Проект "Элефтерия"

А Генри, не поинтересовавшись даже, идет кто-то за ним или нет, уже поднимался по лестнице, и Десмонд двинулся следом. Шел и смотрел, как бежевая ткань брюк то обрисовывает маленькие округлые ягодицы, то ниспадает складками. Они свернули в разгромленную спальню, где повсюду блестело стекло, валялись тряпки и деньги, Десмонд зацепился взглядом за парик, но Генри и не смотрел на это все, он шел дальше, в ванную. Тут царил порядок. Длинным плавным движением Генри открыл один из шкафчиков, вытащил и сунул в руки Десмонду черный футляр. — Сил нет смотреть, как ты стесняешься своего вида, — сухо пояснил он. Десмонд погладил пальцами тисненый на коже ветвистый каштан в круге и буквы «H.Boker & Co.» Бритвенный прибор, явно дорогой! Он осторожно открыл футляр, полюбовался лезвием с вычерненым деревом и множеством надписей на немецком. — «Эдельвейс», лучшая их модель. — Генри протянул свою руку поверх руки Десмонда и провел пальцем по ложбинке лезвия.— Не скоро снова начнут делать такие, немецкие заводы Бокера разрушены. Десмонд смотрел, как палец с алым ногтем медленно скользит по черным буквам на сияющей стали. Бритва завораживала и пугала. Мечтал ли он привести себя в порядок? Конечно! Но бриться опасной бритвой ему никогда не доводилось, и теперь он размышлял, не попробовать ли для начала на ноге или руке. Случись порезаться, хотя бы место будет незаметное. — Спасибо, — пробормотал он и попытался уйти. — Очень острая, — Генри заступил ему дорогу. — Боишься, что я пойду и зарежусь? Или что этого не сделаю? — он сделал шаг вбок, Генри тоже. Да что они, снова в средней школе? Десмонд толкнул Генри плечом, прорываясь к двери. — Одному мне будет скучно, — Генри мягко увернулся от толчка, и Десмонд неловко покачнулся. Окончательно взбешенный, он промаршировал в свою — да, свою! — спальню и попытался захлопнуть дверь, но не успел, конечно, с досадой швырнул футляр на кресло. Не драться же с этим невыносимым типом, который уже проскользнул вслед за ним в комнату. — Теперь тебе тем более нельзя давать бритву в руки, — Генри улыбался, очень собой довольный. — Посмотри на себя. Того и гляди ухо себе отрежешь. — Не боишься, что тебе? Улыбка Генри стала мягче, тон снисходительней. — Я давал тебе по меньшей мере дважды возможность напасть на меня. Это были хорошие возможности с веской причиной, не то что сейчас. Но нет, это не в твоем характере. Десмонд отвернулся, чтобы не видеть этого самодовольного лица. Разумеется, он не стал нападать на женщину! Это что, кажется странным? И тут до него дошел смысл сказанного. — Так значит, ты злил меня намеренно! — Само собой, — Генри и не подумал смутиться, его черные глаза блестели весельем. — Как узнать о человеке самое важное? Выведи его из себя, он все тебе покажет. Должен же я был понять, с кем мне приходится жить в одном доме. Ты оказался безопасней котенка. Десмонд стиснул зубы. — Но ты продолжаешь! — Невозможно удержаться, ты так легко раздражаешься! — Генри виновато пожал плечами, но зубы продолжал скалить. Десмонд не мог больше на это смотреть, схватил с кресла футляр и сунул ему в руки. — Убирайся. Сейчас же. Обойдусь. Генри бритву не взял, поймал руку с ней повыше запястья, удержал. — У меня тоже была возможность напасть, много возможностей. — Он прекратил наконец ухмыляться, лицо его стало пугающе бесстрастным, глаза застыли черным стеклом. — А нападать очень даже в моем характере, поверь на слово. Но ведь я этого не делал? — Ждешь, что я скажу спасибо? — Говорю, что мы друг другу пригодимся, — Генри выпустил его руку и примирительно выставил ладони. — Мы в одинаковом положении. Десмонд впился в него взглядом. — Флойд должен был привезти тебе новые документы! — догадался он. — А твоя сестра — тебе. И мы оба застряли посреди этого ничего с пафосным названием. Мы оба никто. Нас зовут никак. — Генри приблизил к нему серьезное лицо. — И нам никто не поможет. У нас есть только мы. Вот что я тебе говорю. Он мягко вытащил из руки Десмонда футляр с бритвой. — Я