Проект "Элефтерия"

— Видишь, какой огромный самолет? — Вирджиния вытянула руку, указывая на сияющий «боинг». — Он сейчас полетит высоко-высоко! Она сама сияла — улыбкой, волосами, шелком платья. Маленький Николас у нее на руках мусолил палец, но на самолет смотрел так внимательно, будто в свои полтора года и правда мог что-то понимать. — Я куплю тебе такой, — пообещал Десмонд, забирая малыша у Вирдж и усаживая себе на руку. — Но поменьше, ты ведь и сам пока маленький. — Все идут такие спокойные, — Вирджиния стрельнула глазами на двух женщин, за которыми спешили носильщики с чемоданами. — А я бы ни за что не полетела. Шестнадцать часов висеть в воздухе над океаном! Нет, ни за что. Десмонд изогнул бровь, и Вирдж виновато засмеялась. — Прости, болтаю! Но я же ужасная трусиха, ты знаешь, — она потрясла пухлую ручку Никки. — Не становись как я, становись как папа! Папа ничего не боится. Хорошо бы это было правдой, думал Десмонд, щурясь на серебристый самолет. Но правда была в том, что он тоже боялся. Трансатлантические рейсы появились только в прошлом, пятьдесят втором, году, никто из его знакомых еще не летал. Но он решил, что сделает это. И сделает. — Думаю, пора отправляться, — сказал он, целуя Николаса в щечку. — Не доставляй маме проблем. — Удачи! — Вирдж быстро поцеловала Десмонда в щеку, глаза ее блестели уже не задором. — Всей удачи, какая есть на земле! И на небе. Мне и так с тобой повезло, думал Десмонд. Ты упавшее мне в руки яблоко. Вирджиния написала ему сама. Просто взяла и написала в какой-то из тех бесконечных, отвратительных дней, забитых судами, разбирательствами и мерзкими статейками в газетах. Письмо начиналось словами «Если вам трудно смириться с тем, что у вас больше нет семьи, я могу вас понять, со мной случилось то же самое. Меня зовут Вирджиния, мы не знакомы, и это не обязательно. Хотите поговорить?». Нелепое письмо, даже без приветствия, но он отчего-то его не выбросил. И даже отправил в ответ открытку на Рождество. Ругал себя, чего только не подозревал, но отправил. А потом она прислала еще одно письмо. В пятьдесят первом они поженились. — Оставь и себе, — Десмонд обнял ее на прощание. — Я напишу, когда вернусь. Не грусти, ладно? — Фото у трапа? — широко улыбнулся мужчина в синем костюме с вышитой эмблемой авиакомпании на груди. — Вы летите всей семьей? — Нет, только я, но сделайте общий снимок. — Согласен, красивых людей много не бывает! — фотограф засуетился, не переставая улыбаться ни на миг. — Прошу, встаньте вот здесь. Минуточку! И еще дубль. Он щелкал затвором, то и дело приседая, а Десмонд думал, что этот тип и в полете будет ему надоедать своими фотографиями и улыбками. В этом ведь и состоит его работа — отвлекать и развлекать пассажиров. Оставив за спиной свою маленькую семью, он поднялся на борт и прошел в сопровождении щебечущей стюардессы к своему креслу — отдельному, как ему и хотелось. Оно оказалось на верхней палубе, и туда вела винтовая лестница. Десмонд окинул салон взглядом. Пока все выглядело неплохо: под ногами пушистый ковер, стены драпированы бархатом в тон, кресло глубокое и удобное. Стюардесса с искренним восторгом показывала ему, как можно лечь или выдвинуть подставку для ног, разложить столик, где находится пепельница и кнопка вызова. Она немедленно принесла ему напитки и стопку журналов, щебетала про большое приключение и праздник, про удивительный опыт и зону отдыха с баром на нижнем ярусе. Однако едва Десмонд почувствовал, что информации с него достаточно, она тут же удалилась, даже просить не пришлось. Кажется, сервис тут и в самом деле был высочайшим. Десмонд с удовольствием