Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Сумерки опустились на Коноху не так, как обычно.       Не было ни мягкого, золотисто-розового заката над скалой Хокаге, ни вечернего прохладного бриза, приносящего с леса запах распустившихся цветов. Солончаковое, тяжелое солнце просто зашло за горный кряж, и небо мгновенно затянуло свинцовыми, тяжелыми тучами, которые казались настолько низкими, что, казалось, цеплялись за острые черепичные коньки крыш. А затем над Деревней Скрытого Листа взошла луна.       Она была не белой и не серебряной. Она выплыла из-за сизых облаков грязно-багровым, налитым свежей медью диском, отбрасывающим на вымершие улицы квартала Учиха длинные, искаженные, почти черные тени.       С падением тьмы в районе окончательно вымерли все природные звуки. Перестали шуметь стебли бамбука в Южном секторе, хотя осенний ветер продолжал раскачивать верхушки деревьев. Перестали капать остатки ночного дождя со сливовых веток. Даже мухи, обычно гудевшие над застойными канавами, словно вымерзли за несколько минут.       Квартал Учиха превратился в огромную, погруженную во тьму гробницу еще до того, как был пролит первый грамм крови.       Акеми стояла на втором этаже своего дома у узкого окна, выходившего в сторону южного бамбукового заслона. Ее пальцы под серой накидкой до белизны суставов сжимали стальную рукоять куная, подаренного Саске. Ледяная тяжесть, зародившаяся утром в ее раненной ладони, теперь распространилась по всему телу. Внутри её грудной клетки, прямо под сердцевиной чакрового очага, чужая, вязкая энергия гулела с новой, страшной силой. Это было то самое чувство, когда перед сильным грозовым разрядом волосы на теле встают дыбом, а во рту появляется горький металлический вкус.       Она не просто ждала. Ее проклятая, отцовская чакра — ядовитая, запечатанная, срезонировавшая с древним алтарем — уже чувствовала близость Смерти.       Внизу, на первом этаже, Рен опустилась на колени прямо перед запечатанной панелью комода. Мать больше не шептала заклинаний. Ее пальцы были испятнаны свежей кровью — она собственными ногтями расцарапала деревянный настил, выводя вокруг себя замысловатые символы заградительных печатей. Рен знала: когда придут убивать, обычные замки не спасут. Ей нужно было создать лишь одно — зону абсолютной ментальной и чакровой невидимости для своей дочери.       — Акеми... — раздался снизу слабый, прерывистый голос матери.       Голос звучал не из прихожей, а словно из глубокого, сырого колодца.       Акеми бесшумно спустилась по лестнице.       В комнате Рен царил полумрак, разрываемый лишь багровым отблеском луны, проникавшим сквозь щели в забитом окне. Мать подняла голову. Ее лицо, и без того истощенное, теперь казалось полностью выпитым: кожи на скулах почти не осталось, глаза запали в черные глазницы, а вокруг губ запеклась тёмная пена.       — Спускайся под подпол, — прошептала Рен, указывая дрожащим, окровавленным пальцем на угол у задней стены, где под старой циновкой располагался тайный погреб для хранения картофеля и сушеных кореньев. — Спускайся прямо сейчас.       — Мама, ты...       — Замолчи! — Рен даже не повысила голос, но в её шепоте прозвучала такая дикая, первобытная сила, что Акеми замерла. — Слушай меня внимательно. Ты ляжешь на землю. Ты не будешь дышать через рот. Ты завяжешь рот тряпкой. И ты до упора зажмешь свою чакру. Если ты выпустишь хоть одну искру своей ядовитой энергии — тебя найдут. Они улавливают любое движение чакры в радиусе полукилометра.       — Кто «они»? — спросила Акеми, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание. — Это Полиция? Это АНБУ?       Рен посмотрела на дочь с отчаянной, безумной жалостью, которой Акеми никогда раньше не видела в её взгляде.       — Это те, у кого больше нет сердца, — тишайшим шепотом ответила мать. — Один из них — тот, кого наш клан считал своей гордостью. Второй — тот, кто пришел из самого ада, чтобы забрать долги.       В эту самую секунду за окном, далеко на северной границе квартала — там, где располагалась Главная гауптвахта Военной Полиции Конохи, — произошел первый акт драмы.       Там не было слышно взрывов. Не было криков «Враг!» или «Тревога!».       Всё произошло в идеальной, хирургической тишине.       На крыше центрального штаба Полиции из воздуха, прямо из бесплотного ничто, возникли две тени.       Первая тень была высокой, гибкой, облаченной в темно-серый плащ АНБУ и легкие щитки. На его плече горел алый знак спецотряда Резиденции, а за спиной висел короткий клинок-тоа. Его лицо закрывала фарфоровая маска, но под ней горели два алых, трехточечных глаза, переплетающихся в узор фатального Мангекё Шарингана.       Это был Итачи Учиха.       Вторая тень вынырнула из пространственной воронки словно бестелесный дух. На нем был длинный, закрывающий все тело черный плащ с капюшоном, а лицо скрывала странная, оранжевая маска с одной-единственной спиральной прорезью для правого глаза. От этого человека не веяло ни живым теплом, ни обычной человеческой чакрой — от него пахло выжженной землей, старой кровью и бездонным, ледяным измерением.       Человек в маске коротко кивнул Итачи.       Итачи не ответил. Он лишь прикрыл глаза на долю секунды, выдыхая осенний воздух, и выхватил клинок из-за спины. Металл даже не звякнул, извлеченный из ножен.       Через мгновение две тени разделись.       