иду тебе навстречу, видишь? Предлагаю мир. Ну конечно, вяло думал Десмонд, мир до первой возможности сделать какую-нибудь гадость. Сейчас не догадаться, что у него на уме, и не понять даже, врет он в очередной раз или нет, а если врет, то с какой целью, но этому человеку точно нельзя верить. Он как луна, что в месяц раз меняется. Как облако на небе — вот только что казалось одним, теперь оно другое. Как же он устал от всего этого. — Пошли, — скомандовал Генри, и Десмонд поплелся с ним в ванную. — Садись. Генри указал ему на стул, включил лампы над зеркалом, положил на столик бритвенный набор. Десмонд в некотором оцепенении смотрел, как он готовит полотенца, выставляет на кафель крошечную мисочку, помазок с перламутровой ручкой, раскладывает какие-то флакончики, полоски неизвестного материала и назначения. Последняя звякнула — она керамическая? — Ты раньше брился опасной бритвой? Десмонд покачал головой. — А тебя брили? Он повторил движение. В их семье мужчины предпочитали станки. — Значит, нет даже общего понятия, — заключил Генри. — Но тебе понравится, обещаю. Результат совершенно другой. Его решительность гипнотизировала. Ему ведь никто еще не давал согласия, а он все совершенно спокойно приготавливал. Открыл кран с горячей водой, потрогал пальцем, достаточно ли она горячая, погрузил в раковину полотенце, отжал и повернулся к Десмонду. — Я оберну тебе лицо, — Генри натолкнулся на взгляд, помолчал, медленно кивнул. — Ладно, понимаю. Подожди минуту. И вышел. Десмонд смотрел в отражении зеркала, как он прошел насквозь спальню и вышел в холл. Ну вот, что и требовалось доказать. Очередная смена настроения, планов, облика. Чего ждать теперь? Блэкфейса или голого зада? До чего утомительный тип. Десмонд поднялся и подошел к зеркалу ближе. Ну и вид, пресвятой господь. Бывают люди, у которых волос растет ровно, плотно, его же щетина имела жалкий вид — жидкая, торчком во все стороны, и цвет какой-то… Генри возник за спиной так внезапно, что Десмонд вздрогнул, а когда увидел, что у него в руке, просто окаменел. — Держи, — Генри сунул пистолет ему в ладонь. — Знакомься, это Беретта. Она всегда была у меня. Смотри, она заряжена, у нее все просто, жмешь сюда — и готово. Десмонд только моргал, не веря своим глазам. Какая тяжелая. Так значит, Генри в любой момент мог… — Я даю ее тебе, чтобы мы были на равных. Даже если я перережу тебе горло, ты умрешь не сразу, у тебя будет время меня пристрелить. Но пока держи ее стволом вниз, хорошо? Он улыбнулся, снова намочил полотенце и вернулся с ним к Десмонду. — Садись. И он сел. Полотенце мягко опустилось на его лицо, горячее, тяжелое. — Я буду говорить, чтобы ты знал, где я, — сообщил Генри. Он продолжал что-то делать, Десмонд слышал то позвякивание, то шаркающие звуки. — С этой бритвой не так, как со станком, здесь все делается неспешно и размеренно. Целый ритуал, если ты умеешь ценить ритуалы. Я в этом не уверен, правда, потому что ни минуты не видел тебя расслабленным. Ты всегда так напряжен? Даже коньяк не помог, м? Тебе зато помог, думал Десмонд, откинув голову на спинку стула. Тебя просто не угомонить. Лучше бы здесь была Мидори, пожалуй, она куда меньше болтала и не проявляла инициативы. С ней бывало уютно… Десмонд поймал себя на том, что он и сейчас не чувствовал страха. Ну, может, совсем чуть-чуть. Должно быть, так действуют пистолеты, когда они в руке. Прежде ему доводилось иметь дело только с ружьями, но это, как он теперь понимал, совсем не то. Ружье грубее и неудобнее, пистолет же ложится в руку и приятно нагревается твоим теплом. Становится частью тебя. Сливается с тобой. — Ладно, я тоже нервничаю, — продолжал болтать Генри. — Но нам пора с этим завязывать. Сейчас нам нужно мыслить трезво. — По-моему, — проговорил Десмонд из-под полотенца. — Ты просто уже что-то задумал и пытаешься втереться ко мне в доверие. — Немного доверия не помешает, — легко согласился Генри. — Если ты будешь вздрагивать от каждого моего движения, ничего не выйдет. А мне бы хотелось