выпил виски, разложил бумаги, необходимые ему для работы, и пришел к заключению, что решение долететь до Парижа за сутки, а не тратить шесть дней на трансатлантический лайнер, было удачным. К моменту приземления в Гандере на дозаправку он сделал два десятка черновых набросков для новой серии домов на Западном побережье и доработал интерьер для заказчика в Гамбурге. Довольный собой, но несколько уставший от постоянного гула, он рад был покинуть наконец самолет, и повод для этого у него имелся веский, даже масштабный: он хотел своими глазами увидеть Международный зал, открытый лично королевой Великобритании в прошлом году*. Впечатляющих размеров творение братьев Имз и Робина Буша, золотое чудо Гандера. На борт он вернулся с ворохом набросков, записей и снимков Полароид, разбирал свое богатство до позднего вечера, дорисовывал что-то по памяти. От пышно обставленных приемов пищи, каждый из которых превращался в шоу с выкатыванием богато украшенных столов и вереницами стюардесс с подносами, отмахивался. Ему не нужен полный сервиз фарфоровой посуды и ваза с цветами, он не возьмет лобстеров, и выпить кофе в комнате отдыха за беседой с одним из пилотов он тоже не хочет. Нет, никаких больше фото. Наскоро поев, он возвращался к работе. На нижний ярус он спустился только поздним вечером, когда многие женщины с детьми переоделись в халаты и пижамы и удалились в спальные отсеки, а пассажирам с более дешевыми билетами стюардессы раздали постельные принадлежности и помогли перевести кресла в положение для сна. Десмонд не стал оплачивать дополнительно кровать, зная, что в дороге плохо спит, равно в поездах и на кораблях, вряд ли самолет стал бы исключением. Чем тратить время на переодевания и попытки заснуть, лучше почитать в кресле, его несложно разложить и немного подремать, если появится желание. А пока не мешало бы размяться. Десмонд прошелся по салону, избегая смотреть на пассажиров не столько из деликатности, сколько из опасения, что кто-нибудь из одиноких попутчиков может вообразить, будто он жаждет общения. Он его совершенно не хотел. В салоне отдыха, к его удовольствию, было почти пусто, только юноша-стюард протирал стаканы за барной стойкой да читал газету пожилой мужчина. Десмонд неплохо провел время на тамошних диванах — изучил отделку, выпил чаю, полюбовался ловкими руками стюарда, его прямыми плечами и узкой талией, но никаких попыток сблизиться не предпринял, зачем? Вряд ли стюард рискнет работой, оставляя вверенный ему бар; кроме того, обращаться с подобными предложениями к обслуживающему персоналу — ужасная пошлость. Десмонд просто любовался. После чего оставил хорошие чаевые и вернулся на верхний ярус. Пора было отдохнуть. Он достал несессер и отправился в мужскую уборную в передней части притихшего самолета. Перешагнул порог, положил футляр на стол, обернулся закрыть дверь — и замер. Совсем ненадолго, но Генри хватило, чтобы войти и щелкнуть замком за спиной. Пока Десмонд не находил слов, Генри чувствовал себя в крошечной комнатке совершенно свободно. Мазнул взглядом, будто они встречались каждый день и сейчас не происходило ничего примечательного, легко подпрыгнул и уселся на край длинного, со встроенной раковиной, туалетного столика. — А тебя не узнать, — сказал, щуря веселые глаза. — Стал ярче, носишь золото… Женился. Ты зато не изменился, хотелось рявкнуть погромче, все так же невыносим и развязен. Но это было не совсем правдой, Десмонд впервые видел Генри в мужской одежде. И он, признаться, был чертовски хорош в синей тройке от Билла Бласса. Что за ирония, самый американский модельер — и китаец! Но Генри наверняка