homelander become human

В кухне пахло дешёвым растворимым кофе и вчерашним перегаром. Бен сидел за столом, сжимая кружку, и смотрел в одну точку. Из спальни доносился странный звук — мерный, сухой, похожий на скрежет металла о дерево. Расчёска. Долбанная расчёска проходилась по волосам с завидной методичностью. Он отставил кружку и поднялся. Ковыляя на ноющих после вчерашней пьянки ногах, Бен сунул голову в дверной проём — и застыл. Джон стоял перед трюмо. В костюме, но очевидно, не том, который носил с 18 по 40 с хвостами лет. Нет... Бежевом, мать его, костюме — узкие брюки, пиджак на пуговице, светлая рубашка, галстук в тонкую полоску... Когда он успел это купить, а главное на какие ши-ши? Бен вспомнил, как раньше куда-то делась его кредитка. Сучонок. Волосы зализаны назад, смочены чем-то влажным и пахнущим парфюмом из флакона с надписью «для уверенных мужчин». Бен даже приоткрыл рот, прежде чем выдавить: — Ты куда, на свадьбу? Или в похоронное бюро? Джон не обернулся. Кончиками пальцев поправил прядь над ухом, вглядываясь в своё отражение так, будто искал в нём прежнего себя. — На работу, — ответил ровно, без издёвки. — У меня собеседование в десять. Или ты думал, я буду вечно торчать тут, как какая-нибудь отчаянная домохозяйка? Это растрата моего потенциала. — Ну, конечно, — Бен прислонился плечом к косяку. Скрестил руки, не скрывая усмешки. — А кто тебя брать-то возьмёт, патентованного психопата? Ты ж даже тостер не включаешь без того, чтоб он не задымил. — Тостер был сломан, — Джон наконец обернулся. Взял с комода папку с бумагами — серую, с аккуратной надписью «резюме» на липучке. Интересно, что он вообще там написал? — И вообще в Vought в открылась вакансия... Креативный директор по развитию супергеройского контента.. По-моему я отлично подхожу! Он почти улыбнулся, но в глазах — никакого веселья. Только тоскливая, вымученная решимость. Бен хмыкнул. Опустил взгляд на его ноги — начищенные до блеска туфли, из-под брюк торчит носок с узором. — Креативный директор, — протянул он, смакуя каждую букву. — Будешь придумывать им костюмы и слоганы, да? Какая прелесть.. А в перерывах — рисовать комиксы про себя? — Только если в стол.. — Джон дернул плечом, — И, увы, я не умею рисовать. — Ну что ж теперь... — протянул Бен, — ты снова нас большой мальчик. Оставить тебе Пентхаус? Джон молча прошёл мимо Бена в коридор, чтобы пшикнуться с пару раз цитрусовым одеколон, который Бен обязательно выкинул бы в мусорку за приторность. Взял пальто с вешалки, накинул на плечи, даже не взглянув на ерничающего соседа-отца-несостоявшегося-любовника. — Нет-нет.. Съезжать совершенно не обязательно. — бросил он уже у двери. — Мне кажется, мы отлично уживаемся. Да, если я перестану покупать тебе презики, то скоро породится ещё сотня моих конкурентов. — Это называются "дети", Джон. И может я их и правда заведу, когда Войт окончательно меня достанет. Джон взглянул на Бена с осуждением. Тот свою очередь открыл было рот, чтоб огрызнуться, но вместо этого шумно выдохнул. Провёл ладонью по лицу, нащупывая щетину. — Кофе-то не хочешь? — спросил он в пустоту, — Не спал поди. Джон обернулся. Пауза — такая длинная, что можно было бы насчитать пять ударов пульса. Потом дверь щёлкнула, и в коридоре раздалось тихое: — В другой раз, папуля, спасибо. Жди меня с отличными вестями! Бен остался стоять в проёме, даже не успевая огрызнуться на совсем уж жеманное, унижающее всё мужское "папуля". Туфли уже стучали по лестнице. Бен фыркнул, встряхнул головой, словно отгоняя морок, и побрёл обратно к стынущей кружке. «Креативный директор, — мысленно повторил он. — Ну, блядь, хоть не в отдел кадров.» Бен сидел в той же позе. Пальцы барабанили по столу, но звук выходил глухой, без ритма. Телефон лежал рядом. Чёрный, холодный, с одним-единственным пропущенным вызовом от человека, который не любит, когда его дёргают по пустякам. Бен скосил глаза на экран и набрал номер во второй раз. Трубку подняли на третьем гудке. — Слушай, — сказал Бен, не здороваясь. — У тебя там собеседование через двадцать минут. Будет парень — рост.. средний, светлые волосы, костюм бежевый, воняет цитрусом... Так вот.. Ты его берёшь. В трубке хмыкнули. Бен прикрыл глаза: — Да, это тот самый. — ... — Нет, он не опасен. Теперь — нет. — ... — Да, я ручаюсь. И если ты откажешь, я приду к тебе домой и вырву тебе позвоночник через задницу. Вопросы? Пауза. Секунд тридцать. Бен слышал, как на том конце шелестят бумаги, потом женский голос что-то неразборчиво прошептал, и наконец согласился. Бен сбросил вырос и лениво отбросил телефон в сторону, тот звякнул о скатерть. — Ну вот и славно, — Бен поднялся, взял кружку, выплеснул холодную жижу в раковину, но мыть не стал — только поставил на ребро, как делают в армии, когда некогда. Потом побрёл в гостиную, рухнул на диван, включил телевизор. На экране мелькали какие-то рекламные ролики, но Бен смотрел в потолок, чувствуя, как во рту пересыхает от чужого будущего. Дверь в квартиру распахнулась через сорок минут. С грохотом, с треском, будто в коридоре уронили что-то тяжёлое, а потом влетел сам Джон — без пальто, с растрёпанными волосами, с папкой, из которой торчали какие-то листы. Он дышал часто, щёки раскраснелись, и в глазах стоял блеск, какого Бен не видел с тех пор, как тот впервые взлетел над толпой. — Взяли! — выдохнул Джон, не успев даже снять ботинки. — Бен, они взяли! Сказали, что им нужен именно такой — «харизматичный, с пониманием внутренней кухни»... Представляешь? — он ткнул пальцем в лист, на котором красовался логотип Vought. — А ещё они дали аванс. Аванс, Бен. Я теперь могу сам оплачивать... ну, продукты. Он замолчал, переведя дух, и только тогда заметил, что Бен лежит на диване, не поворачивая головы, и смотрит в телевизор с равнодушным лицом. — Ты что, не рад? — спросил Джон, голос чуть дрогнул. Бен лениво повернул голову. Скользнул взглядом по его взмокшему лбу, по галстуку, съехавшему набок, по рубашке, которая выбилась из брюк. — А? — он приподнял бровь. — Взяли? Славно. Молодец. — А, ну.. А это всё, что ты можешь сказать? — А что я должен делать? Плясать? — Бен сел, потянулся, хрустнув шеей, будто не сидел в напряжении все это время. Конечно, он сидел. Джон на секунду замер. Потом медленно, очень медленно, опустил папку на тумбочку. И вдруг улыбнулся — той улыбкой, которую Бен знал слишком хорошо: уголки губ ползут вверх, глаза прищуриваются в удовольсвии. — Ох, Бен... — сказал Джон тихо, почти ласково, — Это ты звонил им, да? — Чего? — Ты замолвил за меня словечко... Бен отвернулся. Сунул руки в карманы брюк, нашарил пустую пачку сигарет, скомкал и швырнул в сторону. — Не обольщайся, — буркнул он. — Я просто сказал им, что ты не укусишь..