Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Следы крови на полированных досках главного коридора вели вглубь резиденции.       Саске сделал первый шаг через порог родительского дома. Медленно, словно двигаясь во сне или сквозь толщу вязкой воды, он шел по знакомому с младенчества проходу. Каждый сантиметр этого места был отпечатан в его памяти: вот выемка на деревянном косяке, где отец отмечал его рост каждую весну; вот бронзовый подсвечник, который мама полировала перед праздником сбора урожая; вот вышитый герб клана на настенном гобелене.       Но сейчас всё было иным.       Дом, который всегда казался Саске нерушимой цитаделью, где царили строгость, честь и непререкаемый порядок, растерял свое величие. Он пах не сухим кедром, не свежим чаем и не масляными светильниками. Он пах застоявшимся, тяжелым, железистым перегаром свежей смерти, которая уже успела впитаться в циновки и деревянные перекрытия.       В коридоре стояла мертвая, звенящая тишина. В этой тишине собственное рваное дыхание Саске и хлюпающий звук его намокших в крови сандалий казались оглушительными, святотатственными.       Мальчик медленно продвигался вперед, прижимаясь плечом к стене. Его правую руку судорожно сводило — пальцы вцепились в ремень сумки с сюрикенами с такой силой, что костяшки побелели. В его голове не осталось ни единой четкой мысли. Лишь глубокий, животный, лишающий разума страх перед тем, что ждет его за следующей поворотной дверью.       Он шел к личным покойным своего отца — к той самой комнате, где Фугаку Учиха принимал офицеров Военной Полиции, где давал указания старшему сыну и где раз в неделю выслушивал скромные отчеты Саске об успеваемости в Академии.       Сдвижная дверь в комнату отца была слегка приоткрыта.       Из щели шириной в ладонь падал на пол коридора длинный, плоский луч багрового лунного света. В этом луче медленно кружились золотистые пылинки, а из самой комнаты не доносилось ни единого движения, ни единого вздоха.       Саске подошел к двери. Его рука — маленькая, дрожащая, измазанная в чужой подсыхающей крови — поднялась и замерла в сантиметре от деревянной рамы.       Он не знал, что за несколько минут до его прихода внутри этой комнаты завершилась самая страшная и безысходная трагедия в истории Клана Учиха.

***

      За десять минут до того, как Саске переступил порог поместья, в покойных Главы Клана горили лишь две короткие свечи.       Фугаку Учиха и его жена Микото сидели на коленях в центре комнаты, спиной к открытому окну, выходившему в сад. Они не надевали брони, не доставали мечей и не готовили защитных печатей. На Главе Военной Полиции было простое тёмно-синее кимоно без знаков отличия, а Микото была одета в домашнее платье.       Они знали, что их старший сын вошел в дом.       Они слышали его легкие, чеканные, абсолютно бесшумные шаги шиноби АНБУ, продвигавшегося по коридору. Слышали звук сдвигаемой двери. И когда Итачи переступил порог родительской комнаты с обнаженным, капающим кровью клинком в руке, ни один из родителей не обернулся с оружием.       Итачи остановился в двух шагах за их спинами.       Его фигура, затянутая в серо-черную форму спецотряда, дрожала мелкой, непрекращающейся судорогой. На его бледном, истощенном лице, запятнанном кровью сородичей из Верхнего Дома, горел Мангекё Шаринган. Из его левого глаза — глаза, пробудившего способность выжигать миры черным пламенем Аматерасу, — текла тонкая, горячая струйка настоящей крови, смешиваясь со слезами.       Пальцы Итачи, сжимавшие рукоять тоа, хрустели. Клинок в его руке ходил ходуном. Человек, которого Резиденция считала хладнокровным гением и идеальным исполнителем, прямо сейчас разрывался изнутри на миллионы окровавленных частей.       — Отец... Мама... — прошептал Итачи.       