Здравствуйте, мистер голос

Хёнджун входит в квартиру и первым делом замечает, что в коридоре пахнет чем-то жареным. Раньше этот запах вызывал у него голод, заставлял идти на кухню быстрее, перешагивая через порог с лёгким предвкушением, с которым обычно ждут вечернего ужина после долгого дня. Теперь этот запах вызывает только тупую, давящую тяжесть где-то в груди. Тяжесть, которая разрастается с каждым вдохом, заполняет собой лёгкие, мешает дышать. Он ставит чехол с гитарой у стены, прислоняет его к старому, выцветшему от времени обоям, и слышит, как внутри что-то глухо стукается о мягкую подкладку — наверное, медиатор отвалился от грифа. Хёнджун снимает кроссовки, не развязывая шнурки, просто стаскивает их ногами, одной об другую, с тупым механическим движением, которое он повторяет каждый день, как заученную программу. Носки промокли от пота, ноги гудят, в пятках неприятно покалывает. Он идёт по коридору в свою комнату, не глядя по сторонам, не замечая ничего вокруг. Дверь в комнату Гониля приоткрыта — оттуда доносится ровный гул какого-то интервью на английском. Гониль смотрит его уже вторую неделю, пытаясь прокачать язык перед их туром. Хёнджун слышит, как ведущий задаёт вопрос, как собеседник смеётся в ответ, и этот смех кажется ему слишком громким, слишком навязчивым, как будто кто-то специально прибавил звук только для того, чтобы раздражать его уставшие уши. Хёнджун проходит мимо. Даже не заглядывает внутрь. Не хочет видеть Гониля, сидящего с серьёзным лицом перед экраном ноутбука и что-то записывающего в блокнот. Не хочет отвечать на вопросы. Не хочет, чтобы его видели таким. Сынмина в гостиной нет — наверное, в своей комнате, читает что-то или пишет. Или спит, если повезёт. Они почти не видятся в последнее время. Дни превратились в чёрно-белую плёнку с одним и тем же сценарием: встать в шесть утра, пока за окном ещё темно и город не проснулся, репетиция, запись, интервью, фотосессия, репетиция, лечь в час ночи, когда глаза уже слипаются, а тело отказывается подчиняться. Иногда Хёнджун просыпается от того, что Сынмин уходит на работу — слышит, как тихо закрывается дверь, как звякают ключи, как шаги затихают в коридоре. Иногда Сынмин просыпается от того, что Хёнджун ещё не вернулся — и тогда он просто ждёт, сидит в темноте гостиной и смотрит на часы, пока Хёнджун не переступит порог. Они спят в одной кровати, в одной комнате, но чувствуют друг друга только во сне. Или когда случайно соприкасаются руками в темноте, когда один из них поворачивается во сне, и тогда Хёнджун на мгновение вспоминает, что Сынмин — его самый главный человек. А потом наступает утро, и всё повторяется. Хёнджун закрывает за собой дверь комнаты и падает лицом в подушку. Не раздеваясь. Даже куртку не снял. Тело гудит — не от боли, а от какой-то внутренней вибрации, будто он слишком долго держал в руках включённую гитару с максимальным усилением. Плечи забиты, запястья ноют, пальцы немеют, будто он только что сжимал гриф несколько часов подряд, не разжимая рук. Он не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя нормально. Неделю назад. Две недели. Месяц. Хрен его знает. Время потеряло форму, растеклось, как жидкое стекло, и он не может ухватиться за него. Он лежит так минуту, пять, десять. Слышит, как тикают часы на стене. Громко. Слишком громко. Каждый щелчок отдаётся в голове, будто кто-то стучит молоточком по его черепу изнутри. Он ненавидит эти часы. Они висели здесь ещё до него, остались от предыдущих жильцов, и Сынмин всё время говорит, что надо их снять, но у них никогда нет времени, никогда нет сил, чтобы заняться такой ерундой. А Хёнджун теперь не может уснуть без этого звука. Привык. Как к пытке. В голове — белый шум. Не мысли, нет. Мысли бы он ещё понял. Это хуже. Это когда мозг работает на фоне, переваривает сотню задач одновременно, и ты не можешь ухватиться ни за одну. Расписание на завтра. Партия, которую он до сих пор не доделал. Текст, который звучит фальшиво, как будто его писал кто-то другой. Взгляд менеджера, когда Хёнджун снова опоздал на репетицию. Гониль, который терпеливо молчит, потому что знает — если начнёт давить, Хёнджун