Сам-то как думаешь, есть ли у компании, которую ты чуть не угробил в качестве руководителя, опасения насчет тебя? Джон насупился. Ни то чтобы прям угробил.. И все же пожимает плечами, соглашаясь с Беном. — Кажется, я буду в вечном долгу у тебя. Джон остановился в метре от дивана, глядя на Бена сверху вниз. Тот поднял голову, встретил его взгляд и сжал челюсти так, что желваки заходили. — Мне это ничего не стоило. — отозвался Бен, прервав зрительный контакт с сыном. — А теперь перестань сверлить меня глазами и иди.. Не знаю, поделай что-нибудь полезное. Сегодня вечером у нас тушёная капуста вроде как. Джон хмыкнул. Развернулся, на ходу расстёгивая пиджак, и уже у двери ванной обернулся: — Капусту? Как по-домашнему... Но я предпочитаю ризотто с грибами. Дверь в ванную захлопнулась. Бен остался один. Телевизор всё ещё показывал рекламу прокладок, Бен выключил пульт, и тишина стала плотной, как вода. Он смотрел на дверь ванной, откуда уже доносился шум воды, и думал о том, что только что собственными руками открыл ящик Пандоры. Он думал о том, что Джон теперь будет ходить в Vought. Видеться с людьми, которые знали его раньше. Вдыхать запах офисных кондиционеров и бумаги, сидеть на совещаниях, поправлять галстук, улыбаться секретаршам... «Этот ублюдок теперь везде будет» — подумал Бен. И Бен вдруг понял, что именно это и есть та самая заноза, которую он сам себе засадил. Он встал, подошёл к кухонному столу, взял нож и начал чистить картошку — грубо, с треском, сдирая кожуру вместе с мякотью. Пальцы испачкались в крахмале, на доску капал сок. Из ванной доносилось пение — тихое, фальшивое, но счастливое. Бен перестал чистить и прислушался. Потом покачал головой и вернулся к картошке. Какая капуста, к чёрту. Сегодня будет картофельное пюре, раз его чадо снова встало на ноги. Три порции. Одну — себе, другую — Джону, третью... засунуть в холодильник на случай, если спесивая блонда захочет ризотто. *** В столовой Vought пахло перегретым пластиком и дешёвым супом-пюре из пакетика. Джон сидел за дальним столом, у окна, выходящего на парковку, и ковырял вилкой что-то бежевое, напоминающее рисовую кашу, но с комочками. Тарелка остыла уже минут двадцать назад, но он не решился подойти к микроволновке — слишком много взглядов со стороны коллег, которые делали вид, что не замечают его, но на самом деле замечали каждое движение. На огромной плазме над раздачей беззвучно крутили нарезку. Джон краем глаза следил за экраном, где он сам — прежний, в облегающем синем, с улыбкой от уха до уха — махал рукой толпе. Гроб с бронзовыми ручками, венки, скупые лица генералов. И крупный план — его же глаза, смотрящие с афиши десятилетней давности, под ним бегущая строка: «Патриот навсегда в наших сердцах». Интересно, проще было сохранить медийную славу Патриота, чтобы он не забрал с собой в могилу и компанию или же это вновь солдатик дал образу сына достойно уйти на покой? Нужно будет спросить об этом. Джон почти улыбнулся. Почти. Вместо этого он отправил ложку в рот, прожевал безвкусную массу и почувствовал, как где-то под рёбрами заворочалось странное, тёплое — не гордость, нет, скорее облегчение, хоть и немного пугающее своей неизвестностью. Все эти годы, все парады, вся ложь — теперь это просто архив. Он больше не должен был соответствовать картинке. Он мог просто сидеть тут, в слишком широком в плечах пиджаке, и жевать кашу, пока мир оплакивает того, кого никогда не существовало. — ...Свободно? Джон поднял голову и увидел Эшли. Она стояла напротив, с подносом в руках, на котором балансировала чашка с кофе и пакетик овсяного печенья. Рыжие волосы собраны в пучок, под глазами синяки, неумело скрытые консилером. — Мест много, — ответил Джон, не глядя на неё, и отодвинул свою тарелку чуть в сторону, освобождая пространство. Эшли села. Отпила кофе, поморщилась — обожглась, видимо — и поставила чашку на стол. Тихо, чтобы не звякнуть. Потом выдохнула и начала: — Слушай. Я понимаю, что ты сейчас... в процессе адаптации. Но пока тебя утверждали, у нас тут немного поменялся состав. Джон поднял на неё глаза. Взгляд — спокойный, но под ним дрожит едва заметное напряжение: скулы заострились, пальцы сжали вилку чуть крепче, чем нужно. — Семерки? Эшли облизала губы. Понизила голос, будто рядом могли быть лишние уши: — Да.. Официально объявят через неделю, но ты как креативный директор должен знать. Я перечислю, а ты просто не делай вид, что тебе всё равно. Джон кивнул, глядя на свою коллегу с плохо скрываемым недоверием. Она достала из кармана брюк сложенный листок, развернула, пробежалась глазами. — Итак. Солдатик — капитан, тут без вариантов. Зажигалка, Марафон, Малхимик, Глубина... Новый Нуар планирует публично "научиться" летать благодаря.. Вере Зажигалки и уйти из команды.. Джон закатил глаза на порыв лже-нуара. Внутри что-то едва заметно расслабилось. Знакомые лица, старые кости. Двое из них — друзья Солдатика, двоих Джон знал лично и не опасался каких-то выходок. Слишком преданны. Слишком привязаны, как псины к злому, но любимому хозяину. Он даже почти одобрительно хмыкнул — но не успел, потому что Эшли продолжила. — ...