Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Ночь над парадным двором поместья Фугаку Учихи замерла в оцепенении.       Оранжевые отблески пожара, охватившего дальнюю тренировочную беседку, плясали на выбитых дубовых воротах и отражались в липких, темных лужах на некогда ослепительно-белом гравии. Воздух здесь был настолько густым от запаха сожженной хвои, горячего лака и свежей человеческой крови, что дышать приходилось короткими, поверхностными вдохами.       Акеми стояла на пороге двора, не шевелясь. Ее серая льняная накидка, пропитанная на плече подсохшей кровью матери, тяжелым саваном висела на ее брупкой фигуре. Правая рука под полами ткани мертво сжимала стальное кольцо куная.       В трех шагах перед ней, у основания ступеней веранды, лежал Саске.       Восьмилетний мальчик выглядел словно брошенная кукла: его руки бессильно плетьми вытянулись вдоль тела, темно-синяя футболка Академии была вымазана в прибрежной грязи и отцовской крови, а бледное лицо полубоком уткнулось в мокрые, запятнанные доски. Он не двигался. Только едва заметное, рваное трепетание его грудной клетки давало понять, что сердце ребенка всё еще бьется в глубине сломанного, погруженного в кому тела.       А над ним — на полированной балке открытой веранды — возвышался Итачи.       Тринадцатилетний капитан АНБУ казался монолитной, высеченной из тёмного базальта статуей. Из-под его сдвинутой набок фарфоровой маски гончей выбивались мокрые пряди черных волос. На нем не было ни единой царапины, ни одного следа борьбы — лишь серо-черная броня спецотряда да тёмные, тяжелые подтеки крови на щитках предплечий.       В его правой руке зажат был короткий клинок-тоа. С полированного острия стали на чистый край татами со сдавленным, ритмичным звуком капала последняя кровь Главного Дома: кап... кап... кап...       Но самым страшным были его глаза.       В полумраке веранды горел сокрушительный, трансцендентный, выжигающий саму суть реальности Мангекё Шаринган. Три слитных, изогнутых лезвия алого узора вращались вокруг черного зрачка с медленной, гипнотической, смертоносной грацией. Из его левого глаза — того самого, что выпустил иллюзорный ад Тсукуёми на младшего брата, — по бледной, бескровной щеке все еще тянулась узкая, запекшаяся алая дорожка.       Итачи смотрел на Акеми.       Его взгляд, обладавший физической, давящей на череп плотностью, скользнул по девятилетней девочке. Он увидел её сбитые сандалии, вымазанные в кровавом иле Южного сектора, увидел серую накидку, увидел сухие подтеки крови Рен на её шее и застывший, не мигающий взор её тёмных глаз.       В воздухе между ними воцарилась звенящая, вибрирующая тишина.       Итачи не взвел клинок. Он не встал в боевую стойку. Для капитана АНБУ, только что без единого колебания вырезавшего целую династию лучших воинов Конохи, девятилетняя девочка-сирота из побочной ветви не представляла ровным счетом никакой физической угрозы. Один взмах меча, один импульс чакры — и ее тело рухнуло бы на гравий рядом с Саске.       Однако Итачи не нанес удара.       В его глубоких, алых глазах проскользнула вспышка холодного, аналитического удивления.       Итачи с раннего детства обладал уникальной способностью чувствовать эмоциональный и чакровый фон окружающих людей. Он видел сотни смертей, видел панику, видел дикий, животный страх, видела слепую, бессмысленную ярость и мольбы о пощаде. За эту ночь он оборвал жизни десятков своих сородичей, и каждый из них перед смертью кричал, проклинал его или молил о жизни.       Но девочка, стоявшая у выбитых ворот, не делала ничего из этого.       Акеми не кричала. Она не бросилась бежать назад в темноту бамбуковой рощи. Она не упала на колени, умоляя пощадить её жизнь. И в её глазах не было ненависти — той самой горячей, выжигающей разум ярости, которую Итачи так усердно и жестоко пытался взрастить в своем младшем брате.       Она смотрела на него абсолютно спокойно.       