отсюда убраться. — Куда? — Флойд должен был купить билеты на «Звезду Америки»*. Думаешь, зачем я тащил с собой столько одежды? Через пять дней мы с ним были бы в Гавре, а дальше каждый бы жил своей жизнью. Гавр, Франция? Мог бы Флойд везти деньги с собой? Вряд ли он стал бы сворачивать их в рулончики и доверять этому китайцу. Скорее всего, украденные деньги им в банке, у которого в Европе есть филиал. — Кстати, о доверии, — сказал Десмонд. — Что за деньги у тебя в чемодане? — Ограбил банк, — совершенно серьезно ответил Генри, и Десмонд не понял, шутка ли это. Конечно, банки не хранят деньги в рулончиках, но все же…. — Я сейчас зайду тебе за спину и сниму полотенце. Оно уже остыло, наверное? Десмонд не стал отвечать, зачем, раз сам идет снимать. Он был готов к прикосновению и все-таки вздрогнул, когда обе руки легли ему на плечи. — Знаешь, — прозвучало над самым его ухом. — Нервным лошадям надевают шоры. Так они меньше видят и меньше пугаются. Но тебе этот способ, кажется, не помогает. Его ладони сдвинулись с плеч Десмонда чуть вперед, коснулись ключиц, потом скользнули к спине, большие пальцы уперлись по обе стороны шеи и теперь кружили там, безошибочно нащупав самое больное место. Десмонд осторожно перевел дыхание. Это было чертовски приятно, но… — Так что с полотенцем? — тихо повторил Генри за его спиной. — Остыло? — Немного. — Я сниму, — Генри ухватил полотенце за уголки и слистнул его, как страницу книги, на правое плечо Десмонда. Но на этом дело не закончилось, пальцы Генри легко прошлись от ушей к подбородку и обратно, вороша щетину. — У тебя мягкие волосы. Но все равно нанесем масло. Он звякнул стеклом, громко и влажно растер что-то в ладонях, и от этого звука у Десмонда по спине мурашки пробежали. Масло приятно пахло, ладони Генри скользили по лицу — щеки, подбородок, шея, обратно. Десмонд сначала сжимал губы, чтобы на них не попало, но убедился, что Генри аккуратно их огибает, и перестал, а потом тонкие пальцы растерли щетину в ямочке под губой, покружили в уголках рта, погладили кожу под носом, и Десмонд зажмурился. Как ему не противно? Редкие колючие волоски, это же мерзко. — С маслом покончено, теперь пена, — в голосе Генри не было насмешки, не было отвращения, он стал совсем легким и тягучим. — Я не попаду в глаза, не бойся. Руки его исчезли и Десмонд, не открывая, но уже и не жмуря глаз, слушал, как Генри их вытирает полотенцем. А потом звякнул о край мисочки помазок и быстро-быстро зашуршал по металлическому дну щетинками. Шуршание скоро сменилось густым хлюпаньем пены, и Десмонд восхитился, до чего вкусный получался звук. Чуточку неприличный, но все-таки притягательный. — Начнем, — мурлыкнул Генри, и помазок развез первую порцию пены по щеке. Покрутился, взбивая ее крепче, медленно двинулся к подбородку. Пена была теплой, барсучий ворс помазка — шелковым, и Десмонд тихонько, чтобы Генри не заметил, перевел дыхание. Это оказалось приятно. Помазок, словно влажный язык, скользил по шее, щекам, мягко обводил губы. Черт побери, он был готов сидеть вечно, наслаждаясь этой странной лаской. — Бритва, — тихо предупредил Генри. Блаженное ерзанье помазка оборвалось, и когда сталь коснулась щеки, Десмонд не дрогнул ни единым мускулом, ему все еще было слишком хорошо. Подумал отстраненно: а если сейчас? Одно движение, и… Говорят, смерть от потери крови легкая. Он поспешно сжал рукоять пистолета. Он так расслабился, не выронить бы. Лезвие двигалось с легким хрустом, скашивая волоски, потом исчезало, и слышно было, как Генри с легким звоном отирает его о полотенце. И снова движение по коже — как мелкие искры. Полотенце. Пальцы Генри оттягивали кожу то около уха, то около рта. Похрустывание лезвия — легкий его звон. И снова. Десмонд дышал приоткрытым ртом, не решался открыть глаза. По ним сразу станет видно, как ему хорошо, Генри исполнится самодовольством… Ни за что. Пусть все будет как есть, и подольше. — С этим закончили, — Генри положил руки Десмонду на плечи, и тот едва не заскулил от досады. Все? Так