Ещё Старлайт. Знаю, ты не в восторге, но она сейчас на пике популярности, и нам нужен баланс. Полная прозрачность, никакой вражды, само понятие как старлайтеры в противовес войт должно быть убрано.. Ведь Патриот хотел бы мира между всеми суперами. — Ну пиздец. — фыркнул Джон. Чего бы он точно не хотел – это видеть Старлайт в своей (ладно, уже не своей) компании, — И что же по этому поводу думает капитан семерки? Он вообще в курсе такого решения? Эшли пожала плечами. Получилось.. Нервно. Плечо дернулось, будто она сама не хотела этого делать. — В курсе, просто не стал вмешиваться. Сказал : "пусть попробуют, а я посмотрю". Не думаю, что он сможет противостоять вернувшему себе правление Эдгару.. Только если не отправит Воут в руины физически.. Этого бы не хотелось. — Не хотелось.. — нехотя соглашается Джон. Что-ж, ты хотел быть Богом, вот и подставляй вторую щеку, парень. Пусть попробуют. Как будто у суки-звездочки было мало шансов... Стоп. Попробуют? — И кто же последний? Может кто-то из Годолкина...? Эшли замолчала на секунду. Потом подняла глаза на Джона и договорила: — Ну... В этот момент в кармане её пиджака завибрировал телефон. Громко, настойчиво, с вибрацией, которая проехалась по столу, как маленький мотор. Эшли вздрогнула, выхватила трубку, глянула на экран, и лицо её стало серым. — Извини, — сказала она, вставая. — Срочный звонок. Я позже договорю. Она уже отошла на шаг, когда Джон окликнул её: — Эшли! Кто ещё один? Она обернулась на секунду. В глазах мелькнуло что-то — не то сочувствие, не то паника. — Скоро узнаешь. Поверь, ты будешь в курсе первым... Алло, да? — она уже говорила в трубку, прижимая её к уху, и голос её стал деловым, отрывистым: — Да, я слушаю. Нет, это не обсуждается... Она вышла из столовой, оставив за собой запах духов и горелого кофе. Джон остался сидеть, глядя на пустую тарелку. Голову не покидала мысль, что Эшли что-то всё таки недоговаривает, несмотря на радушие... Джон шёл по направлению к своему кабинету, сжимая в пальцах ещё тёплую кружку с чаем. Он сделал глоток, обжёг язык, выругался сквозь зубы. День начинался странно, непривычно, неприятным волнением, но по крайней мере, он все еще на ногах, в дорогом костюме и при хорошей должности... Он завернул за угол и остановился. В двадцати метрах, спиной к нему, стоял Билли Бутчер. В том самом плаще, не хватало для полноты картины только монтировки... Бутчер разговаривал с кем-то из охраны, жестикулировал, смеялся — громко, раскатисто, знакомо. Рядом же более скромно стояла Старлайт. Но не она привлекла внимание и вызвала первую инстинктивную реакцию: Кружка дрогнула в руке, чай плеснул на пальцы. Сердце застучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые побелели, сжимая керамику. Джон сделал шаг назад, потом ещё один, пока плечи не упёрлись в холодную стену, а спина не покрылась липким потом. «Как он здесь...? — пронеслось в голове. — Какого хера он здесь?!». Он перестал дышать. Задержал воздух в лёгких, зажмурился, на несколько секунд, словно мог исчезнуть, если просто перестанет существовать физически. Это была хорошая способность, хоть и будучи Патриотом, Джон редко к ней прибегал, слишком уж странным становится пространство вокруг, однако, эта странность и давала фору. У людей такой способности, увы, нет. Джон открыл глаза. Бутчер всё ещё стоял на том же месте, уже не смеялся, а кивал охраннику, что-то объясняя. И тогда в груди вспыхнуло другое — не паника, нет, горячая, едкая обида. Как они могли взять того, кто убил Патриота? Вероятно, многие, если не все, на дух не переносили этого супера. Повод для рефлексии? Джон сглотнул. Горло пересохло, как в пустыне. Он медленно, стараясь не звякнуть, поставил кружку на пол, у стены, и отступил ещё на шаг, пока не упёрся в дверь какого-то подсобного помещения. Ручка холодная, металлическая, но он не стал её открывать. «Я не буду сидеть с ним в одном кабинете. Я не буду придумывать ему костюмы, не буду писать ему сценарии, не буду смотреть в его глаза, когда он будет улыбаться своим фанатам». Фанатам... Джон не сдерживает нервного смешка. Фанатам, мать твою, Мясника! Чтоб его... Джон бы от досады ударил стену, если бы не побоялся привлечь внимание громким звуком. Нужно уходить. Нет, конечно, Джон, не убегает, он просто выигрывает время, или как ещё оправдаться перед Беном он даже не знает. Ох, Бен.. Мысль о нем вспыхнула, как спичка. Бен. Он будет разочарован. Он звонил, договаривался, просил за него.. «Но что уж там, погода меняется — мы переобуваемся... — оправдывает себя Джон, — Я буду ему готовить, я буду мыть посуду, я буду стирать его рубашки и покупать ему гандоны, а он будет трахать супершлюх своих...» Джон провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Он выдохнул — шумно, прерывисто, почти со свистом. И в этом выдохе, на самом дне, прозвучала совсем тихая, почти детская мысль: «Я же только начал жить, как человек. У меня появилась работа. У меня есть дом. У меня есть Бен. Это нечестно. Это просто, блять, нечестно». В коридоре раздался смех Бутчера — снова, тот же раскатистый, довольный. Джон прижался затылком к стене, закрыл глаза и замер, как маленький зверёк, притворяющийся мёртвым. Внутри пульсировало одно слово: «Беги. Беги. Беги». Он не сдвинулся с места. Стоял, слушая, как шаги Бутчера удаляются в другую сторону, как затихает голос, как хлопает дверь лифта. Потом открыл глаза, взял кружку с пола, вылил остывший чай в ближайший горшок с фикусом и пошёл обратно — не к кабинету. Джон влетел без стука — дверь ударилась о стену, и сидевшая за столом женщина подпрыгнула, пролив кофе на клавиатуру. Она не закричала. Только сжала губы и медленно выдохнула, глядя на него поверх монитора. — Я увольняюсь, — сказал Джон. Слова вылетели сухими, как выгоревшие спички. Он стоял у порога, сжимая в руках серую папку с логотипом Vought, и чувствовал, как под пиджаком взмокла рубашка. Он не знал, что будет делать дальше — может, пойдёт в кафе, закажет чай и будет сидеть, глядя в стену, пока Бен не найдёт его и не спросит, какого хрена. Или просто сядет в автобус