Человек в спиральной маске соскользнул с крыши штаба Полиции вниз — прямо в помещения, где дежурила главная смена офицеров. Его движения противоречили законам физики: мечи караульных проходили сквозь его тело, словно через воду или дым, а в ответ его руки — тёмные, изуродованные, обладающие страшной силой — вырывали гортани и ломали шейные позвонки шиноби элиты с сухим, хрустящим звуком.       Итачи же направился в противоположную сторону. Он двигался по веткам деревьев и конькам крыш со скоростью мысли.       Первыми пали часовые внешнего контура — те самые шиноби, которые удерживали барьеры. Итачи не давал им шанса сложить печати. Сюрикены, запущенные его рукой по невероятным, изогнутым траекториям, срезали горла заставы еще до того, как они успевали осознать присутствие постороннего. Кровь брызгала на выкрашенные в бордовый цвет стены поместий, но тела не падали на гравий — Итачи перехватывал их в воздухе, аккуратно опускал на мокрую траву и устремлялся дальше.       Система барьеров Клана Учиха, создававшаяся десятилетиями, окончательно рухнула.       В доме у бамбуковой рощи Акеми почувствовала этот момент мгновенно.       В воздухе исчезло легкое, привычное с детства гудение защиты. Квартал Учиха оказался полностью голым перед ночной тьмой.       Это было похоже на то, как если бы у человека заживо содрали кожу, оставив обнаженными оголенные нервы и внутренности.       — Иди! — Рен схватила Акеми за отворот серой накидки и с силой толкнула к подполу. — Быстрее! Он уже в секторе!       Акеми не стала спорить. Она откинула старую циновку, подняла тяжелую деревянную крышку подпола и заглянула в темноту. Из подпола пахнуло сухой землей, картофельной шелухой и сыростью.       Девочка опустилась на корточки, спустила ноги на глиняные ступени и посмотрела на мать.       Рен стояла над ней, сутулая, бледная, с прилипшими к лбу волосами. В ее глазах больше не было безумия. Там было лишь страшное, окончательное смирение человека, который выполнил свой последний долг.       — Мама... спускайся со мной, — тихо прошептала Акеми. В ее голосе впервые за многие годы пробились детские, беспомощные интонации. — Там есть место. Мы поместимся вдвоем.       Рен покачала головой. Ее сухие губы тронула едва заметная, словно отпечатанная на мертвом воске, горькая подобие улыбки.       — Если в доме не найдут ни одного тела, они станут искать подпол, — произнесла Рен. — Они должны найти меня здесь. На татами. Как и должно быть.       — Мама!       — Молчи, — Рен опустилась на колени и взяла дочь за подбородок. Ее пальцы были ледяными, но в их прикосновении Акеми впервые в жизни почувствовала не отторжение, а странную, прощальную материнскую защиту. — Ты выживешь, Акеми. Ты выживешь, потому что ты несущий кость. Ты — не они. Ты не принадлежишь этому глупому, гордому Главному Дому. И ты не принадлежишь баракам. Запомни это. Забудь наше имя. Забудь герб. И когда ты выйдешь отсюда... не ищи мести. Месть — это то, чем они сожгли самих себя.       С этими словами Рен с силой надавила на плечи дочери, заставляя ее окончательно опуститься на глиняный пол подпола.       Крышка подпола с глухим, тяжелым стуком опустилась над головой Акеми.       Сверху на крышку тут же насунулась тяжелая циновка, а затем послышался сухой шорох — Рен натягивала сверху старый комод, перекрывая любой доступ света и воздуха.       Акеми оказалась в абсолютной, непроницаемой тьме.       Она опустилась на холодную, сухую землю подпола, подобрала под себя колени и туго завязала рот оторванной полосой льняной ткани, как приказала мать. Затем она прижала обе руки к груди — прямо над чакровым очагом — и изо всех сил, до хруста в суставах, затянула узел своего внутреннего контроля, полностью подавляя выплески ядовитой энергии.       Тьма в подполе была полной, но слух Акеми, обостренный до предела страхом и проклятой чакрой, превратил ее в гигантский, резонирующий мембраной купол.       Снаружи, за стенами барака, начался Ад.       Запах свежей, горячей крови пробился сквозь щели в полу уже через несколько минут. Это был не простой запах от пореза на ладони — это была концентрированная, тяжелая волна меди и железа, которая захлестнула улицы Южного сектора, смешиваясь с душным флёром гниющего бамбука и стоячей воды из каналов.       Кровь заполнила улицы, словно забитые артерии умирающего гигантского организма.       Акеми слышала, как по улице Южного сектора кто-то бежит.       Шаги были частыми, неровными, паническими — бежал ребенок или женщина из бараков. Человек спотыкался о кочки, тяжело задыхался, его промокшие сандалии с чавканьем впивались в грязь.       А затем над улицей раздался звук.       Это не был громкий выкрик или звон оружия.       Это был короткий, сухой, свистящий лепет разрезаемого воздухом металла — звук, с которым из ножен вылетает высококлассный клинок-тоа.       Шаги бегущего человека мгновенно оборвались.       Послышался глухой, тяжелый удар тела о мокрую землю, сопровождаемый коротким, влажным всхлипом, и чавкающий звук струи крови, ударившей в бамбуковую изгородь.       А затем воцарилась тишина.       Такая же идеальная, чистая и холодная тишина, с которой засыпает зимний лес.       Убийца не задержался ни на секунду. Акеми слышала, как едва ощутимый, невесомый шаг — шаг настоящего мастера АНБУ — проследовал дальше по улице, перешагивая через свежее тело.       Человек шёл к её дому.       Акеми сжала кулаки в темноте подпола так, что ногти впились в старый шрам на ладони. В ее рту снова проступил меловой вкус ядовитой чакры. Она прижала затылок к глиняной стене, зажмурилась и перестала дышать, превращаясь в тот самый кусок промерзшей земли, на котором она лежала.       Смерть подошла к порогу её дома.