Папочка

Она стояла перед этой дверью уже которую злосчастную минуту и никак не решалась нажать на дверную ручку. Уэнсдей знала, что матери нет дома, но всё равно не решалась войти без стука. Будто по привычке боялась застать родителей за типичным для них в вечер пятницы занятием. Наконец, опустив кулак к тяжёлой дубовой древесине, она коротко постучала. Тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук, тук-тук. Их тайный стук, который отец использовал, когда хотел о чём-то поговорить с ней, чтобы мама не узнала. Обычно в такие моменты он рассказывал ей о сортах табака или особенностях употребления алкогольных напитков для достижения лучшего эффекта. Уэнсдей слегка улыбнулась, закатив глаза. Порой родители напоминали ей заигравшихся детей. — Входите, — наконец раздалось с другой стороны двери. Уэнсдей проникла в комнату и закрыла за собой дверь. — Моя девочка, хорошо, что ты пришла. Отец сидел в своём любимом кресле, в своей вечерней пижаме, в одной руке держа стакан с подозрительной коричневой жидкостью, а в другой — бутылку без этикетки. — Я так скучал, так ждал твоих каникул. Присаживайся рядом, посиди со мной. Гомес жестом указал на бархатный пуфик рядом с собой и на низкий столик, на который он поставил бутылку. На столике в качестве закуски уже был нарезан дольками лимон. Уэнсдей секунду поколебавшись, молча села напротив. Она и сама скучала по родителям, но ей не очень хотелось выслушивать порцию очередных нравоучений на сон грядущий. Что ж, всё равно заняться нечем, можно и посидеть в компании отца. Она даже понадеялась на какую-нибудь интересную историю о его приключениях в прошлом, если у него таки хорошее настроение. А судя по его блестящим глазам и запаху виски, настроение у него было великолепным. — Зачем позвал, папа? — Посмотреть на тебя, полюбоваться. — Посмотрел? — Да. Рассказывай, как у тебя дела, как учёба? — В порядке. Учёба пока существует. — Как друзья? — Живы. На данный момент. Отец на пару мгновений дольше задержал на ней свой взгляд. Тёплый, с той самой безоговорочной любовью. Уэнсдей чуть вздрогнула. Она никогда не обесценивала родителей специально, но часто решительно не понимала, как ей реагировать на их внимание к ней, часто чрезмерное и навязчивое, но будто бы совершенно правильное. Правда, иногда забота казалась удушающей, но Уэнсдей было не привыкать. — Выпьешь со мной? Вопрос застал её врасплох. Отцу было мало его стандартного воображаемого собутыльника? Впрочем, Уэнсдей не была удивлена, лишь слегка выгнула бровь в немом вопросе. — Да, знаю, детка, мама убьёт меня за это, но ты должна попробовать этот чудесный эликсир жизни и смерти! Тем более, ты уже большая. Мне вообще первую рюмку налили в семь лет! — Не удивительно, папа... Она уже хотела прочитать отцу лекцию о воздействии алкоголя на сердечно-сосудистую систему, но в последнее мгновение передумала. Ей определённо не мешало расслабиться, хоть раз в жизни. Тем более она могла чувствовать себя совершенно спокойно рядом с отцом. Она молча протянула руку вперёд, сама взяла со столика пустой стакан. Гомес довольно улыбнулся. Папина гордость. Он наполнил стакан тридцатилетним виски наполовину. К хорошему надо приучать понемногу. Уэнсдей нерешительно поднесла стакан к губам и вдохнула аромат огненной жидкости. Хотелось закашляться, но она хотела произвести впечатление на отца. И поэтому решительно глотнула виски. Горло будто обожгло огнём. Она хотела выпить залпом, но получилось пить только маленькими глотками, под одобрительный взгляд отца. Наконец, отставив пустой стакан, она глубоко вдохнула, почти не морщась. В горле и желудке разливалось неожиданно приятное тепло. Она всё-таки не удержалась и закашлялась. Вероятно, пить медленно было не самой лучшей идеей. Нужно было залпом. Отец слегка хлопнул её по спине, будто она подавилась. Едва заметно погладил вдоль позвоночника и спешно отдёрнул руку. — Подожди, дочь, надо привыкнуть, распробовать. Ну давай, как