и уедет на другой конец города, к морю. К чёрту эту корпорацию, к чёрту Семёрку, к чёрту Бутчера. Эшли откинулась на спинку кресла. Сложила руки на груди. И улыбнулась. Улыбка привлекла внимание Джона. Она не касалась глаз, но была слишком тёплой для того, чтобы быть злорадной. Хотя кому как ни Эшли глумиться над падением некогда самого могущественного существа на планете? Славная женщина, если так подумать. — Увольняешься, — повторила она. — Значит, Бутчер тебя напугал до такой степени, что ты готов сбежать. Ого.. — Я не боюсь, — перебил Джон слишком резко. Голос сорвался, и он это почувствовал — кончики пальцев дрогнули, сжимая папку. — Я просто не хочу работать с этим психом, который... — Который когда-то хотел тебя убить, — закончила Эшли спокойно. И наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. Потом добавила, чуть тише: — Не помню, чтобы ты когда-нибудь трусил. Даже когда на тебя давили изо всех щелей. Даже когда ты был на грани. Ты выходил на сцену и переворачивал игру. Так было всегда или я ошибаюсь? Джон застыл. Под ложечкой неприятно засосало. Он слышал, как в коридоре за дверью кто-то громко смеётся, как шелестят бумаги в соседнем кабинете, как гудит кондиционер. Всё это — какофония обычной жизни, от которой он отвык. «Я трусил, — подумал Джон. — Я всегда, сука, трусил.» Но вслух он сказал другое. Голос, который он включил на автомате, звучал ровно и почти весело: — Я не боюсь, — повторил Джон. — Я не боюсь. Я просто... блять, я просто ненавижу его. Это другое. Эшли приподняла бровь, но не стала спорить. Вместо этого она открыла верхний ящик стола, пошарила в нём и вытащила маленький баллончик — серебристый, с красной крышкой, такой же, которые продаются в магазинах самообороны. — Держи, — сказала она, и встав с насиженного места, протянула его Джону. — На всякий случай. Знаю, ты теперь человек. И если он войдёт в твой кабинет без стука... Джон взял баллончик. Он был лёгким и холодным на ощупь, от него пахло пластиком и чем-то резким. Джон сжал его в кулаке, чувствуя, как пальцы обхватывают шершавую поверхность. — Надеюсь, мне это не понадобится. Да и вряд ли поможет. — Не понадобится. — отозвалась Эшли и похлопала его по плечу. Ладонь сухая, пальцы холодные. Джон не отстранился. Хотя это странно.. Очень странно. В неестественно голубых глазах мелькнула какая-то искра — не знакомая злость, а что-то более холодное и расчётливое. Он на секунду представил Бутчера в обтягивающем трико. Представил его улыбку, когда тот будет позировать для камер. И внутри что-то противно кольнуло — может быть, ревность, может быть, ужас, а может, просто несварение от столовской каши. Эшли кивнула. Откинулась на спинку кресла, взяла чашку с остывшим кофе, сделала глоток и скривилась — горько. Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре было пусто — только горели лампы, и где-то в конце этажа мыли полы. Джон остановился у стены, посмотрел на баллончик, который всё ещё сжимал в ладони. Потом убрал его во внутренний карман пиджака. Он пошёл к своему кабинету. Туфли стучали по плитке — гулко, немножко дерзко и нервозно. И внутри, под рёбрами, пульсировало что-то горячее, почти живое. Не уверенность. Не отвага, куда уж там... Но хотя бы желание доказать всем этим сукам, что он не сбежит. Даже когда всё внутри кричит о том, чтобы взять такси и никогда не возвращаться. Скоро будет первое собрание. Джон все еще не сбежал и держит в пиджаке несчастный баллончик. Длинный стол из тёмного дерева, за ним — лица, которые Джон знал слишком хорошо. Зажигалка — пальцы барабанят по столешнице, ноготь с облупившимся лаком. Марафон — сидит ровно, как солдат, но глаза бегают по потолку. Малхимик — вертит в руках шариковую ручку, щёлкает колпачком. Глубина же смотрит в стол, избегая чужих взглядов. Старлайт — напряжённо сжатые губы, руки на коленях, пальцы переплетены. Кажется комфортно только Солдатику.. Сидит себе во главе стола, откинувшись на спинку. Стэн Эдгар сидел сбоку, в своём идеальном костюме, и смотрел на всех с лёгкой, почти отеческой улыбкой, которая не имела ничего общего с добротой. Эшли — рядом с Джоном, на расстоянии локтя, и он чувствовал запах её духов — резкий, цветочный, слишком сладкий для этого часа. Джон сидел прямо. Спина — струна, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Он знал надеялся как выглядит со стороны — уверенный, собранный, что уж там: профессионал. Но под пиджаком рубашка прилипла к лопаткам, и каждый раз, когда кто-то поворачивал голову в его сторону, по позвоночнику пробегал холодный ток. Старлайт скользнула глазами по его лицу, и он почувствовал, как щёки заливает жар. Марафон посмотрел с любопытством — и под ложечкой засосало. Зажигалка смотрела с чем-то средним между жалостью и настороженностью, и это было хуже всего. Слишком непривычно видеть суперов, которые ещё месяц назад ему боялись в глаза взглянуть. Сейчас же не смотрят, но по более унизительной причине. Он был слабее всех в этом зале. Кроме, может быть, Эшли. И Стэна Эдгара, но Джон не был уверен даже в этом — Стэн мог раздавить любого из них одним словом, без единой мышцы. Тоже своего рода сила. — Переходим к повестке, — сказал Стэн, не повышая голоса. — Глубина... Твой профиль нуждается в корректировке. Публика перестала воспринимать тебя как «владыку океана» после... инцидента. Кевин дёрнул плечом. Не поднял глаз. — Зачем вообще вернули его и Старлайт.. — встряла Зажигалка. — Два бесполезных валенка. Взяли бы Отче! — Меня не взяли, а позвали. Почувствуй разницу.. — прошипела Энни, видя, как её бывшая визави начинает кипеть от гнева. Кевин же промолчал. Он понимал, ято в принципе от Зажигалки получил скорее за компанию, нежели из реальной ненависти к своей персоне. Он в целом будто бы старался помалкивать, удивляясь, как его вообще не поперли из команды. Джон почувствовал, как внутри что-то шевельнулось — не сочувствие, нет, но что-то похожее на узнавание. Он сам когда-то стоял перед толпой, которая ждала чуда, и знал, каково это — когда от тебя ждут того, чего ты уже не можешь дать в нужном объёме. Хотя вряд ли Кевин ещё допрос до кризиса средних лет... — Может, — сказал Джон, и голос его прозвучал громче, чем он планировал. Все головы повернулись к нему. — Может, нам стоит пересмотреть его образ. Не как водного супера, а как.. — Пальцы под столом сжались в кулак, ногти впились в ладонь, — ...