Проект "Элефтерия"

Десмонд смотрел, как Генри спал. Или, может быть, просто лежал с закрытыми глазами, разве по нему поймешь. Он придвинулся ближе, стараясь себя не выдать. Редкая возможность рассмотреть Генри лучше. У него кожа губ в уголках чуть темнее, чем сами губы. Десмонд улыбнулся этому открытию. У него и там темная кожа. От этого воспоминания стало горячо щекам, Десмонд сглотнул. Ресницы Генри слиплись в уголках острыми иглами. Ко все еще влажному лбу прилипли пряди черных волос. Они у него жесткие. А кожа на подбородке нежная, щетины почти не чувствуется, и дело вовсе не в знаменитых бритвах Бокер. Десмонд осторожно, самым мягким местом на подушечке пальца провел по краю челюсти Генри. Здесь просто почти нечего брить. Не дыша, он следил, не дрогнут ли от его прикосновений губы или веки. Ему бы, наверное, этого хотелось. Но Генри спал. И будить его было жаль, хотя и пора. Как было бы хорошо, если бы им никуда не нужно было ехать! Может, отложить все на день? Они могли бы неплохо его провести… Десмонд вздохнул. Нет, конечно, не выйдет. И никто не виноват, кроме него самого, что больше такого не будет. Но он же не знал! И не думал даже, что это бывает вот так, что так — можно. Для него это всегда было занятием для обеих сторон неловким в начале и тягостным после. Чужой запах, глупые слова, скованность. Ценность имел только достаточно короткий отрезок времени, когда тела разогревались достаточно сильно, тогда всякие мысли отступали. Ненадолго. Он никогда прежде не испытывал такого восхищения чужим телом и горячечной дрожи от чужого бесстыдства. Он и другие мужчины встречались, чтобы получить свое, после чего расходились, не оборачиваясь. Ему не везло? Или Генри прав и белые ничего не смыслят в таких вещах? Наверное, отчасти дело в этом, конечно, ведь в основе такой необузданности лежит нечто первобытное, дикое, а значит, цивилизованным людям не свойственное. Генри медленно открыл глаза и с удовольствием потянулся, высоко прогибаясь в спине. У него удивительные ресницы, не такие, как обычно, веером. У него они направлены вниз, к щекам. Ровная черная щеточка. — Не спишь? — Генри сел, даже не взглянув на Десмонда, и тот почувствовал острый укол досады. Он ни на что и не рассчитывал, конечно, но лежал так близко… Вот и снова неловкость. Он поднялся и ушел в туалетную комнату. Дверь, правда, закрыть не подумал и несколько растерялся, когда понял, что находится в уборной не один, и Генри это ничуть не смущает. Он разгуливал нагишом с тем же неспешным достоинством, с каким до этого ходил в одежде. Удивительным образом это не смущало и Десмонда. Должно быть, думал он, глядя краем глаза, как Генри мочится, дело в красоте. Ведь никому не приходит в голову испытывать стыд при виде статуй в музее. И все-таки у него встал. Генри это зрелище немедленно заинтересовало, он тоже полез под душ, но только после того, как худшая его, первая и холодная, порция досталась Десмонду. До чего отвратительный тип. — Времени мало, — напомнил Генри, уворачиваясь от попытки толкнуть его в грудь. — Иди ко мне. И Десмонд пошел. Сопел, уткнувшись в мокрое золотое плечо, пока Генри густо мылил его пах, а когда его рука начала двигаться — вниз мягче, вверх с проворотом — вцепился зубами в тугие мышцы основания шеи Генри и так стоял, пока не спохватился, что нужно ответить взаимной услугой, не получил за это благодарный выдох в ухо. Спешить не хотелось, стоять бы так и стоять, задыхаясь и жмурясь, головами друг другу на плечо, но замедлиться было невозможно. Он бы, наверное, ударил, если бы Генри это сделал, но, слава богам, тот только набирал темп. От накатившей сладкой судороги у Десмонда подкосились колени, и он сполз на дно ванны, тяжело дыша, а когда на щеку и губы брызнуло горячим, улыбнулся блаженно, будто пьяный. Какой стыд. Как же ему хорошо. Они сидели плечом к плечу на дне ванны, капли воды ударялись в их лица, колени, плечи. — Ты нигде не видел фонарик? — спросил Генри, отдышавшись. — Был. Я выронил его в лесу. — Жаль, пригодился бы.