говорится, не будем растягивать перерыв между первой и второй. Огненная жидкость снова наполнила стакан. В этот раз почти до краёв. А отец сегодня был удивительно щедрым. Неужели с возрастом стал настолько сентиментальным? На этот раз Уэнсдей не стала медлить и проглотила стакан виски залпом, задержав дыхание. Стакан выпал из её рук. Раздалось звонкое «дзинь», когда стакан стукнулся о ножку стула. Не разбился, лишь размеренно откатился к стене. Спасибо персидскому ковру. Она снова не удержалась и позорно закашлялась. Всё же пить — это не её. Отцу придётся долго обучать её этому искусству, чтобы она стала для него хорошим компаньоном в этом вопросе. Гомес спешно встал со стула, приблизился к ней и опустился на колени, снова принялся хлопать её между лопаток. Но смотрел уже не только с беспокойством, но и с гордостью. Его малышка выросла. Уэнсдей покосилась на него. В голове стоял какой-то удивительно безмятежный туман. По всему телу разлилось приятное тепло. Она теперь поняла, в чём заключался интерес зависимых от алкоголя людей. — Папа? — Да, скорпиончик? — А ты каждый день так делаешь? — Нет, что ты, только по выходным. Иначе твоя драгоценная мама отгрызёт мне голову. — Так сегодня же не выходной. — Сегодня другой повод: ты наконец-то дома. — А вы с мамой разве не рады, что убрали меня с глаз долой? Уэнсдей, конечно, знала, что это не так. Но ей отчего-то захотелось вывести отца на этот разговор. Видимо, алкоголь ударил в голову, и мозг уже начал разжижаться. — Нет, конечно, как ты могла так про нас подумать? И в мыслях не было. — Ладно, папа, допустим, верю. И потом, меня вы уже давно не стеснялись... — Ты о чём, детка? — Ты понимаешь, о чём я. Не заставляй меня тебе это объяснять. — А, ты об этом. Не сердись, моё сердечко, когда ты тоже найдёшь себе любовь всей своей жизни, ты нас поймёшь. Конечно, Уэнсдей даже в состоянии опьянения слабо представляла себе, что она может перестать чувствовать границы допустимого. Хотя.. она уже будто бы ничего не знала наверняка. Ведь до сегодняшнего вечера она не подозревала, что будет почти в полночь пить виски с отцом в их с матерью спальне. Гомес, будто бы прочитав её мысли, произнёс: — Ну как тебе нектар богов? — Очень странно. Но удивительно приятно. Уэнсдей произнесла это каким-то полушёпотом, переходящим в писк. Это её голос так необычно звучит из-за завесы дурмана? Или он всегда таким был, а она не обращала внимания? Она не знала, лишь скользила расфокусированным взглядом по комнате. Собрать изображение во что-то приемлемо чёткое было сложно, но у неё получилось. Она хотела уже встать и пойти спать, как на её затылок опустилась крепкая ладонь отца. Он гладил её по голове. Удивительно собранными и осторожными для пьяного человека движениями, аккуратно, почти нежно проводил по её волосам. Уэнсдей прикрыла глаза. В этом что-то есть. Что-то успокаивающе приятное. Она передумала идти спать, захотелось остаться ещё ненадолго. То самое тепло продолжало разливаться по телу, казалось, было уже на кончиках её пальцев, которыми она сжала подлокотник, чтобы не съехать со стула. Тут ладонь на её голове скользнула ко лбу, слегка отодвинула чёлку, и она почувствовала прикосновение чего-то влажного к своему лбу. Лёгкий, невесомый поцелуй. Отец поцеловал её в лоб, почти как в детстве. Это было так... спокойно. Она не хотела открывать глаза. Хотела чуть больше оставаться в этом необычном агрегатном состоянии. А потом она почувствовала прикосновение чужих губ к своим. И распахнула глаза. Лицо отца было на пугающе близком расстоянии от неё. Она, казалось, могла разглядеть каждую морщинку на нём. От него исходил тяжёлый запах алкоголя, смешанного с одеколоном и табаком. Отец не двигался. Уэнсдей по неведомой ей причине не отпрянула. Что это было? Какова вероятность, что ей показалось? Нет, ей не показалось, потому что в следующую секунду отец снова поцеловал её в губы. Уже не так легко и невинно, как в прошлый раз, а