Там, в глубине её почти черных зрачков, стояло немое, бездонное, как зимнее небо, осознание масштаба произошедшей трагедии. Она смотрела на убийцу своего клана не как на чудовище, а как на человека, который только что собственными руками сжег свой собственный дом и остался стоять на его дымящемся пепелище.       Но было кое-что еще. Кое-что, что заставило алый узор Мангекё Шарингана в глазах Итачи на секунду замереть.       Итачи ощутил её чакру.              Теперь, когда фасад мирной жизни Клана Учиха был рухнул, а в воздухе висела концентрированная смерть, ядовитое наследие Акеми больше не могло полностью прятаться.       Итачи сфокусировал свое зрение шиноби. В его глазах чакровый рисунок девочки проявился с ужасающей четкостью.       Это была не обычная чакра ребенка. В груди Акеми, свернувшись в плотный, ледяной узел, пульсировала тяжелая, вязкая, энтропийная энергия. Она не имела ничего общего с легким, горячим пламенем Главного Дома. Это была темно-синяя, соленая, ядовитая сила — та самая сила, о которой старейшины клана шептались в закрытых архивах, та самая сила, из-за которой отец Акеми был отправлен на гибель в Страну Дождя.       Итачи мгновенно узнал этот чакровый почерк.       Он знал, чей это барак стоял у бамбуковой рощи. Знал Рен Учиху — архивистку, выжигавшую свои глаза над старыми свиткам. Знал историю её погибшего мужа. И прямо сейчас, смотря на Акеми, Итачи понял: перед ним стоит единственный выживший носитель проклятой, репрессированной фракции их рода.       Итачи медленно опустил клинок. Металл тихо звякнул, коснувшись деревянной балки веранды.       — Ты должна была остаться под полом, — произнес Итачи.       Его голос прозвучал удивительно тихо. В нем не было громовых раскатов, не было жестокости. Это был голос тяжело больного, смертельно уставшего тринадцатилетнего подростка, чья душа была выжжена дотла.       Акеми сделала шаг вперед. Ее сандалия с сухим хрустом опустилась на окровавленный белый гравий.       — Моя мать мертва, Итачи-сан, — прошептала она.       Ее голос не дрогнул.       Итачи слегка прикрыл глаза. Его левое веко дёрнулось, и новая, совсем тонкая капелька крови вытекла из-под ресниц, соскользнув по бледной щеке.       — Я знаю, — суховато ответил он. — В Южном секторе не осталось никому.       — Вы вырезали всех, — произнесла Акеми. Это была не претензия, не обвинение. Это была сухая констатация факта. — И тех, кто носил веер, и тех, у кого на спине было черное кольцо.       Итачи молчал. Он смотрел на нее сквозь алую призму своего Мангекё, и в его взгляде проскользнула глубокая, тошнотворная боль.       — В ночь, когда падает дерево, ломаются и ветки, и сухие листья под ним, — произнес Итачи.       Его фраза прозвучала как жестокая цитата из древнего военного трактата. — У Деревни не должно было остаться сомнений. Ни один корень не должен был дать новый росток.       — Но вы оставили Саске, — Акеми опустила взгляд на бессознательное тело мальчика, лежавшее у её ног.       — Саске — это другое, — отрезанно ответил Итачи, и в его голосе впервые пробились жесткие, стальные нотки. — Саске ничего не знал о заговоре. Он чист. Он станет тем, кто восстановит наш клан... если сможет выжить в огне своей ненависти.       Акеми опустилась на колени прямо на окровавленный гравий рядом с Саске.       Ее движения были плавными, осторожными. Она не боялась, что Итачи нанесет удар по её открытой шее. Девочка протянула свою маленькую, измазанную в грязи и материнской крови руку и осторожно, кончиками пальцев коснулась лба Саске.       Его кожа была ледяной. Внутри его головы все еще бушевали остатки страшного адового резонанса Тсукуёми — его чакра хаотично металась по каналам, а дыхание было рваным, прерывистым, словно мальчик все еще тонул в глубоком сером омуте.       Акеми сжала челюсти.       Ее собственная ядовитая, энтропийная чакра — та самая ледяная энергия, что свернулась у неё в груди, — невольно отозвалась на его боль. Кончики её пальцев слегка потеплели. Тонкая, едва заметная темно-синяя нить энергии соскользнула с её ладони и проникла в кожные покровы лба Саске.       Это не была медицинская техника ниндзюцу. Акеми не умела лечить.       