просто треснет. Сынмин, который всё чаще смотрит на него с тревогой, но молчит, потому что боится сделать хуже. Все молчат. Все ждут. И Хёнджун не знает, чего они ждут. Что он сломается? Что он соберётся? Что он скажет что-то, чего они хотят услышать? Он уже треснул. Просто никто не заметил. Хёнджун переворачивается на спину и смотрит в потолок. В комнате темно, только свет из-под двери пробивается узкой жёлтой полосой. Тишина. Только где-то в соседней квартире работает телевизор, и этот звук просачивается сквозь стены, превращаясь в монотонный гул. Как будто кто-то держит включённым радио на самой низкой громкости. Белый шум. Снова. Он слышит, как кто-то смеётся за стеной — далеко, приглушённо, и этот смех кажется ему издевательским, направленным прямо на него. Смейтесь. Смейтесь, пока можете. Пока у вас есть силы смеяться. Он садится. Тяжело. Медленно. Как старик, который просыпается после долгой болезни и не узнаёт собственное тело. Каждое движение даётся с трудом — плечи ноют, спина затекла от того, что он лежал в неудобной позе, не замечая этого. Голова кружится. Он трясёт ей, пытаясь прогнать дурноту, но это только усиливает пульсацию в висках. Гитара стоит у кровати, в открытом чехле. Он сам не помнит, когда поставил её туда. Может, сегодня утром. Может, вчера. Время потеряло смысл, слиплось в один бесконечный день, где единственное отличие — какая сегодня футболка и сколько кофе он выпил. Белый потолок кажется серым, и Хёнджун понимает, что это просто пыль, осевшая на поверхности, но он не может перестать смотреть на неё, разглядывая трещины и разводы, которые складываются в причудливые узоры. В одном из них он видит лицо. Своё лицо. Искажённое, расплывчатое, с пустыми глазами. Он отводит взгляд. Он берёт гитару. Пальцы ложатся на гриф автоматически, без мысли. Это единственное, что он умеет делать, не думая. Даже когда мозг пустой, даже когда голова раскалывается от усталости, руки помнят. Они помнят, как нужно ставить пальцы, как зажимать струны, как извлекать звук, который всегда был его убежищем. Первые аккорды выходят тихими. Почти шёпотом. Он играет что-то своё, не записанное, не продуманное — просто перебирает струны, пока звук не начинает заполнять пустоту в комнате. Это всё, что у него осталось. Это единственное, что его держит. Но звук не помогает. Он только подчёркивает тишину, делает её плотнее, тяжелее. Каждая нота падает в пустоту и исчезает, не оставляя следа. И вдруг нота срывается. Или не нота — он не знает. Просто звук становится резким, нестройным, будто кто-то внутри гитары задел струну ножом. Хёнджун останавливается. Смотрит на свои пальцы, всё ещё лежащие на струнах. Они не дрожат. Почему-то это пугает его больше всего. И он слышит голоса. «Прекрати». Хёнджун замирает. Пальцы всё ещё на струнах. Он не дышит. Просто сидит и слушает тишину, надеясь, что ему показалось. Но тишина не наступает. «Это бессмысленно». Голоса звучат как его собственный голос, но искажённый. Как если бы его слова пропустили через старый радиоприёмник с помехами, как будто кто-то записал его речь на плёнку, а потом прокрутил на замедленной скорости. Хёнджун сжимает гриф так сильно, что костяшки пальцев белеют. Закрывает глаза. — Заткнитесь, — шепчет он. Голос срывается, становится хриплым. Он не узнаёт свой голос. «Ты не вывозишь. Ты никогда не вывозишь. Ты просто притворяешься». Он сжимает гитару сильнее. Пальцы начинают дрожать — мелко, едва заметно, но он чувствует это всем телом. Он хочет бросить её об стену, разбить в щепки, чтобы этот грёбаный звук исчез навсегда, чтобы голоса замолчали, чтобы в голове, наконец, наступила та самая тишина, которой он так жаждет. Но он не может. Это единственное, что у него осталось. Единственное, что не предало его. Единственное, что ещё держит его на плаву. Голоса говорят, что это бессмысленно, но он знает — если он отпустит гитару, он утонет. — Я сказал, заткнитесь, — громче. Голос дрожит, срывается на крик. Он слышит, как эхо разносится по комнате, ударяется о стены и возвращается к нему искажённым. Он ненавидит этот звук. Ненавидит себя. «Ноты фальшивые. Ты слышишь? Их нет. Ты просто нажимаешь на