Царёв сын

      Перстни рубиновые цесаревича медлительно блуждают по нежному меху соболя, что окаймляет богато шею и плечи широкие аргамака светлоокого его. Лучи золотого солнца прыгают в волосах оного, прячутся отроками игривыми за красными от утреннего морозца ушами Байльшмидта. А он все льнет к длани широкой царева сына, все носом тычется в нее, отпускать не желая: люба ему эта ласка, сердце черствое греет. Студено нынче, зима все права свои заявить хочет, да только не увидит барон зимы русской, да ведь какой! Не увидит он как инеем покроются тонкие стволы берез-красавиц, не взглянет на алые от стужи ланиты будущего владыки северного, аще тот с заливистым смехом в снегу валяется, будто в озере каком, да еще ведь хохотать продолжает, девок бедных смущая. Звала посла иноземного Империя его, неча на зиму оставаться, и так отпустили, мол, глаза закрыв. Но то все пустое…       Веришь иль нет, читатель дражайший, а у меня аж сердце заходится в пении соловьином, ибо какими глазами смотрит Людвиг на будущего царя нашенского, как он сжимает его ферязь в пальцах своих, все к себе прижать пытаясь. Тот взгляд не каждый приметит, тут глаза остры должны быть, ибо порою морок их застилает, все бесы в них пляшут, а тут любовь чистая, доблестная. Как в походах византийских склоняли мужи головы свои под образ Христа, так и барон готов был чело свое преклонить перед тем, кто так ласково взирал на него, кто волосы его пшеничные в своих перстах нежил, бумагами государственными занимаясь, все отцу стараясь помочь. Но то, слушатель, не слепота, внемлешь ли? Посол наш не лыком шит, все понимал он прекрасно, знал он, что последние это мгновения. Только Бог видит, куда его судьбина по долгу службы зашлет, в какие края неведомые отправит, но пообещал себе Людвиг, что лик цесаревича его северного навсегда останется с ним. Будет остужать его голову, следовать его словам и молве, что пронесет барон сквозь весь мир наш.       — Покемарить захотел, соколик? — Иван, склонив голову, внимательно осмотрел барона, что в ногах его сидел тихонько, все в меха кутаясь, да ноги длинные поджать пытаясь, — Чего ж на полу воссиживаешь? Окромя этого нет здесь ничего?       — Не серчай. Пытаюсь запечатлеть в памяти твои покои. Секретные ходы ищу, — незаметно посол улыбнулся, все сильнее вжимаясь спиной в колени цесаревича. Меха соболиные согревали его тело, но ведь и душа в нем нуждается, коли есть она у твари всякой?       — Все ты уж рассмотрел, не виляй зайцем. Тоска в тебе вновь сидит, — тихо вздохнув, Иван привстал с места своего и кивком указал немцу на свою перину, что шелком арабским заправлена была. Голову приподняв, увидел Байльшмидт, как солнце во всю силу начало город славный освещать, вновь призывая к труду, к работе и думам. Просидел он в покоях цесаревича ночь всю, да не заметил времени. Да как же тут за минутами уследишь, ежели губы малиновые все по телу блуждают, похоть внутри груди зародить пытаясь? Если сильные перста Брагинского сдавливают уд твой, все естество трепетать заставляя, подобно листам на ветру осенним? Вспомнив, как в жгуты одеяла дорогие скручивал, взывая к цесаревичу, Людвиг съежился от мурашек и, расправив стан по-мужски величавый, сел подле чертенка своего. Тот же, взирая на него аметистами глубокими, молвить стал глубоким и спокойным голосом, будто укачать малютку пытаясь.       — Тоскуешь, вижу я, не слепец ведь. Да только сердце мое так же сжимается при мыслях о расставании скором, — Брагинский вновь четки перебирать начал, все крест в пальцах сжимая, — Протопоп говаривал мне, что ежели дарует Бог жену добрую, то такая жена дороже многоцветного камня, что благословенна она, коли радость несет в дом и душу мужа. Тут уж Байльшмидт возразить хотел, брови светлые хмурить начав, но Брагинский, взмахнув рукою, жестом указал, что не смеет он перебивать его, пока он слово держит.       — Не жена ты мне, не хмурь лоб. Знаешь ты, что будет она обязательно, что любовь она мою ощутит, что возжелает меня. И я в ответ дам ей ласку и нежность, не посмею руку поднять и обидеть, — углядел царев сын в озерно-голубых, адаманту подобных, очах аргамака его смятение, ревность порочную и бессмысленную, — Но и ты запоминай, что образ твой я на лета мне отведенные не посмею забыть. В самой глубине сердца моего ты будешь отзываться звоном капельным. Уж казаться начинает, что никогда еще Иван столь откровенным не был. Неужто он решил рассказать все сразу? Дыхание барона сперло в тот момент, когда ощутил он, что кожа его на лбу после поцелуя невинного гореть начала, когда прижали его к плечу крепкому. Ощутил Людвиг, что пропах цесаревич свечами толстыми, ладаном и бумагой старой. Знал ли он, что запах этот пронесет через всю свою жизнь, что сам невольно ароматами этими жить начнет?       — На всем свете, на всей земле русской, глаз, подобных твоим, не сыскать. Неужто ты думаешь, что посмею забыть их? — Брагинский вопрошал тихо, словно боялся спугнуть это мгновение хрупкое, которое остановить не был в силах, — Вместе мы грех этот взяли, вместе возлюбили, так и в землю с ним уйдем. Одним небесам известно, умру ли я от стрелы вражеской, от болезни смердящей ли. Так где бы я ни был, молись о здравии моем, о здравии детей моих. А я буду преклонять чело пред образом за твою мысль, за твое слово и дело, что — пообещай мне — ты никогда не бросишь. Замер посол имперский, будто замуровали его в коцитово озеро. Трепетали его ресницы, не смел он ни слова произнести. Мог лишь ладонями обхватить ланиты цесаревича, да притянуть к себе, дабы соприкоснуться в жесте нежном лбами, будто давая безмолвное согласие на слова его бесценные. Отдавал он часть себя другому, отдавал свое сердце вновь тому, кому на роду написано владеть столь огромной землей, кто являлся наместником Бога на земле, кто совсем недавно сорокой кружил вокруг него, отпрыска Империи, кто красовался и взирал на него на пиру, уследить пытаясь.       А меж тем Московия великая проснулась, загудели толпы зевак, что на площади вышли. Извозчики погоняли своих лошадей, копыта их глухо ударялись о мощеные дубом мосты и дороги. Бояре страстно обсуждали только что пришедшие новости, кто-то бранился безбожно, а звон колоколов оповещал московитов и гостей сего града о том, что рассвет вот-вот минул, а ярило начало подниматься все выше.       И только в покоях царского сына догорала последняя лампадка. Догорала надежда, но только, дражайший читатель, не чистая и искренняя любовь.