Но её тяжелая, поглощающая чакра сработала как естественный нейтрализатор: она впитала в себя часть горячечного жара, оставленного Тсукуёми Итачи, успокаивая судорожные вспышки в мозге мальчика.       Саске на секунду перестал хрипеть. Его дыхание выровнялось, а на бледном лице разгладилась судорожная гримаса боли.       Итачи, стоявший на веранде, замер.       Его Мангекё Шаринган вспыхнул с новой силой, фиксируя микроскопическое взаимодействие их энергий. Он увидел, как ледяная чакра девочки-изгоя без всяких печатей и формул легко вошла в резонанс со сломанной чакрой его брата, гася последствия самой страшной ментальной техники клана.       — Ты... — голос Итачи прозвучал с натянутым, опасным изумлением. — Что ты делаешь?       Акеми не убрала руки со лба Саске.       — Ему больно, — тихо ответила она, подняв голову и встретившись взглядом с алым глазницей капитана АНБУ. — Вы сжгли его разум, Итачи-сан. Вы оставили его живым, но забрали у него всё, ради чего он жил.       Итачи сжал рукоять клинок-тоа с такой силой, что хрустнули костяшки его пальцев.       — Ему нужна эта боль, — прошипел Итачи, и в его тоне прорвалась дикая, отчаянная, почти безумная убежденность человека, пытающегося оправдать перед самим собой собственное преступление. — Без этой боли он останется слабым! Без этой ненависти он не сможет пробудить Шаринган! Он не сможет защитить себя, когда за ним придут люди Данзо или отступники других Деревень! Ненависть — это единственное оружие, которое я могу ему подарить!       — Вы подарили ему не оружие, — Акеми медленно поднялась с колен, поправляя серую накидку на плечах. — Вы подарили ему яд. Тот самый яд, от которого вымер наш клан.       Слова девятилетней девочки ударили по Итачи с физической силой.       Он стоял на веранде собственного дома — тринадцатилетний гений, капитан АНБУ, мастер Мангекё Шарингана, человек, принявший на свои плечи грех уничтожения собственного рода ради мира в Деревне. И прямо сейчас маленькая сирота из бараков Южного сектора, чью мать час назад вырезали в картофельном подполе, смотрела на него с тенью глубокого, беспощадного сожаления.       Она не боялась его силы. Она видела его насквозь.       Она видела, что за маской бессердечного палача скрывается такой же сломанный, уничтоженный, сожженный собственной миссией ребенок, который прямо сейчас медленно умирает от осознания того, что он сотворил со своими родителями и братом.       Итачи закрыл глаза.       Алый свет Мангекё Шарингана в его глазницах окончательно погас. Узор рассыпался, вернув его глазам обычный, темно-карий, глубокий цвет.       Он сделал глубокий, рваный вдох. Воздух осенней ночи, пропитанный гарью и кровью, обжег его легкие.       — Ты слишком умна для своего возраста, Акеми, — произнес Итачи. Его голос вернул свою прежнюю, глухую, ледяную отстраненность. — И твое присутствие здесь... это аномалия, которую я не предусмотрел.       Он опустил клинок в ножны за спиной. Металл зашел в кожу с сухим, окончательным щелчком.       — Я должен был убить тебя, — продолжить Итачи, смотря на нее сверху вниз. — Ты носишь кровь проклятой фракции. Твоя чакра опасна. Если Данзо или старейшины Конохи узнают, что в Южном секторе выжила девочка с такой энергией, за тобой отправят отряды Корня в тот же день.       Акеми не шевельнулась.       — Тогда почему вы не наносите удар? — спросила она.       Итачи посмотрел на бессознательное тело Саске, затем на Акеми.       В его глазах проскользнула тень тяжелого, пророческого прозрения — того самого прозрения, ради которого он оставил её в живых.       — Потому что Саске не выживет один, — тихо произнес Итачи.       Над двором Главного Дома пролетел ледяной порыв осеннего ветра, раскачав сгоревшие кедровые столбы и подхватив сухие бамбуковые листья. Вдалеке, у внешних ворот квартала, уже слышались частые, тяжелые шаги — оперативные отряды АНБУ Резиденции и медицинские команды Деревни наконец преодолели отключенные барьеры и входили на улицу мертвых.       Время прощания настало.