именно этого эффекта добивался. — Не лезь в мою жизнь, — обронил сухо Десмонд. — Какой мне смысл в нее лезть? — продолжал скалить зубы Генри. — В ней что, есть для меня место? Где-нибудь в охотничьем домике или на Фосси-стрит? Он знает. Десмонд это понял совершенно ясно: знает про всех азиатов, которых он искал и заказывал в местах, где никогда не бывал раньше. Про всех китайцев, японцев, корейцев, в которых он пытался найти что-то важное, сам не знал что, не находил, злился, пробовал снова, пока не перестал пытаться. Десмонд почувствовал, как неудержимо краснеет. Покосился на себя в зеркало, стиснул зубы. — Не оправдывайся. — Генри прошептал эти слова почти ласково. — В моей жизни для тебя тоже нет места. И не будет. — И зачем ты тогда явился? Узнать, как у меня дела? — Я знаю, — пожал плечами Генри. — Шорт-лист премии RIBA** это престижно, да? — Такие вещи ничего не стоит выяснить, когда знаешь имя, — Десмонд хотел, чтобы это прозвучало язвительно, но получилось как-то обиженно, даже завистливо. — Сюэй Гэн. Но, видишь ли, в газетах обо мне не пишут. — Генри снова мазнул по Десмонду взглядом, теперь насмешливо, и взял в руки несессер. Открыл не спеша, принялся трогать принадлежности тонкими золотистыми пальцами. — М-м-м, — провел подушечкой по вогнутому лезвию с чернеными готическими буквами. — «Эдельвейс». Тебе еще нужна помощь с острыми бритвами? Десмонд не мог на это смотреть, просто не мог, он бросился отбирать несессер, но как-то вышло, что схватил он не кожаный футляр, а руку Генри. Теплую. Сжал зло, отбросил. — Говори наконец, зачем ты здесь? Пришел требовать долг в виде ответной услуги? Генри склонил голову, будто задумался. — Не могу вспомнить… Ты когда-то просил меня об услуге? — Не валяй дурака, — пробормотал Десмонд с раздражением. — Будто я не понял, что ты сделал. Тебе, конечно, нравится воображать, что ты самый умный… Благородный... — Знаешь, ты прав. — Генри выпрямился, очень широко развел колени и уперся ладонями в край стола между ними. Десмонд заставил себя отвести глаза, но проклятые зеркала с трех сторон не давали возможности перестать видеть. — Я пришел за долгом. Но раз я не оказывал тебе услуг, а делал, что хотел, то самое время тебе этот долг вернуть. «Хочешь?» — услужливо прошептала память, хотя Генри молчал и только смотрел своими невозможными длинными глазами. Черными, беспросветными. Десмонда бросило в пот, стало горячо щекам. — Самый умный! — прошипел он в черные смеющиеся глаза. — Самый благородный! Самый… Ты… Он схватил Генри за горло — вот это он точно всегда хотел сделать! Стиснуть, заставить вырываться… Этот долг он отдать согласен! Но Генри с шумным выдохом запрокинул голову, подставляясь, и рука сама собой скользнула с его горла на затылок, в жесткие черные волосы. А глаза жадно метались с приоткрытых губ к выступившему под натянутой кожей кадыку, с блестящего края зубов к подрагивающим ресницам. Все это множилось в склоненных к ним зеркалах. Все, как он помнил, как он хотел… — Ненавижу тебя, — выдохнул Десмонд, припадая губами к золотой коже шеи, сжимая ими пульсирующую жилку. — Ненавижу… Генри застонал, заерзал, сдвигаясь к краю, стиснул бедра Десмонда коленями и ловко запустил ему ладони за спину, под ремень. — Ругаться как следует так и не научился? — слышно было, что он улыбается, вытягивая Десмонду рубашку из брюк и оглаживая спину под ней горячими ладонями. — Ничего, я не брошу тебя без помощи… Слушай, как надо. Я выебу… Десмонд рванул его на себя, затыкая поцелуем рот, запустил ладонь под маленькую жесткую задницу, смял ее пальцами до стона — не разобрать, чьего. И улыбался.