быстро? — Сейчас нужно умыться, и продолжим. Ну-ка, вставай. И подтолкнул в спину. Десмонд тяжело, будто спросонья, поднялся на ноги, сделал два шага к раковине и посмотрел на себя в отражении. Глаза пьяные, а щетина сбрита не особенно хорошо. Это и есть тот хваленый результат? — Умывайся, — Генри смотрел на него в зеркало цепко, внимательно, и Десмонду от этого взгляда стало не по себе. Это уже не насмешка. И рот… Он у него всегда был таким ярким? Ах да, раньше была помада, а потом он не обращал внимания. Десмонд пристроил пистолет на край раковины, включил воду, ополоснул лицо и промокнул полотенцем. — Продолжим, — Генри положил ему руку на плечо, провел к стулу и чуть надавил. Десмонд вяло подумал, что пистолет остался на раковине. Встать за ним? Ноги не шли. Над ухом снова раздалось влажное чмокание помазка, взбивающего пену, и он закрыл глаза, готовясь наслаждаться. Теперь он жадно впитывал каждое движение, уже зная, чего ждать, и не желая упустить ни мгновения. Он не сжимал теперь ни губ, ни глаз, только дышал и впитывал кожей теплое скольжение меха, едва слышное шипение пены, нажим пальцев и похрустывание волосков под лезвием. А еще прикосновения к плечам — теперь не рук, бедер. Генри прижимался ими то вскользь, то крепче, то к одному, то к другому, и Десмонда каждый раз окатывало горячей волной. Он уже знал, что это значит. Он чувствовал, что это происходит не случайно — может быть, вначале да, но теперь-то он ощущал, чем именно Генри касался его. И эта часть его тела вовсе не была равнодушна к происходящему. Точно так же, как не был равнодушен Десмонд, он с легким, приятным ужасом думал, что это уже может быть заметно. Но лезвие снова скользило по его коже, он выдыхал, наслаждаясь его шорохом, и не открывал глаз. — Это все, — прошелестело над ухом, но руки не легли на плечи, как Десмонд ждал. Он с усилием открыл глаза, заставляя себя очнуться от морока. — Обошлось без крови, — улыбнулся ему в зеркало Генри. Когда он успел отойти к раковине? И пистолет уже сунул в карман. Десмонд поднялся, включил воду, ополоснул и промокнул лицо. Черт побери, вот теперь он видел разницу, кожа и в самом деле была шелковой. Хоть тоже наряжайся женщиной. — Нет ли лавровишневой воды или?.. — он посмотрел на Генри в зеркале. — Вот, — тот выставил флакончик перед Десмондом, и сделалось досадно. Он надеялся на третью, хотя бы недолгую, часть, но увы. Пришлось все делать самому, и собственные руки показались ему холодными и неловкими. — Время уже позднее, — сказал Генри, и голос его стал совершенно обычным. Десмонд покосился на его брюки и не заметил ничего особенного. Мог ли он ошибиться? Осторожно опустил взгляд на свои. Ну, тоже не очень заметно. — Спать в своей кровати я по твоей милости не могу, там везде стекло. Возьму у тебя подушку и пойду на диван. Так он и сделал, вышел с подушкой. Останься, хотел крикнуть Десмонд. Останься. Мотнул головой в попытке прийти в себя. Святые небеса. Да он вообще в своем уме? Размяк, что за стыд. Разве можно с этим человеком терять бдительность? Что он себе такое придумал? Подумаешь, бритье. Эдак можно начать возбуждаться на всякого цирюльника. Он молча проводил Генри взглядом, потом осмотрел ванную. Какой беспорядок. У него не было сил убирать, он вышел, закрыл за собой дверь, разделся в темноте и бросился на постель. Когда же кончится это безумие, когда его жизнь снова станет спокойной? А главное, станет ли он счастливей, когда это случится? Он же собирался стать Флойдом Ламбертом. Или просто кем-то другим. Так какого покоя он теперь ждет, откуда ему взяться? Десмонд смотрел в потолок, где качались тени, прислушивался к звукам дома. Все еще чуть поскрипывал ставень, но ветер, кажется, ослаб. Шипел в трубах отопления пар, шумел за окнами лес, а больше ничего не было слышно. Спит ли Генри? Странный человек. Какой он и как можно быть таким? И каким, собственно, что Десмонд достоверно знал о нем? Он умен. Дерзок. Образован. Очевидно не озабочен соблюдением законов и правил. Кажется, это