей вреда, что он снова повел себя как дикий зверь.       Он осознал, как близко подошел к той черте, за которой начинается то самое разрушение.       — Я... — его голос прервался.       Он не смог договорить. Саске резко развернулся, сжал кулаки и, не оглядываясь, ушел сквозь туман прочь по каменистой тропе, оставляя за собой мокрые следы на прибрежном иле.       Акеми осталась одна у ствола ивы.       Она медленно поправила распахнувшуюся накидку, закрывая герб с черным кольцом на спине. Её сердце билось ровно и тяжело.       Она знала: Итачи был прав. Саске действительно нес в себе разрушение. Его любовь, его привязанность и его боль были ядовитыми, спаянными с безумием Клана Учиха. Но Акеми также знала другое: она сама не была чистой или беззащитной. В её жилах текла та же самая ядовитая, запечатанная чакра, а за её спиной стояла тайна сожженного портрета и черной чешуи.       Они оба были детьми проклятого клана, медленно шагавшего к краю бездны.       На Деревню Скрытого Листа опустилась ноябрьская, ледяная ночь. И До роковой даты, которая навсегда перепишет историю Клана Учиха и сотрет его с лица земли, оставались считанные месяцы.