струны, как мёртвый. Ты уже мёртвый. Ты просто ещё не понял». Хёнджун открывает глаза. В комнате никого. Только тени от мебели и светлая полоса под дверью. И тишина. Снова. Он смотрит на свои руки. Они дрожат. Мелко, едва заметно. Как у алкоголика на первой стадии. Как у человека, который слишком долго держал в себе то, что должно было выйти наружу. Он ставит гитару обратно в чехол, слишком резко, и она глухо ударяется о край кровати. Звук — как выстрел в пустой комнате. Хёнджун сгибается, упираясь локтями в колени, и закрывает лицо ладонями. Пальцы холодные, влажные от пота. Он чувствует, как его собственное дыхание обжигает ладони. Дышит. Глубоко. Медленно. Как учил его психолог на той единственной сессии, на которую он согласился полгода назад. «Считай до десяти. Вдох — один. Выдох — два». Он считает. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Доходит до семи. Сбивается. Мысли снова заползают в голову, как тараканы, разбегаются по углам сознания, оставляя за собой грязные следы. Грёбаный счёт. Грёбаный психолог. Грёбаная жизнь. Он чувствует, как в голове разрастается что-то плотное, как туман, и забивает все щели, где ещё оставались мысли. Становится пусто. И в этой пустоте — только голоса. И никаких нот. «Ты слышишь меня?» Он слышит. Он всегда слышит. Голос звучит так отчётливо, будто кто-то стоит прямо за его спиной и шепчет ему на ухо. Хёнджун не оборачивается. Он боится. Если он обернётся, то увидит его. А если он увидит его, это станет реальностью. Пока он не оборачивается, он может делать вид, что ничего не происходит. «Ты просто боишься. Ты всегда боялся. Ты боишься, что они узнают. Что они увидят тебя настоящего. Ты боишься, что они поймут, какой ты на самом деле». Хёнджун сжимает пальцы в кулаки. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Больно. Но боль помогает. Боль реальна. Она не врёт. — Я не боюсь, — шепчет он. — Я не боюсь. «Ты боишься. Ты всегда боялся. Ты боялся, когда мы встретились в первый раз. Ты боялся, когда впервые поцеловал его. Ты боялся, когда он сказал, что любит тебя. Ты боишься сейчас». Он знает, о ком говорит голос. О Сынмине. Он всегда говорит о Сынмине. Сынмин — его слабость. Сынмин — его сила. Сынмин — его спасение и его проклятие. Голос знает это. Голос использует это против него. — Заткнись, — шепчет Хёнджун. Голос срывается. Он чувствует, как слёзы подступают к глазам — горячие, колючие, как иглы. Он не плакал уже несколько месяцев. Он запретил себе плакать. Потому что если он начнёт, то не сможет остановиться. «Ты слабый. Ты всегда был слабым. Ты просто притворялся сильным. Но я знаю тебя. Я — это ты». Хёнджун не знает, сколько проходит времени. Минута. Десять. Полчаса. Он просто сидит, прижимая ладони к лицу, и дышит. Дышит, чтобы не сорваться. Дышит, чтобы не закричать. Дышит, чтобы не разбить голову о стену. Пока не слышит шаги в коридоре. Шаги мягкие, почти беззвучные, но он знает, кто это. Он узнает эти шаги из тысячи. Он узнает их даже во сне. Дверь приоткрывается без стука. Свет из коридора врезается в глаза, и Хёнджун щурится. Голова болит ещё сильнее от этого резкого света, и он прикрывает глаза ладонью, пытаясь защитить их от яркого жёлтого пятна, которое расползается по всей комнате. — Хёнджун? Голос Сынмина. Мягкий. Тёплый. Такой домашний, что от него хочется плакать. Хёнджун не поднимает головы. Он не может. Потому что если он поднимет, то увидит Сынмина, и ему станет легче, а потом Сынмин уйдёт, и станет хуже. Намного хуже. Так хуже, что он не выдержит. — Я тут, — отвечает Хёнджун. Голос звучит хрипло. Как будто он не пил воды несколько дней. Хотя пил. Пил кофе. Много кофе. Чёрный, горький, обжигающий. Кофе, от которого сердце бьётся быстрее, а руки дрожат сильнее. Сынмин заходит в комнату. Закрывает дверь за собой, но не до конца — оставляет щель. Садится на край кровати рядом с Хёнджуном. Не касается. Просто садится. И молчит. Он не торопит. Не спрашивает. Он просто ждёт. И это ожидание давит на Хёнджуна сильнее, чем любые вопросы. Хёнджун чувствует его присутствие кожей. Это странно — он всегда мог чувствовать Сынмина даже в темноте, даже когда тот стоял за