Дневник

      Короче, блядь, чё сегодня было.       Сидим у докторишки, пиздим за жизнь, диктофон работает, а он, сука, себе ещё в тетрадочку всё записывает, чтоб, значится, старухе потом доложиться, куды её денежки идут. Ну или чтоб на пиздеже меня поймать или новые вопросы мне выдумать.       Он, короче, дохуя умную книжку пишет, про таких, как я, «Неврозы военного времени» она называться будет, ну и я у него типа подопытной крысы.       Крыса, гыгыгы.       Из Кванджу.       Так вот.       Пиздим, стало быть, о разном, он спрашивает, я отвечаю, а он иногда помедленнее говорить просит или там слово «хуй», «жопа», «заебали» перевести на научный.       Сегодня вообще дохуя переводить пришлось — он опять про Кванджу много спрашивал, а тут такое дело: как, блядь, рассказать нахуй без матюков?       Тем более что и рассказывать, блядь, особо нечего, только убивать хочется.       Короче, у меня говно кипит, у него говно кипит, он сам же придумал, сам же обосрался, и спрашивает под конец такой с тоскливым ебальником:       — Знаете, неуважаемый, я вот давно задаюсь вопросом…       Ну и задавайся, хуле, а я-то тут причем?       А, ёб твою дивизию: я ж на все его ебучие вопросы отвечать должен, и чтоб честно, сука бля, а то он старухе на меня накапает, а она меня из поместья вышвырнет нахуй, харчей лишит и трах с Розочкой перекроет.       Не, такого нам не надобно!       — …господин Харубара, наследник одной из благороднейших островных фамилий, и… такой человек как вы… как это вообще случилось? Мне кажется, это будет иметь значение для нашей с вами работы.       Что в докторишке прикольно — он не издевается, не пинает сапогом, типа где ты, быдло очкастое и где твой сиятельный Розочка, а реально… интересуется, как будто ему не поебать.       Но я, конечно, всё равно решил обстебать его, ибо нехуй.       — А нас с господином Харубарой, того-этого, — сказал я с благочинным еблетом, как у них, цац, принято, — представил друг другу полковник Мацуока.       Докторишка охуел.       И очки даже чуть в тетрадочку не выронил.       — Как-как?       — А так, — ржу, — который типа дядюшка Розочкин.       На самом деле он, конечно, никакой не дядюшка, а вовсе даже батюшка, но все они — и он, и старуха, и Розочка — пока об этом молчат, а значит, и мне на эту тему хлебало завалить надо.       Мы же, типа… ну, семья?       — Как именно это произошло?       Докторишку ответ не устроил, ясно-понятно.       Пришлось подробно рассказывать.       — В Мёджи это было. Он мне велел Розочкины вещички в квартиру его отнести. Он Розочку на вокзале под локоток встречал, а мы с ребятами там как раз орудия разгружали, но, конечно, пялились: интересно ж, какой там у главного нашего Розочка! Я увидел — охуел: стоит нежный цветочек, такой из себя нафуфыренный, в пальто гражданском и с камерой, а вокруг него — война, хуле. Так и ждёт, чтоб его сорвали, гыгыгы. Отнёс вещички его, познакомились, слово за слово, понравились друг другу, договорились поебаться тем же вечером, ну и вот. Он, Розочка, непростой цветочек оказался, а из Гатлах-Гол.       У докторишки лицо ещё больше вытянулось, а я понял, что не то спизданул.       Решил исправиться.       — Не, вы не думайте, он не сидел там, как лох, а снимал только брёвен этих — как их режут там, руки-ноги местами меняют, нувыпоняли. Такое всякое, короче.       Мне опять показалось: чё-то не то я пизжу, потому что докторишка вдруг стал белый, как таблетки.       Как будто его сейчас вытошнит.       Прямо в тетрадочку, гыгыгы.       — Лагеря смерти, — тихо сказал он на своём языке, а после продолжил уже по-островному, типа, чтоб и я понял. — Мой кайзер и мой народ тоже ответственны за бесчеловечное уничтожение себе подобных. Быть может, и я тоже.       — Ну и отвечай, хуле! Заебал!       Во мне откуда-то взялось столько злости.       Захотелось докторишке башку разбить.       Или… или своей с окошка вниз кинуться.       Тут пятнадцатый этаж, хуле.       Вот все охуеют.       Никуда я не кинулся, конечно.       Я же не дебил.       Лежал просто на кушетке и молча пялился в потолок.       И докторишка тоже молчал.       От работы своей отлынивал, выходит, но я жопой чуял: молчание это — дохуя важное.       Внутри собиралось что-то, как кристаллическая клетка из соли, о которой в учебнике химии писали.       Или ломалось.       Солнце резало комнату, как ножом.       Далеко внизу визжали машины.       Я подумал: за мной уже приехал Розочка. Или водитель. Но лучше бы Розочка.       Хотелось помолчать с ним.       Или потрахаться.       — Розочке тоже хуёво, — сказал я зачем-то.       — Понимаю, — ответил докторишка тихим добрым голосом.       А дз, уёбок, выдал сегодня дохуя.       Обиделся, наверное.       Пять добрых вещей ему, значит, сделать и мотивировать, сука бля, на три страницы, с хуя ли они добрые и почему мир от них становится лучше.       Выпиливать никого нельзя, понял-принял.       Морду бить — тоже.       Провести время с близкими и проявить к ним доброту.       Слушать красивую музыку и смотреть на красивую природу.       Потом всё это дохуя описать, как и что, и понятным ещё, бля, почерком, а то докторишке впадлу мои каракули разбирать.       На свои бы посмотрел, а потом до других уже доёбывался.       Таблетки пить, а водку — хуй мне, а не водка.       Одно хорошо: меня сегодня забирал не этот додик с залысинами и недовольной лакейской рожей, а всё-таки Розочка.       — Слышь, Розочка, а поехали щас к океану и трахаться, — заявил я ему, забираясь на переднее сиденье. — Мне, того-этого, доктор прописал.