как силового. Он всё ещё силён физически. Мы можем переупаковать его как бойца ближнего боя. Рычаги, захваты, удушающие приёмы, а вода — это просто бэкграунд. Тишина. Кевин поднял голову, и в его взгляде мелькнула искра — надежды или страха, Джон не понял. — То есть я буду как Солдатик? — спросил Кевин, и голос его дрогнул. В воздухе запахло напряжением. Зажигалка хмыкнула. Марафон замер и перевел взгляд на Бена. Бен же ни мускулом не двинул, но Джон почувствовал, как воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее. — Нет, — ответил Джон слишком быстро. Кончики пальцев онемели от напряжения. — Не как Солдатик. Ты... ты будешь другим. Ты будешь... ну, ты будешь Кевином. Без воды. Просто Кевин, который может раздавить череп голыми руками. Это тоже неплохо. Кевин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Бен перебил его. Он не повысил голос, но голос его отчётливо слышен. И когда в нём нет привычного похуизма и желания проспать скучное собрание, то становится Боязно. — Думай ещё, Джон. — Бен качнул головой, не глядя на него. — Мне не нужна копирка. Джон кивнул. Горло пересохло, и он почувствовал, как под ложечкой засосало. Он хотел сказать что-то ещё — оправдаться, объяснить, но язык прилип к нёбу. Он просто сидел, глядя в столешницу, и чувствовал, как на него смотрят. Все. Каждый. Суки, отвернитесь. Идея была не настолько ужасной! Эшли под столом коснулась его колена — легонько, на секунду. Он не повернулся к ней, но тепло от её пальцев осталось на ткани брюк. Приятно. Голубые глаза молча говорили «спасибо», глядя, как Эшли видимо от небольшого волнения за своего коллегу наматывала волосы на палец. Единицы знают, что это парик. Зачем эта привычка? — Что-ж, ладно, это не самая важная тема обсуждения.. — Стэн Эдгар кашлянул и поправил запонку. Он было открыл рот, чтобы сказать что-то важное, но в этот момент двери в зал распахнулись с громким, властным стуком. Джон поднял голову — и всё внутри него оборвалось. На пороге стоял Билли Бутчер. В том самом плаще. Плечи — шире, чем Джон запомнил, или это просто освещение играет, отбрасывая длинные тени. Он стоял, чуть наклонив голову, и ухмылялся — той ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего, той ухмылкой, которая говорила: «Я здесь, и я победил». И ещё: «отсоси». — Салют, извиняйте за опоздание, — сказал Бутчер, входя в зал, и его голос разнёсся по комнате, как раскат грома, как звук, который заполнил всё пространство. — Трафик был сущий ад. Он прошёл мимо Джона — медленно, намеренно, смакуя каждый шаг. Джон почувствовал запах — табак, виски, старый пот, смешанный с одеколоном, который должен был скрыть запах, но только усиливал его. Этот запах ударил в нос, как пощёчина, и внутри что-то перевернулось — то ли желудок, то ли всё, что осталось от его самообладания. Карии глаза встретились с голубыми. Джон инстинктивно потянулся к карману пиджака. Рано. Бутчер ничего не делает... Просто сел на свободное место напротив, прямо напротив Джона, так, что они могли смотреть друг другу в глаза через стол. Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, расстегнул плащ, демонстрируя чёрную футболку, под которой угадывались мышцы — не суперские, нет, но накачанные, злые, выжженные тренировками и злостью. Злостью, в частности, на Джона. Джон застыл. Внутри, под рёбрами, что-то мелко и противно дрожало, как маленький грызун, который пытался прогрызться наружу. И Джон знал — он мог сколько угодно врать себе, но Бутчер, сидевший напротив, видел его насквозь. Видел и, сука, кайфовал. — Ну что, Джони.. Успехи есть? — он наклонился вперёд, опираясь локтями на стол, и его улыбка стала шире, почти звериной. — Ты ведь теперь наш главный по нарядам, да? Придумываешь, в чём мы будем выходить на сцену. В чём я буду выходить. «Сука... Сука! Сука! Сука!» — возмущается эго Джона, — «Козлина!» Джон медленно закипал. Горячая волна поднялась от груди к лицу, заливая щёки жаром. Он чувствовал, как пальцы под столом сжимаются в кулаки, как ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. — Креативный директор.. — цедит он сквозь зубы, — Но.. Увы, Вильям, я только недавно узнал о твоём назначении. Бутчер усмехнулся, облизнул губы. — Ты уж поторопись.. И гамму хочу цветов нашей Великой страны... Только без плаща и этих твоих дурацких наплечников... Простота, брутальность, чтоб враги тряслись от одного вида. Нет, ну что он делает, а? Ну как так можно? Бутчеру можно. Он прямо смакует. Казалось, что в белом доме он столько удовольствия не получал, разбивая аристократичный носик, как сейчас. Конечно, сердца-то разбивать приятнее! Душегуб... Бутчер облизнул губы. Медленно, почти небрежно, и Джон увидел, как его взгляд скользнул по нему — по костюму, по галстуку, по лицу, по тому, как он сидит, стараясь не дрожать то-ли от злобы, то ли от страха. Джону искренне хотелось встать, перегнуться через стол и вцепиться в эту самодовольную физиономию... В глазах у него темнело от бессильной ярости. Пытаясь успокоиться, Джон представил, как схватил Бутчера за горло, а карии глаза вылезают из орбит. Красота... Даже дыхание выровнялось. Жаль, что это лишь иллюзия. Джон глубоко вдохнул. Разжал кулаки, расправил плечи, принудительно расслабил челюсть. Улыбнулся — той самой улыбкой, которую годами репетировал перед зеркалом. Пустой, фальшивой, но достаточно уверенной, чтобы никто не заметил дрожи в уголках губ. — Могу догадаться, какой псевдоним ты хочешь себе взять, — сказал он, и голос его звучал почти игриво, почти как в старые времена. — Что-то вроде «Карателя» или «Палача»? Или, может, «Мстителя»? Сейчас это модно. — Оставь «Мясник». Это имя уже как родное. — Бутчер хмыкнул, прищурился, и его улыбка стала ещё шире — довольной, сытой, — И, знаешь, я, кажется, придумал слоган: «Я пришёл, чтобы добить». Как тебе? Джон почувствовал, как под ложечкой засосало. Остро, до тошноты. Он сам не понял, когда начал намазывать волосы на палец, нарушая безупречную укладку. — Очень... оригинально, — как можно легче произнёс Джон, будто снизошёл до похвалы. — Наверное долго думал. Я так понимаю, официантам ты тоже грубишь, не учитывая, что им ещё нести тебе еду? — Есть идейные вдохновители. — отозвался Бутчер, игнорируя неявную угрозу, только усмехается медленно, смакуя, как дегустатор, пробующий дорогое вино. И в этой усмешке да в самом взгляде, в запахе табака и виски, было всё — весь его триумф, вся его месть, вся его новая жизнь, построенная на руинах Джона. Тяжёлый вдох. Ещё более тяжёлый выдох. Вдох... — Ну, конечно... — выдохнул Джон, и в этом выдохе было столько усталости, что она почти перекрыла злость. Он провёл пальцами по краю стола, словно ища опору. — Для понимания, мне бы знать, м... зачем? — он запнулся, подбирая слова, но они вылетали сухими, колючими. — Зачем ты пришёл в Семёрку? Я скорее ожидал, что ты пойдёшь по пути Хьюи, работать в бюро по контролю суперов. Ты же всегда ненавидел нас, всю эту систему... Лор, конечно, занимательный. Публике будет интересно наблюдать за тобой. Бутчер хмыкнул. Трудно понять, белобрысая пизда только что отвесила комплимент или колкость. — Ты ж сам сказал, — ответил он, и голос его потерял ленивую игривость, став глухим, почти угрожающим. — Хочешь победить мудрей — возглавь. — Я не так сказал, — настойчиво поправил Джон. — И главный тут не ты, а все таки Солдатик. — О, конечно, — Бутчер усмехнулся, и его взгляд скользнул на Бена, сидящего во главе стола. — Скажи это более грозным голоском, сидя у него на коленках. В зале повисла напряжённая тишина. Джон почувствовал, как кровь отлила от лица, оставляя его бледным, как бумага. Он сжал край стола так, что костяшки побелели, и внутри, где-то в груди, что-то оборвалось — последняя ниточка, державшая его самообладание. Бен не шевельнулся. Но голос его, когда он заговорил, был тихим, ровным, и в нём звучал металл, который Джон научился распознавать слишком хорошо. — Бутчер, — голос Бена был тихим и ровным, — я тебя сейчас сам на коленки посажу. И не для того, чтобы ты молился. Бутчер усмехнулся, но в глазах мелькнула искра — не страх, но уважение. Он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не исчезла с его лица. «Схавал?!» — промелькнуло в голове Джона. Он смотрел на Бутчера, чувствуя, как внутри разгорается что-то тёплое, почти торжествующее. Бен вступился за него. При всех. Перед всей Семёркой! — Прекратите балаган, — отозвался Стэн Эдгар, и голос его был ледяным, спокойным, как поверхность озера. — Мы здесь для того, чтобы обсуждать работу, а не выяснять отношения. Бутчер, сядь. Джон, продолжай. Джон перестал мучать свою короткую порядку, расправил её, провёл ладонью по затылку. — Возможно, лучше тогда медийно... Глубину отодвинуть на второй план, пока всё не уляжется. Из команды уходит Нуар, можно уход сделать тихим, будет играть в своём театре, а костюм останется у Кевина. Кевин не сказать, что был в восторге, но больше оглядывался по сторонам. Что скажет остальная команда. Джону, к слову, интересно. Но глядел только на Солдатика. Ждал, что тот добавит что-то ещё. Скажет: «Отличная работа, Джон». Или: «Я рад, что ты ещё на что-то годишься». Но, увы, он молчал. И, увы, не молчала Зажигалка. Надо было нанизать её бошку на статую орла ещё после её несостоявшегося увольнения... — Но я должна была силой веры в себя публично научить его летать! — возразила Зажигалка. Её ноготь с облупившимся лаком оставил царапину на дереве. — Почему из-за Кевина должна страдать моя пиар-компания? — Нам от веры вообще лучше держаться подальше, — сказал Джон, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. Бутчер не сдержал смешка. Громкого, в тишине, которая повисла после слов Джона. Он откинулся на спинку стула, произнеся своё задиристое «oi». — А что такое? — сказал он, и голос его был ленивым, растянутым, как жеваная резинка. — Патриот пал, как мученик, хоть вторую щечку подставляй. Я три дня пил на его похоронах.. Святой был человек. Джон сжал челюсти. Он чувствовал, как желваки заходят, как мышцы на скулах натягиваются. — Лучше бы ты спился нахер, Бутчер. — Голос его дрогнул, сломался на последнем слове, и он ненавидел себя за это. Бутчер усмехнулся, открыл было рот, чтобы ответить, но Стэн поднял руку. Не резко — плавно, как дирижёр, останавливающий оркестр. — Не за столом, Джон, — сказал Стэн, и голос его был ледяным, ровным, как поверхность озера. — Но идея хорошая. Кевин, костюм Нуара свободен. Джон, займись адаптацией. Джон почувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как напряжение, которое держало его спину прямой, распускается, как пружина, которая сжималась слишком долго. Он выдохнул — почти неслышно, но этого хватило, чтобы плечи опустились на полсантиметра. «Он меня похвалил, — подумал Джон. — Стен Эдгар сказал, что моя идея хорошая... А-х-р-е-н-е-т-ь». Такое было в жизни Патриота примерно.. Никогда. Да, ровно столько рад Эдгар был им доволен или говорил что-то доброе. В душе поселилось странное, почти детское желание, чтобы Стэн повторил свои слова, чтобы они были сказаны с более воодушевлённой интонацией. Первая победа Джона Гиллмана. Джон вышел из зала заседаний и не остановился, пока не доплёлся до уборной. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, и он наконец позволил себе опереться на раковину. Пальцы впились в холодный керамический край, плечи ныли — от напряжения, от того, как он держал спину прямой последние полтора часа. Казалось, каждый позвонок скрипел, как несмазанная петля. Вода была холодной. Он плеснул её в лицо, снова, ещё раз. Дышал часто, чувствуя, как сердце потихоньку возвращается в нормальный ритм. «Я справился, — подумал он, глядя на капли, стекающие по щекам. — Я не сбежал. Я не сорвался. Я сидел с ним за одним столом и говорил.. Сдавал, Вильям?». Он улыбнулся своему отражению. Той улыбкой, которую он репетировал перед зеркалом десять лет. Той улыбкой, которая говорила: «Я в порядке. Я контролирую ситуацию. Мне ничего не стоит переиграть всех вас, гадёныши.». Даже если это далеко от истины и Джоном самим играют, как блядским Кеном. К слову о куклах.. Теперь нужно придумать костюм для Бутчера. Разработать линию поведения для Кевина. Пиар-кампанию для «Мясника». Боже, какой идиотский псевдоним... Он выключил воду, вытер лицо бумажным полотенцем, бросил его в корзину. И вышел в коридор, всё ещё чувствуя дрожь в кончиках пальцев. Думал о слоганах. О цветовой гамме. О том, как бы сделать костюм достаточно брутальным, но без наплечников, потому что Бутчер их ненавидит, он же сказал, и зачем вообще он об этом думает сейчас, чёрт возьми... Он не заметил массивную фигуру у входа. Не услышал шагов. Только почувствовал, как чьи-то пальцы коснулись его плеч, и голос раздался прямо над ухом: — Бу! Джон обернулся и вскрикнул в ужасе. В паре сантиметров от него — Бутчер. Сердце ухнуло куда-то вниз, и Джон не думал — просто действовал. Рука нырнула во внутренний карман пиджака, пальцы нащупали серебристый баллончик с красной крышкой. Пшик. Облако едкой дряни ударило прямо в лицо Бутчеру. Джон зажмурился, отворачиваясь, и понял, что сделал это в помещении. В замкнутом, сука, помещении, где ветер не выдувает, а только разносит перцовку в разные стороны. Глаза защипало. Остро, до слёз, до огненной боли, которая разливается по слизистой. Джон взвизгнул и зажмурился ещё крепче. Горячие слёзы текли по щекам, лицо горело, как будто его окунули в кипяток. — Ой, ой, — простонал он, пытаясь вытереть глаза рукой, но только размазал эту гадость по коже. — Ай!! Пиздец! — Джони, — голос Бутчера был удивлённым, но без злости. Он закашлялся, фыркнул, но что-то подобного спектра ощущений как его собеседник не испытывал. Скоро все осело на коже. — Прикола ты кусок. Джон стоял, согнувшись, прижимая ладони к лицу, и не мог открыть глаза. Всё жгло. Всё. Даже дышать было больно, и это было позорно, потому что он просто хотел защититься, просто хотел, чтобы этот ублюдок не подходил. Теперь его убить ещё проще! Сука, Эшли! — Да не трогай ты лицо руками, — Бутчер схватил его за запястье, отвёл руки в сторону. — Ты только хуже делаешь. Пошли, у раковины умоешься. — Не трошь! Помогите!!! — Джон дёрнулся, но Бутчер держал крепко.. не больно, во всяком случае на фоне адского жжения глаз и носовых пазух, но настойчиво. — Да успокойся ты блять. — Он развернул Джона и повёл — назад, в уборную, к раковине. Джон спотыкался, ничего не видя, чувствуя только чужую руку на плече и запах табака, смешанный с перцовкой. Бутчер включил воду, схватил бумажное полотенце, намочил и приложил к его глазам. — Открой, — скомандовал он. — Только не три. — Я… я сейчас… Джон попытался открыть глаза. Зажгло ещё сильнее. Он зашипел, схватившись за край раковины. — Не помогает... Я ничерта не вижу. Совсем! Я ослеп.. — в голосе слышится паника. Вот так история креативного директора и закончится. Либо он будет как тот глухой музыкант... — Да не ослеп. — Бутчер вздохнул — тяжко, по-хозяйски, — я молоко сейчас принесу. Столовка тут где? — Стой… — Джон застонал, пытаясь сообразить. — В сумке моей, пакетик молока есть. — В сумке, — Бутчер фыркнул. — Вот ещё более пидорское мог взять к своему пиджаку бежевому? — Тебя могу взять! — огрызнулся Джон, не сдерживая болезненного всхлипа, — Чтоб тебя собаки драли, Бутчер, надо ж было тебе красться сзади! — Да просто увидел тебя и решил поздороваться. А ты, блядь, как напуганный кролик, сразу со своим баллончиком. Кстати, хорошая штука. Жаль, что на меня не работает. — Очень жаль... — Хорош козлить, — голос Бутчера прозвучал где-то над ухом, потом в сторону, и шаги стихли. Джон остался стоять, опираясь на раковину. Глаза жгло, лицо горело, и он чувствовал себя ребёнком, который только что обжёгся об плиту и теперь ревёт в пустом коридоре. Ему было страшно. Ему было стыдно. И где-то глубоко, под слоями боли и унижения, пульсировало: «Зачем? Зачем ты это делаешь, Бутчер?». Шаги вернулись. Чья-то рука взяла его за подбородок, откинула голову назад. Джон дернулся в сторону. — Да не трону я тебя, заебешь, — Бутчер был раздражённо-терпеливым, и это бесило ещё больше. — Открой глаза. Джон попытался. Жжение чуть стихло, но всё ещё было невыносимо. Он чувствовал, как вата, пропитанная чем-то прохладным, коснулась его век. Молоко. Пахло молоком и... руками Бутчера. — Потерпи, — буркнул Бутчер. — И не вздумай снова пшикать в меня, ясно? Следующий раз не буду помогать. Будешь тут сидеть, слепой, как крот, и звонить своему Солдатику, чтоб тебя за ручку вывел. Джон зашипел сквозь зубы, но не дёрнулся. Вата касалась глаз, снимая жжение, и боль постепенно становилась терпимее. — Не похоже, что ты решил меня добить. — пробормотал Джон, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Ты и сам с этим успешно справляешься. Джон стоял, прикрыв глаза, чувствуя, как щёки, губы, нос все еще горят огнём, хоть вода и смыла большинство этой едкой дряни. — Можешь всё лицо протереть? — попросил Джон, и голос его был тихим, почти извиняющимся. Он стоял, прикрыв глаза, и на его ресницах дрожали капли молока — белые, тягучие. — Жжется — хоть кожу снимай. Бутчер смотрел на него, не двигаясь. Джон стоял перед ним с закрытыми глазами, и его лицо было подставлено ему, как страница, которую можно прочесть. — Ладно. Не дёргайся, — сказал Бутчер, и голос его был ровным, без привычной издёвки. Он взял бумажное полотенце — грубое, шершавое, оно в миг пропиталось молоком, стало тяжёлым и влажным, и Бутчер чувствовал его текстуру пальцами — прохладную, почти липкую. Он мог бы остановиться. Мог