спиной. Его тепло. Его дыхание. Его запах — едва уловимый, смесь геля для душа и той самой его дурацкой туалетной воды с сандалом. Запах, который всегда успокаивал его. Запах, который теперь только напоминает о том, как далеко они друг от друга. — Ты как? — спрашивает Сынмин. Голос ровный, спокойный. Но Хёнджун слышит в нём тревогу. Он знает Сынмина слишком хорошо, чтобы не слышать. — Нормально. Сынмин фыркает. Хёнджун по звуку понимает, что он улыбнулся — криво, по-своему, с лёгкой насмешкой. Такой улыбкой, которую Сынмин приберегает только для самых важных моментов. Для моментов, когда нужно сказать: «Я знаю, что ты врёшь, но я люблю тебя за то, что ты пытаешься». — Ты врёшь, — говорит Сынмин. — Даже не стараешься. — Устал, — честно отвечает Хёнджун. И это единственное честное слово, которое он сказал за сегодня. — А я нет, по-твоему? Хёнджун поднимает голову. Смотрит на Сынмина. Тот действительно выглядит уставшим — под глазами тёмные круги, которые даже тональный крем не скрывает, волосы растрёпаны, как будто он провёл рукой по ним сотню раз, в руках он держит какую-то папку, наверное, с нотами. Но он улыбается. Такой лёгкой, тёплой улыбкой, от которой Хёнджуну хочется снова закрыть глаза и провалиться в сон, где ничего этого нет. Где нет голосов. Где нет усталости. Где нет его самого. — Пошли есть, — говорит Сынмин. — Гониль сварил рамён. Говорит, по старому рецепту. — Не хочу, — выдыхает Хёнджун. И сам знает, что звучит жалко. По-детски. Как ребёнок, который отказывается есть брокколи, потому что она зелёная. Но правда. Ему хочется спать. Или просто не двигаться. Лежать здесь, в этой комнате, где темно и тихо, и ждать, пока всё пройдёт. Пока голоса устанут. Пока мир перестанет требовать от него быть сильным. — Хёнджун, — Сынмин кладёт руку ему на плечо. Пальцы тёплые, чуть влажные от того, что он мыл руки. — Ты последний раз ел вчера утром. Я видел, как ты выкинул бутерброд. — Он был чёрствый. — Он был нормальный. Я сам его делал. Я встал на час раньше, чтобы сделать тебе завтрак, пока ты спишь. Я хотел, чтобы у тебя был нормальный день. А ты выкинул его в мусорку, даже не попробовав. Хёнджун молчит. Потому что Сынмин прав. Он выкинул тот бутерброд, потому что жевал его и не чувствовал вкуса. Жевал и думал о нотах. Жевал и слышал голоса. Жевал и чувствовал, как еда превращается в пепел во рту, как она становится сухой и безвкусной, как будто он жуёт бумагу. Он не хотел обидеть Сынмина. Он просто не мог заставить себя проглотить это. — Я знаю, что ты стараешься, — тихо говорит Хёнджун. — Я знаю. Просто… я не могу. — Пошли, — говорит Сынмин уже мягче. Почти просит. — Просто посиди с нами. Не надо есть. Просто посиди. Я не буду заставлять тебя есть. Я просто хочу, чтобы ты побыл с нами. Хотя бы пять минут. И Хёнджун соглашается. Не потому что голоден. Не потому что хочет есть. А потому что Сынмин попросил. И потому что если он останется в этой комнате ещё на минуту, голоса вернутся. А когда Сынмин рядом, голоса молчат. Они затихают, прячутся в самые тёмные углы его сознания, и Хёнджун может дышать. Хотя бы ненадолго. Они идут на кухню. Кухня маленькая, уютная — одна из тех, где всё стоит на своих местах и каждый предмет кажется родным. На плите стоит кастрюля, из которой поднимается пар. Гониль сидит за столом, уже с тарелкой, и тыкает палочками в лапшу. Увидев Хёнджуна, он поднимает бровь, но ничего не говорит. Только молча пододвигает стул. Жестом приглашает сесть. И в этом жесте — столько молчаливой заботы, что Хёнджун чувствует, как к горлу снова подступает комок. Хёнджун садится. Сынмин ставит перед ним тарелку. Пар идёт в лицо, пахнет чесноком и соевым соусом. Знакомый запах. Раньше он любил эту лапшу — Гониль варил её каждую неделю, когда они жили все вместе и было проще. Проще работать. Проще спать. Проще дышать. Тогда они собирались на кухне, включали какую-нибудь глупую музыку и говорили о всякой ерунде. Тогда Хёнджун мог есть и смеяться одновременно. Теперь он с трудом может просто сидеть за столом без дрожи в руках. Хёнджун берёт палочки. Мешает лапшу в тарелке. Смотрит на неё, как на что-то чужое. Она выглядит нормально. Горячая, аппетитная, с