Его голос не был голосом капитана АНБУ. Это был сорванный, хриплый, удушливый детский шёпот — голос тринадцатилетнего мальчика, которого поставили перед выбором между гибелью всего мира и уничтожением собственной семьи.       Фугаку Учиха не повернул головы. Он продолжал неподвижно смотреть прямо перед собой — на семейный алтарь, где горели свечи.       — Ты сделал свой выбор, Итачи, — произнес Фугаку.       Его голос прозвучал удивительно спокойно. В нем не было ни гнева на сына-предателя, ни дикого страха перед смертью, ни жажды борьбы. В этом голосе звучала лишь глубокая, тяжелая, отцовская печаль человека, который осознал, что его собственная политика и гордыня клана завели их в тупик, выходить из которого пришлось его тринадцатилетнему сыну.       — Отец... — губы Итачи задрожали, клинок в его руке опустился на несколько сантиметров. — Я... я не мог позволить начаться гражданской войне. Данзо... Совет... если бы клан поднял восстание, Коноха была бы уничтожена. Другие Деревни напали бы на нас. Вся наша кровь, все дети... погибли бы ни за что.       — Я понимаю, — тихо ответил Фугаку.       Он медленно опустил голову, закрыв глаза.       — Ты взял на себя бремя, которое не должен нести ни один ребенок в мире, — продолжить Глава Клана. — Наш клан ослеп от собственной гордыни, Итачи. Мы искали величия там, где была только глухота. И то, что ты стоишь за моей спиной с обнаженным мечом, — это плод наших собственных ошибок.       Микото, сидевшая рядом с мужем, слегка повернула голову. На её бледном, красивом лице не было страха. В её глазах, смотревших на Итачи, горела лишь неземная, всепрощающая материнская нежность.       — Не бойся, Итачи, — мягко произнесла Микото. — Твоя филосифия и твой путь отличаются от наших. Но мы гордимся тобой. Ты выбирал не ненависть. Ты выбирал мир.       — Мама... — из глаз Итачи снова хлынули слезы, омывая окровавленные щеки. — Мне так больно... Мне так тяжело...       — Мы знаем, сынок, — тихо ответила Микото. — Мы знаем. Это будет твой самый тяжелый крест. Но пообещай нам одно.       Итачи сделал судорожный вдох, едва удерживая равновесие на подгибающихся ногах.       — Пообещай... — Фугаку впервые слегка наклонил голову назад, не открывая глаз. — Пообещай, что ты позаботишься о Саске. Он еще ребенок. Он не должен знать всей грязи этой политики. Пусть он ненавидит тебя. Пусть его ненависть станет его силой, чтобы выжить. Но ты... ты должен уберечь его.       — Я клянусь... — прохрипел Итачи, и его челюсти сжались до треска в зубах. — Я клянусь вам... Я защищу его любой ценой. Даже если весь мир проклянет меня.       Фугаку выпрямил спину.       — В таком случае... выполни свой долг, Итачи. Твои родители не будут сражаться с тобой. Ты поистине добрый ребенок...       Фугаку и Микото одновременно склонили головы вперед, открывая затылки и шеи для решающего удара.       Итачи поднял клинок.       Его руки сотрясала дикая судорога. Человек, который за последние два часа без колебаний вырезал десятки опытных воинов Военной Полиции, прямо сейчас не мог заставить свое оружие двинуться вперед. Каждая мышца его тела протестовала, каждый аспект его личности кричал от невыносимой, адской боли.       Он зажмурился. Из его рта вырвался нечеловеческий, глухой, задушенный стон.       А затем... клинок тоа опустился.       Свист рассекаемого воздуха. Два коротких, чистых, сочных удара.       И в комнате родовой резиденции Клана Учиха воцарилась абсолютная, навечная тишина.       Тела Фугаку и Микото медленно, соскальзывая, упали вперед — прямо на белые татами. Алая, густая кровь Повелителя Огня и его супруги мгновенно залила соломенное покрытие, расплываясь большим, ровным, быстро темнеющим кругом.       Итачи остался стоять над ними.       Он не опустил меч. Он стоял, не в силах открыть глаза, выслушивая, как его собственное сердце разрывается на куски, превращаясь в холодный, мертвый пепел. Навеки.