и все. Впрочем, нет. Снова стало горячо от воспоминания о бедрах, которые касались его плеч, о шепоте над ухом. Или это притворство? Нахальная попытка увлечь, очаровать… Он бы и в женском облике наверняка вел себя так же. Конечно! Десмонд вспомнил первые часы их знакомства. Генри пытался уже тогда, но заметил, что не получается, и прекратил попытки. Да-да, он заметил. А теперь он пытается сделать то же самое как мужчина, вот и все, это ни в коем случае нельзя принимать за чистую монету. Он втирается в доверие, и это обязательно обернется выставлением счета, все так делают. Он чего-то потребует взамен. Не любви, конечно, чего-то другого, но потребует. Десмонд повозился, лег на бок. Истома, навалившаяся на него во время бритья, не схлынула совсем, она забилась глубоко внутрь и беспокоилась там, поглядывала круглым глазом, как осторожная птица, — можно ли выйти? Нельзя. Потому что это все неправда и плохо кончится. Потому что сейчас нужно думать о важном, а не об этом всем. Да это просто неразумно, в конце концов, — осложнять и без того сложные отношения с непонятным и во всех отношениях чужим человеком. Он китаец! Кто знает, что у него в голове. И пускай Десмонда Вудса больше нет, многие принципы его жизни имели практический смысл, зачем от них отказываться. А принцип «Личная жизнь отдельно» был у него одним из главных. Личная жизнь в личное время и касается только его. Заведения для мужчин с такими же наклонностями, как у него, например, — идеальный вариант. Закрываешь за собой двери и оставляешь все там. Неплохо работали встречи с мужчинами его круга, которым было что терять и которые были заинтересованы в сокрытии этих встреч ничуть не меньше, чем он сам. Пожалуй, даже больше, ведь у них были жены, дети, родители, у Десмонда же не осталось никого, кто мог бы поставить его увлечения ему в упрек. Он чувствовал, что Айрис этого делать не станет, даже если обо всем догадается, она мягкий и добрый человек, всегда о нем заботилась. Нет, она не осудит, но наверняка расстроится. Ей всегда так хотелось детей! Она не могла, как оказалось, иметь своих, и все предвкушала, как женится Десмонд, и уж тогда она понянчится с его малышами. Он не женится. Его больше нет. Десмонд перевернулся на спину, вздохнул. Все это нужно забыть и ему, и ей. Айрис найдет себе мужчину получше, и, кто знает, может, даже родит от него. А он… Он поступил правильно, потому что не было решения лучше, он выбрал верно. У такого выбора есть недостатки, конечно, но это меньшее зло. Айрис будет благополучна, а он вернет себе свои деньги и заживет какой-то другой жизнью. В конце концов, он архитектор, он разбирается в строительстве, в том числе в массовом, поточном, а по Европе прокатилась чудовищная война. Почему бы ему не перебраться туда? Конечно, у него нет имени, но с деньгами все проще. Только бы их вернуть! Сколько вообще мог украсть Флойд? Десмонд нахмурился, припоминая. На Западном побережье Флойд занимался возведением домов средней ценовой категории, ценой от двадцати до сорока двух тысяч долларов, первый взнос при покупке не менее четверти стоимости, то есть от пяти до десяти с половиной тысяч за каждый, а таких домов там полторы тысячи. Столько бы он не продал, конечно, но для скандала хватит и десятка. К тому же есть еще застройка бульвара в зоне В-1, где нет участков меньше двадцати акров и особняков дешевле ста пятидесяти тысяч. Хотя их всего шестьдесят восемь, такие дома, как правило, продаются без рассрочки, не та публика. И нельзя забывать про строительство на месте бывшего Китайского квартала, начатое еще до войны. Наверняка именно там Флойд спелся с китайцами. Говорят, у них мафия, как у итальянцев, да и сама Маленькая Италия совсем рядом, считай, соседи. А что, если Флойд попал им в лапы? Человека, который любит женщин и выпить, нетрудно подцепить на крючок. Что, если он влез в долги и все украденное отдал мафии, пытаясь от нее отделаться? Не потому ли он застрелился? Ошарашенный этой мыслью, Десмонд сел. Проклятье. Почему