более настойчиво и требовательно. Уэнсдей подчинилась. В этот раз ей почему-то не хотелось ослушиваться родителей. Хотя... Что скажет мама? Она ненадолго задумалась. Мамы здесь нет, она ничего не скажет. Не веря в то, что делает, Уэнсдей приоткрыла рот и позволила языку отца проникнуть внутрь. Это было необычно. Тепло и влажно, но не противно. Почему? И почему внутри помимо той первой тёплой волны разливалось ещё одно тепло? Причём именно в тот момент, когда она почувствовала прикосновение к своим губам. Тяжёлые руки легли на её плечи. Отец, кажется, слишком соскучился и не собирался отрываться от неё. Уэнсдей сейчас это будто даже устраивало. Какое-то время спустя он всё же отпрянул от дочери на несколько дюймов. Но руки с плеч не убрал. — Папа... — Что, малышка? — Что ты делаешь? Зачем? — Я очень сильно скучал и я очень сильно люблю тебя. А ты что, не скучала? Возникло недолгое молчание. Уэнсдей не знала, что ей ответить. Конечно, она скучала. — Нет, я скучала. Но ты, похоже, скучал сильнее. — Не спорю, доченька, не спорю. Хочешь спать? — Думаю, да. — Пойдёшь к нам в кровать? Как в детстве? Она на секунду задумалась. — Пойду. Он встал с колен и поднял свою девочку на руки. Она будто почти не изменилась с последнего раза, когда он брал её на руки. Совсем не выросла. Гомес осторожно перенес Уэнсдей на кровать и положил поверх покрывала. Она лежала расслабленно, раскинув конечности в стороны. Такая маленькая, такая... удивительно беззащитная. В другой день это бы вызвало у него беспокойство, но сейчас... почему-то он не мог оторвать взгляд. С кровати раздался негромкий требовательный звук. Уэнсдей хотела попросить отца не уходить, пока она не уснёт. Он понял её без слов, подошёл и присел на кровать. — Что такое, моя чёрная дырочка? — Не уходи. — Хорошо, не буду. Не бойся, все монстры уже давно кипятятся в адских котлах. Тебя никто не обидит. — Знаю, папа, но я не об этом. — А о чём? — Поцелуй меня ещё раз. Я хочу понять, что в этом такого... важного. Гомес не ответил, лишь приблизился к её лицу и вновь прикоснулся к её губам. Она попробовала просунуть свой язык ему в рот, но быстро убрала — для неё это оказалось слишком. Он отстранился. — Ну, что скажешь? — Вполне неплохо, интересно. Давай ещё что-нибудь сделаем. — Что? Уэнсдей вновь задумалась. Сходить с ума, так до конца. — То, что вы делаете с мамой. Повисла пауза. Секундное раздумье. — Хорошо, моя девочка, ради тебя всё что угодно. Папа сделает тебе приятно, не переживай. Уэнсдей сама была удивлена своей просьбой. Она будто бы сошла с ума. Но сошла с ума вдвойне, потому что эта идея действительно казалась ей увлекательной. Тёплые тяжёлые руки уже стягивали с неё пижамные брюки. Потом принялись расстёгивать верх пижамы. Это было удивительно волнующе. У неё возникло что-то вроде праздничного настроения. Только в этот раз она сама словно была подарком, который распаковывают. — Моя крошка, до чего же ты хорошо сложена, — раздался рядом восхищённый возглас. У неё не было сил и желания отвечать. Она думала только про то, чтобы облегчить это странное чувство внизу. Что-то тёплое, горячее словно разъедало внутренности и хотело... чего-то посущественнее. Отец лёг рядом, медленно поглаживая её мягкую кожу. Почему-то он не спешил делать то, что, казалось, он любит делать больше всего на свете. — Папа, продолжай. — Да, конечно, прости, засмотрелся на тебя. Ты вся в маму. Уэнсдей почему-то поёжилась, хотя в помещении не было холодно. Подобное сравнение напрягло, но тепло внутри никуда не делось. — Папа! — Да-да, прости. Только сними трусики сама, я как-то... стесняюсь. Она нехотя потянулась к кромке белья и спешно стянула его, бросив куда-то в угол. Главное, чтобы мама не нашла. — Умничка. Давай, только один раз попробуем, для опыта. Отец переместился в пространстве и почти лёг на неё сверху. Он был тяжёлым, впрочем, неудивительно. Какое-то время он возился внизу, и несколько секунд спустя Уэнсдей наконец