кусочками яйца и зелёным луком. Но для него она кажется отвратительной. — Ешь, — говорит Гониль. Не просит — приказывает. Но голос мягкий, почти отеческий. — Я не для того её варил, чтобы ты смотрел. Я для того её варил, чтобы ты ел. Так что ешь. Хотя бы половину. Хёнджун подносит палочки ко рту. Лапша скользит, слишком горячая, обжигает губы. Он жуёт. И чувствует только горечь. Еда как будто просрочена — хотя он знает, что Гониль купил её вчера. Вкус разлагается у него во рту, становится металлическим, отдающим чем-то гнилым. Он жуёт и сглатывает через силу, чувствуя, как еда опускается в пустой желудок тяжёлым комком. Она не даёт ему энергии. Она только наполняет его тошнотой. Он съедает половину тарелки. Медленно. Тяжело. Каждый кусок даётся с трудом, каждый глоток застревает в горле. Он чувствует, как желудок сжимается, как мышцы живота напрягаются, пытаясь принять эту пищу, которая кажется ему чуждой. Сынмин сидит напротив и смотрит на него. Не отрываясь. Словно хочет убедиться, что Хёнджун действительно ест, что он не упадёт прямо здесь, на этой кухне, в этой тарелке с лапшой. Его взгляд тяжёлый, внимательный. Хёнджун чувствует этот взгляд на своей коже, как прикосновение. Он тянется за стаканом воды. Рука дрожит. Вода расплёскивается, попадает на стол. Он вытирает её рукавом. И чувствует, как желудок сжимается снова. Резко. Болезненно. Спазматически. Он успевает встать и дойти до ванной, прежде чем его выворачивает. Падает на колени перед унитазом, держится за край руками, чувствуя, как остатки той самой, проклятой лапши выходят наружу вместе с желчью и горечью. В горле саднит, глаза слезятся, мышцы живота сводит судорогой. Он кашляет, давится, чувствует, как желудок выворачивается наизнанку, пытаясь избавиться от того, что уже не может переварить. Он слышит шаги за дверью. Сынмин, наверное. Или Гониль. Или оба. Они ждут, пока он закончит. Они не стучат, не дёргают ручку. Они просто ждут. И это ожидание давит на него сильнее, чем сама рвота. Он сплёвывает остатки и вытирает рот тыльной стороной ладони. Рука дрожит. Он смотрит на неё и видит, как мелко подрагивают пальцы. Как будто он держит их в ледяной воде слишком долго. И в тишине, которая наступает после того, как он перестаёт кашлять, он слышит голос. Свой голос. «Еда сгнила». Хёнджун замирает. Смотрит в своё отражение в воде унитаза — мутное, искажённое. Голос звучит так отчётливо, будто кто-то стоит рядом и шепчет ему в ухо. Холодный, ровный, безжалостный. Как хирургический скальпель. «Всё сгнило. Ты тоже сгнил. Ты уже давно сгнил. Ты просто не замечал этого, потому что привык к запаху». Он закрывает глаза. Сжимает край унитаза так сильно, что костяшки белеют. Он чувствует, как холодный кафель давит на колени, как воздух в ванной становится спёртым, как его собственное дыхание заполняет маленькое помещение, делая его душным и тесным. — Заткнись, — шепчет он. Голос срывается, становится хриплым. — Пожалуйста. Заткнись. Но голос не замолкает. «Ты слышишь меня. Ты всегда меня слышал. Я — это ты». Хёнджун открывает глаза и смотрит в зеркало над раковиной. В отражении — он. Бледный, растрёпанный, с красными глазами. Волосы прилипли ко лбу от пота, лицо покрыто испариной, губы потрескались. Он выглядит так, будто не спал несколько суток. И в его собственных глазах — пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которой нет ничего. Ни страха. Ни надежды. Ни любви. Только тишина. И голос. Голос, который принадлежит ему. Он смотрит на себя и не узнаёт. Человек в зеркале — не он. Это кто-то другой. Кто-то сломанный. Кто-то, кто уже давно перестал бороться. Кто-то, кто сдался. И Хёнджун понимает — этот голос не пришёл из ниоткуда. Он всегда был здесь. Просто раньше Хёнджун умел его не слышать. А теперь не может. Он смотрит в отражение. В свои глаза. В пустоту. И понимает, что голос — это он сам. Его собственное сознание. Его собственная усталость. Его собственная боль. Всё, что он пытался спрятать, закопать, забыть — всё это вырвалось наружу и заговорило голосом, который он не может заткнуть. Потому что если он заткнёт этот голос, он заткнёт себя. А он не может.