бы просто отдать полотенце Джону и сказать, чтобы тот вытерся сам. Но он не сделал этого. Он не сказал ни слова. Бумага коснулась кожи, и молоко расползлось под ней, оставляя белые, мутные разводы. Они смешивались с его собственной бледностью, делая его ещё более прозрачным, ещё более хрупким. Джон рвано выдыхает, видимо, от облегчения. Бутчер водил полотенцем медленно, почти методично — Слишком осторожно для человека, который ещё месяц назад назад хотел разбить ему бошку мантировкой. — от виска к подбородку, от подбородка к носу, и каждый раз, когда бумага касалась кожи, Джон чувствовал, как жжение отступает, уступая место прохладе. Бутчер же... чувствовал себя странно. Он не знал, как назвать то, что он чувствовал. Это не было наслаждением. Не было злорадством. Забаву от всей картины он, конечно, испытал, но... Это было чем-то другим. Сейчас уебать бы блонлинистой суке, чтобы не вызывала жалость и что хуже разбавляла эмоциональную палитру, но раздается голосок.. — Спасибо, — голос его был тихим, почти беззвучным. Он спустился спиной по стене, кончиком чувствуя холодный пол. Ну как тут ударить? Бутчер не ответил. Он бросил мокрое полотенце в урну, не глядя. Он так и стоял над ним, смотрел вниз, и не знал, что сказать и куда себя дать. Хотелось съязвить, сказать что-нибудь про бежевый костюм или про то, как жалко выглядит бывший Патриот, но слова не шли. Он просто смотрел на эту картину — на растрёпанного, заплаканного Джона, сидящего на холодном кафеле, и чувствовал, как внутри шевелится что-то шевелится. Видимо издеваться над бывшей суперпиздой не менее приятно чем... Чем что? — Вставай, — перебил сам себя Бутчер, — Не сиди на полу, как бомж. Джон поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но в них мелькнуло что-то похожее на удивление. В этот момент в конце коридора раздались тяжёлые, быстрые шаги. — Какого хера? — голос Бена прозвучал как выстрел. Бутчер не сразу понял, в чем проблема. Только оглядев недвусмысленно покрытого белесыми каплями Джона, он тихо выругался. Все равно, что медвежонка у медведицы спиздить. — А, нет, это не то.. Бутчер не успел договорить. Рука Бена схватила его за плечо, развернула, и кулак врезался в скулу — с хрустом, с глухим ударом, от которого Бутчер отлетел к стене и сполз по ней, зажимая лицо. В туалете завязалась драка. Джон, руководствуясь инстинктом самосохранения, быстренько поднялся и отошёл подальше от поля боя. Последнее чего ему хотелось — умереть под завалами туалета. — Бен! — крикнул Джон, глядя как двое суперов без жалости друг друга волтузят. — Погоди! Но Бен его не слышал. Он навис над Бутчером, схватил его за воротник, приподнял, занося кулак для нового удара. — Я тебя, сука, сейчас лишу сил, — прорычал Бен, и голос его был низким, опасным, — а затем ты почувствуешь все, уж внучок переживет ещё одну мою ложь. Бутчер брыкается, стража не кажет, чем даже вызывает восхищение, но все же позицию занимает в разы слабее. — Да я ничего не делал, курица-наседка, отвали! — Бутчер выплюнул кровь, но его улыбка была кривой, насмешливой, даже сейчас. — Да что ты говоришь... — Бен усмехнулся, сжимая пальцы на его горле. — Бен! — Джон наконец поднялся, шатаясь, и схватил его за плечо. — Вильям правда ничего не сделал. Я... обжёгся своей же перцовкой, он просто помог мне отмыться. Бен замер. Рука его всё ещё сжимала воротник Бутчера, но хватка ослабла. Он перевёл взгляд на Джона — на его мокрое лицо, на белые разводы, на красные, заплаканные глаза. Потом снова на Бутчера — на его разбитую губу, на начинающийся синяк под глазом. — Ты сам? — спросил Бен, не отпуская Бутчера, но чуть ослабив хватку. — Сам, — кивнул Джон, и голос его дрогнул. — Я выхожу из уборной, а он... Оказался сзади. Я испугался и пшикнул в него перцовкой, в общем я сам себя обжёг. Бен отпустил Бутчера. Тот сполз по стене, поднимаясь на ноги и потирая шею. — Больная семейка, — хрипло сказал он, сплюнув кровь на пол. — он кивнул на Джона, — ...со своим баллончиком. А ты, блядь, с кулаками. — Переживешь, Бутчер, — сказал Бен, но без прежней ярости, — Ты знал, куда шёл. Он шагнул к Джону, взял его за подбородок, повернул лицо к свету — рассматривая, проверяя. Пальцы его были тёплыми, шершавыми. — Нормально? — спросил он тихо. — Нормально, — кивнул Джон. Бен выдохнул — длинно, с хрипотцой. Потом обернулся к Бутчеру, который уже стоял, опираясь плечом о стену, с разбитой губой и наливающимся синяком, но с той же гадской ухмылкой на лице. — Ты, — сказал Бен, глядя на него в упор. — Спасибо. Но если ещё раз подойдёшь к нему без его ведома — я не буду выяснять, кто прав. Я просто сломаю тебе позвоночник. Понял? — Конечно, — Бутчер усмехнулся, и в этой усмешке слышалось что-то похожее на уважение. — Понял. Но ему, между прочим, к девяти завтра костюм для меня придумать. Так что ещё встретимся, Джонни. Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Бутчер не оглядываясь, и в каждом его шаге читалось то же, что и всегда: я победил, я здесь, я не уйду. Ебанутый наглухо черт. Поди разбери, что у него в голове.. — Пошли домой, — сказал Бен, положив руку ему на плечо. — Всё, на сегодня хватит. Джон кивнул. Сделал шаг, и Бен, не говоря ни слова, подхватил его под локоть — крепко, но не больно, как всегда, когда Джон был слишком слаб, чтобы идти самому. — Я, наверное, облажался, — сказал Джон, когда они подошли к выходу. — С баллончиком. С собранием. С... — Да нет, нормально, — перебил Бен. — Я ожидал, что ты сбежишь в туалет, стоит только Бутчеру перейти порог. Джон поднял голову, глядя на него. В глазах всё ещё саднило, но он видел — Бен смотрел вперёд, сосредоточенно, молчаливо, как всегда. — Не благодари, — фыркнул Бен, видимо, умея читать мысли или лицо у Джона уже предполагает субтитры, — Лучше скажи, какой костюм ты придумаешь Бутчеру за его выступление на собрании или он получил амнистию за свой добрый поступок? Джон фыркнул. — Раз так хочет быть «мясником», будет ходить, как гребаная Леди-Гага..