ощутила долгожданное прикосновение. Она из положения лёжа не видела, что это, но прекрасно догадывалась. Подниматься и смотреть не хотелось, хотелось лишь лежать и растворяться в этом странном состоянии. Отец отчего-то медлил. Притирался к ней, водил по ней своим органом, собирая её влагу. — Считай до трёх и не забывай дышать. Сейчас будет немного больно. — Один. Она ощутила лёгкое давление. Отец наконец-то начал действовать. — Два. Давление усилилось. Стало неприятно. — Три. Боль. Её тело подбросило на постели, пальцы вцепились в покрывало. Раздался тихий, недостойно скулящий звук. Уэнсдей зажмурилась. — Тихо, тихо. Всё, у нас получилось. Что скажешь? Она открыла глаза. — Не знаю. Непонятно. Продолжай, папа. — Конечно, как скажешь. Он начал двигаться. Туда-сюда. Боль постепенно уходила, сменяясь чем-то другим. Чем-то странным, но таким тёплым и приятным, что Уэнсдей рефлекторно развела ноги как можно шире. Интересно, у отца был большой пенис? Она не могла оценить трезво. Потому что, во-первых, в данный момент трезвой не была, а во-вторых, ей было не с чем сравнивать. Но она чувствовала сквозь удовольствие неприятное растяжение. Комнату наполнили бесстыдные хлюпающие звуки. Уэнсдей зажмурилась, на этот раз, чтобы не упустить ни капли того странного волнующего ощущения, которое разливалось от самого низа живота к грудной клетке. — Моя девочка, папа тебя никому не отдаст. — Я и не пойду. — Вот и умничка. А маме мы не скажем. — Почему? Она будет завидовать? Уэнсдей хотела пошутить, но потом задумалась. А если мама и вправду будет завидовать? Ещё хуже того — ревновать. Отец сейчас вроде как изменяет матери с ней. — Нет, она не будет завидовать. Она будет за тебя переживать. — Возможно. Не останавливайся, продолжай, не теряй время. Он не ответил, только лишь слегка придерживая её за плечи, продолжил своё дело. Она была такой узкой и мокрой. Впрочем, ничего удивительного, вся в мать. Она начала еле заметно дрожать и сжиматься вокруг того, чего там быть не должно. Возможно, от холода, а возможно... от чего-то другого. Впрочем, ей было всё равно, алкогольный туман ещё не рассеялся, ей было просто хорошо, хоть и непонятно. Внизу всё скручивало в горячий узел. Она будто бы уже была на грани. Отчего-то не хотелось открывать глаза и смотреть на отца в этот момент. Но он и так понял. Не мог не понять. Он принялся трахать её по-настоящему, вбивая её тело в матрас. Уэнсдей была благодарна. И откуда только столько сил в его возрасте? Неважно. Неважно. Это всё было неважно. Только бы он не останавливался. Наконец, она получила то, чего хотела. То чувство, которого она ещё никогда не испытывала, захлестнуло её с головой. Тело снова выгнулось, она непроизвольно притерлась вплотную к отцу. Потом она расслабленно замерла. Было очень хорошо. Так хорошо, что она на это время забыла, кто она, где и с кем находится. Он тоже не стал задерживаться внутри. Ещё пара рваных движений — и он быстро выскользнул из неё, и на её живот вылилось что-то горячее и вязкое. «Потенциальные братья и сёстры», — догадалась Уэнсдей. Отец уже потянулся к тумбочке за упаковкой салфеток и принялся приводить дочь в порядок, аккуратно и нежно протирая её промежность от следов возбуждения и небольшого количества крови. Потом он привычным движением тщательно стёр тёплое семя с её живота. Скомкал салфетки и выбросил в урну. Уэнсдей хотела сказать, что улики надо прятать тщательнее, иначе мама сразу найдёт, но... Отчего-то было всё равно. Отец засуетился, ища выброшенное в сторону бельё. Нашёл. Удивительно. Уэнсдей чуть приподнялась на локтях, когда сильные руки возвращали на неё этот предмет одежды. Пижаму она натянула обратно сама, папа лишь помогал застегнуть пуговицы, потому что у неё всё ещё дрожали руки. Что ж, даже такая встряска не помогла протрезветь. Уэнсдей усвоила урок. Гомес вернулся в своё кресло и налил себе ещё виски. Видимо, хотел отметить... сексуальный дебют дочери. Будто бы