***

      И именно в этот момент — спустя ровно две минуты после того, как тела родителей перестали содрогаться, — маленькая, измазанная в грязи ручонка Саске наконец толкнула приоткрытую сдвижную дверь.              Деревянная рама с тихим, сухим шуршанием отъехала в сторону.       Саске шагнул в комнату.       — Отец?.. Мама?.. — пролепетал он.       Багровый свет луны, падавший сквозь открытое окно, заливал всю комнату.       И первое, что увидел восьмилетний ребенок, были два тела, лежащие ничком на запятнанном алой гущей татами.       Отец лежа слева. Его величественное кимоно было пропитано кровью, голова бессильно уткнулась в пол, а из рассеченной шеи на деревянный подиум все еще стекала тонкая, умирающая струйка. Мать лежала рядом, ее изящная рука была вытянута вперед, словно в последнем, нереализованном попытке дотянуться до мужа.       Два главных столпа его Вселенной. Два человека, которые олицетворяли для него весь мир, весь порядок, всю защиту и всю его жизнь.       Они были мертвы.       Саске застыл у порога.       Его разум — разум восьмилетнего мальчика из Академии — просто отказался воспринимать эту картину. В его голове произошел короткий, страшный сбой. Мир вокруг него раскололся, осыпавшись острыми стеклянными осколками. Он не закричал. Он не заплакал. На несколько секунд он превратился в каменное изваяние с широко распахнутыми, остекленевшими глазами.       — М-мама?.. — выдавил он из себя сухой, деревянный звук. — О-отец?.. Вставайте... Пожалуйста... Вставайте...       Он сделал полушаг вперед, намереваясь подбежать к ним, упасть на колени, потрясти отца за плечо...       Но тут из тёмного угла комнаты — из густой, синевато-черной тени за бамбуковой ширмой — медленно вышагнула фигура.       Саске резко поднял голову.       В полумраке перед ним стоял шиноби в серо-черной форме АНБУ. В его правой руке зажат был короткий клинок-тоа, с острия которого на чистый край татами ритмично капали тёмные, тяжелые капли.       Саске мгновенно узнал его.       Эти длинные черные волосы, собранные в низкий хвост. Эта осанка. Этот силуэт, который он привык видеть на тренировочных площадках и за обеденным столом.       Это был Итачи.       — Б-брат?.. — прошептал Саске, и в его голосе вспыхнула дикая, безумная, утопающего надежда. — Итачи! Итачи, ты здесь! Там... там на улице... там дядя Яширо... и все остальные... А здесь отец и мама! Они не встают, Итачи! Кто это сделал?! Скажи мне! Кто это сделал с ними?!       Итачи не ответил сразу.       Он медленно подступил ближе, выходя из тени прямо в полосу багрового лунного света.       На его лице не отражалось ни единой эмоции. Слезы крови уже высохли, оставив на щеках тёмные, грязные подтеки. Его лицо казалось высеченным из абсолютного, ледяного, равнодушного мрамора. В нем не осталось ничего от того доброго, заботливого брата, который щелкал Саске по лбу и обещал потренироваться с ним завтра.       Итачи поднял глаза.       В его глазницах горел жестокий, сокрушительный, затягивающий в бездну безумия Мангекё Шаринган.       — Ты слишком слаб, Саске, — произнес Итачи.       Его голос прозвучал как удары двух тяжелых камней в глубоком склепе — сухо, холодно, отчужденно.       — Что?.. — заикнулся Саске, отступая на шаг к двери. — Брат, о чем ты...       — В этом доме нет никого больше, кроме меня, — продолжить Итачи, и его клинок медленно поднялся, указывая прямо в грудь восьмилетнему мальчику. — Это сделал я. Я вырезал весь наш клан. Я убил отца. Я убил мать.       Слова ударили по Саске с физической силой сокрушительного тарана.       — Н-нет... — мальчик замотал головой, его дыхание превратилось в рваные, панические всхлипы. — Ты лжешь! Ты не мог! Итачи, прекрати! Это не смешно! Перестань!       — Ты всегда был глупым, глупым младшим братом, — произнес Итачи без единой капли жалости.       Он сделал полшага вперед.       Алый узор Мангекё Шарингана в его глазах начал медленно и непревратимо вращаться.       — И чтобы ты понял, насколько ты ничтожен... я покажу тебе, как это было.       В следующую долю секунды алое свечение заполнило всю комнату, поглощая багровую луну, тела родителей и самого Саске в страшном, бесконечном водовороте ментальной пытки Тсукуёми.