он раньше об этом не подумал? Ведь это вполне возможно! Флойд согласился переправить в Европу этого китайца в счет долга! Значит, у него серьезные долги! А что, если мафиози нападут на Айрис? Она для них легкая добыча, совершенно беззащитная в деловых вопросах, потерявшая близких женщина с приличным состоянием! Как он это допустил? Почему не расспросил Генри как следует? С ним, конечно, невозможно разговаривать, но если ситуация серьезная, нужно отбросить церемонии! Десмонд решительно оделся. До лестницы он дошел в несколько быстрых шагов, спускался полубегом, но тишина, царящая на первом этаже, заставила его остановиться в нерешительности на расчерченном тенями полу. Генри уснул? В этом, конечно, не было странного, в конце концов, уже глубокая ночь, и Десмонду тоже стоило бы отдохнуть. Но он не мог, ему нужны были ответы! Раздосадованный обстоятельством, которого он не предусмотрел, он постарался придать своему шагу уверенность и звучность, чтобы убедить себя в неотложности вопроса и, если повезет, разбудить Генри, но проделать все это в носках ему не удалось, и подошел он к дивану совершенно неслышно. Остановился снова. Генри спал на спине, одна рука за головой, другая свесилась с дивана. Тусклая, желтоватая от лампы уличного фонаря полоса света падала в щель меж ставень на его лицо, и Десмонд наклонился, всматриваясь. В самом деле спит? Дыхание ровное. А на щеке и носу легкий пушок — совсем короткий, упади свет иначе, ни за что не увидеть, но сейчас это было похоже на волшебную золотистую пыльцу, очерчивающую тонкий профиль. Зато брови — словно росчерки тьмы, беспросветно черные. Десмонд склонился ниже, разглядывая спящего. Какая странная форма век, не простой и привычный полукруг, опушенный ресницами, но изящный двойной изгиб, у внутреннего уголка глаза короткий и крутой, с острой складкой, а затем пологий, вытянутый к виску. И глазных яблок совершенно не видно, между чернотой бровей и ресниц только ровная и чуть блестящая, словно влажная, кожа. Красиво. Десмонда всегда разочаровывала очевидная простота собственного лица — прямые брови, прямой широкий рот, прямой нос. Черты правильные, не плебейских пропорций, но ничем не замечательные, случись необходимость — и сказать о нем нечего. Обычный. Конечно, эта обыкновенность ему теперь пригодилась, ведь Флойд тоже ничем особенным не выделялся. Среднестатистический мужчина. Как пишут в полицейских разделах, без видимых примет. А каково жить с вот такой красотой? Или, может, по китайским канонам Генри вовсе не красив? Металлический щелчок показался Десмонду оглушительным, он вздрогнул всем телом и отпрянул, когда в бедро уткнулось жесткое пистолетное дуло. — Ложись спать, Десмонд, — тихо произнес Генри, не открывая глаз. — Я хочу спросить! — Завтра. В голосе Генри прозвучало то усталое терпение, с каким матери уговаривают пойти спать расшалившегося малыша, и Десмонд в раздражении отбил от себя руку с пистолетом. Отбил и сам испугался — а если бы выстрелил? Генри теперь смотрел на него, и глаза его были тьмой. А потом он тонко, медленно улыбнулся. И положил руку с пистолетом себе на грудь. — Один вопрос. Я отвечу на один. — Сколько был должен Флойд твоему отцу? — выпалил Десмонд и тут же сообразил, что спросить нужно было не об этом. Нужно было про Айрис. Или нет, тоже нельзя, не так прямо... Генри глубоко вздохнул, покачал головой. — То есть долг для тебя только деньги? — Он помолчал, глядя на Десмонда невозможно черными глазами. — Пару лет назад мой отец спас Флойда от больших неприятностей. Сколько Флойд был должен моему отцу? — Ответную услугу, — пробормотал Десмонд. — Ну вот мы и разобрались. Спокойной ночи. Генри закрыл глаза, показывая, что разговор окончен. Полоса света теперь не касалась его лица, она расчерчивала пополам диванную подушку, отсвечивала тусклым золотом на волосах и чуть касалась уха Генри. На нем тоже был пушок. Десмонд отвел глаза, молча поднялся к себе и рухнул на постель. К черту. Он подумает обо всем завтра. Он слишком устал.