читая её мысли, он посмотрел на неё вопросительно. — Нет, спасибо, я больше не буду. Кивнув, мужчина отправил очередную порцию алкоголя в себя. Даже не поморщился. Затем, отставив стакан в сторону, он похлопал себя по ноге, явно приглашая Уэнсдей присоединиться и хотя бы просто посидеть с ним. На нём. У папы на коленях. Уэнсдей послушно подошла и села к отцу на колени. Она не помнила, когда в последний раз так делала. Но это было неважно, главное, что сейчас всё казалось донельзя правильным. Почему? Впрочем, это тоже казалось неважным. То самое ощущение ещё не рассеялось окончательно, хоть и было разбавлено лёгкой, еле заметной болью. Как после хорошей тренировки. Уэнсдей, слегка усмехнувшись, положила голову папе на плечо и прикрыла глаза. От чего-то сразу же потянуло в сон. Она чувствовала аромат одеколона и виски особенно явно. Сейчас это сочетание казалось слишком уж успокаивающим и усыпляющим. Бдительность? Бдительность, судя по всему, Уэнсдей домой не взяла. Но это тоже казалось неважным, лежать на плече у отца казалось верхом прекрасного в данный момент. Тяжёлая тёплая рука снова опустилась на её затылок и принялась гладить её по голове, в которую пришла банальная, но такая волнующая мысль... Она ведь сегодня в первый раз пила алкоголь. С отцом. Первый секс тоже с отцом. По уровню абсурда это достойно только семьи Аддамс. — Доченька, тебе понравилось? — спросил он почти шёпотом, обдавая горячим дыханием её ухо. Уэнсдей решила не врать. — На удивление, да. Спасибо, папа. — На здоровье, мой паучок. Формулировка показалась ей забавной. У отца явно своеобразные представления о здоровье. Но это тоже уже не было сейчас важным. Важным казался только тот тёплый, обволакивающий тело и сознание кокон из подступающей дремоты. Она не стала бороться с этим чувством и провалилась в спасительный сон.

***

Уэнсдей открыла глаза. Вокруг была темнота, только тонкая полоска света пробивалась из-под плотных занавесок. Над ней был высокий потолок. Она лежала на кровати. Уэнсдей приподняла голову со смятой подушки и осмотрелась. Она была в своей комнате. Лежала на своей кровати. Отец отнёс её сюда? Она не помнила, только коротко вздрогнула от воспоминаний, будто от лёгкого электрического разряда. Что это было? Как такое возможно? Отец сошёл с ума и совратил её? Или она сошла с ума и совратила отца? И почему так болит голова? Это что, уже похмелье? В голове стоял хаос из роя вопросов, которые немедленно требовали ответов. Она откинула одеяло и села на постели. На ней была не пижама. Она была в уличной одежде. Память понемногу начала проясняться. Ну конечно, это дело рук Пагсли. Он определённо получит от неё… Хотя бы один раз. Она вспомнила, как неосмотрительно вступила в его новое изобретение в виде верёвки на лестнице и прокатилась по ступенькам вниз. Само собой ударившись головой. Она прикоснулась к затылку, нащупала шишку. Вероятно, будет сотрясение. В целом, ей было не привыкать ударяться о всё подряд. «Бутерброд падает маслом вниз, а я головой. Новое правило физики». Уэнсдей сидела на кровати, сжимая голову руками. В висках пульсировало. «Пагсли, идиот. Ловушка на лестнице — это даже не оригинально. Сам ведь не раз в такие попадал». Но как же прекрасно, что это были просто посттравматические галлюцинации повреждённого мозга. Или, быть может, это был сон. Просто сон. Она не сошла с ума. Отца не нужно вычёркивать из людей. «Удивительно», — подумала она, — «как мне ещё не приснилось застревание в стиральной машине. Если уж собирать клише из фильмов для взрослых, то стоит идти до конца». Но оставался ещё один нерешённый вопрос. Она совсем не помнила, как оказалась в своей комнате. Вернулась сама или ей помог… папа. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний. Отец нашёл её на лестнице и отнёс в комнату, тихо причитая что-то неразборчивое, положил на кровать. А потом провал — и она уже стояла у двери спальни родителей. А дальше... Она встряхнула головой до нового приступа боли. А дальше был только кошмарный сон. И не более. Ничего не было. И не могло быть. Тут Уэнсдей вспомнила, что может выдавать её мозг при особо неудачных обстоятельствах, и едва слышно усмехнулась. Взять хотя бы тот увлекательный кошмар, где её неудачливого братца засосало в унитаз по самую шею и вся семья продолжала справлять нужду как ни в чём не бывало... Уэнсдей чуть поморщилась. Не то чтобы Пагсли порой не заслуживал чего-то подобного, но... у всего были свои границы. Но сегодняшний сон всё же был особенно жутким… особенно жутким доказательством её порочности. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Переходный возраст не щадит никого. А её воображение, по-видимому, никогда не знало границ. Потому что подобное — перебор даже для их семьи. Достаточно и того, что у родителей нет-нет да и проскальзывает их кроличье альтер-эго. Будто бы прочитав её мысли, дверь медленно, со скрипом распахнулась, и в комнату проникли старшие родственники. Они вошли молча и без стука, по-видимому думая, что Уэнсдей до сих пор спит. Но заметив, что та сидит на кровати и смотрит на них, мать защебетала: — Ну что, как ты? Очнулась? — Нет, до сих пор сплю. Не видно? Такие банальные вопросы иногда и в самом деле раздражали, Уэнсдей не смогла удержаться от очередной колкости. Хотя, стоит признать, маму она была рада видеть, как никого другого. Даже позволила ей присесть на краешек своей кровати. Отца... вероятно, тоже, но с лёгкой долей недоверчивости. Всё же впечатления от этого сна были как никогда свежими. — Вижу, мой паучок в хорошем расположении духа. Как ты себя чувствуешь? Уэнсдей непроизвольно чуть вздрогнула и не удержалась от того, чтобы скосить на него настороженный взгляд. Но быстро отвела его — отец сегодня был в совершенно другой пижаме. — Всё нормально, просто голова болит. — Отлично! То есть… — Папа хотел сказать, что мы очень переживали, милая. Ты была без сознания несколько часов. — Я просто спала, мама. Мортиша не удержалась и слегка прикоснулась губами к её затылку. Всего на долю секунды. Уэнсдей не отпрянула. Отец, стоявший рядом, коротко погладил её по голове, чуть задевая набухшую шишку. Уэнсдей прикусила губу, но не отстранилась. — Папа, а я не пила с тобой сегодня виски? В комнате повисла тяжёлая пауза. — Может, всё-таки к врачу, дочка? Ты нас пугаешь… — Не надо. Я просто пошутила. Сон странный приснился. Про дегустацию алкогольных напитков. — Точно всё хорошо? — отец выглядел обеспокоенно и... смущённо? Уэнсдей не могла понять точно, но видела, что он был озадачен её вопросом. И всё же не более, чем любым другим. — Всё в порядке. Можете идти. — Хорошо. Отдыхай, но если что — зови. — Спокойной ночи, моя змейка. Мы с мамой... пойдём, — произнеся это с каким-то странным оттенком ухмылки, Гомес развернулся к двери и моментально подхватил жену под локоть. Мортиша в последний момент обернулась и посмотрела на дочь наполненным тихой нежностью взглядом. И будто бы в этом взгляде всё же проскальзывала какая-то неловкость. Странно. Проследив за удаляющимися родителями и дождавшись, как только за ними закроется дверь, Уэнсдей рухнула обратно в подушки. «Они с мамой...» — пронеслось в голове. Она не стала заканчивать мысль, лишь раздосадованно выпустила воздух из лёгких. Понятно. Жаль только она снова забыла купить беруши. Спать всё ещё хотелось. «Ладно, будем надеяться, что они тоже хотят спать». Она прикрыла глаза. И тут в голову пришла ещё одна догадка. «Вероятно, пока я была в отключке, они снимали стресс и мой мозг интерпретировал доносящиеся из-за стенки звуки определённым образом...» Она распахнула веки. Вот оно. Мысль и пугала, и одновременно приносила облегчение. Что ж, теперь точно можно спать. А Пагсли она убьёт завтра утром, на свежую голову. Ну, и может, ещё и вечером, для профилактики. Уэнсдей наконец без тревоги закрыла глаза и через несколько секунд снова провалилась в сон. На этот раз — без сновидений.