Мистер Драма и Мистер Тишина

      Минхо наведывается в общежитие Хёнджина, когда время на смартфоне показывает полночь. Он, разминая в коридоре забитые мышцы шеи и спины, стаскивает с ног обувь, аккуратно ставит в прихожей, чтобы никто не споткнулся, и оглядывается по сторонам. Надо бы сходить на массаж. Мысленно ставит себе напоминание выкроить на это время, а ещё закупить закончившиеся у них с Джисоном продукты и приобрести уже новую зарядку для телефона.       Света нет нигде, кроме единственной комнаты с прикрытой дверью. Он проходит вглубь и заглядывает внутрь, слегка склонив голову набок. Сидящий к нему спиной Хёнджин даже не подозревает о его присутствии, настолько погружённый в творчество, и детский порыв, толкающий его вперёд, нельзя перебороть. Минхо, сохраняя молчание, подкрадывается к нему со спины и, столкнувшись с приятным ароматом туалетной воды, нарочито громко шепчет ему на ухо:       — Что делаешь, Хёнджин-а?       Вопль, который вырывается изо рта младшего, похож на полицейскую сирену. Минхо хохочет, отклоняясь корпусом назад, чтобы всплеснувшимися вверх руками Хёнджин не задел его, потому что в длинных пальцах зажата кисточка с ярко-синей краской на её кончике. Тот вздрагивает, подскакивает на стуле и отшатывается. Безумные глаза, смотрящие на него, загораются запоздалым осознанием. И жаждущие возмездия огни там тоже блуждают.       — Что ты за человек такой?! — обиженно ворчит он, стряхиваясь, как кот, упавший в воду. Минхо приподнимает удивлённо брови: такое знакомое движение, словно отражение в зеркале. — Нельзя нормально оповестить меня о своём визите?       Хёнджин, наверняка покрывшийся мурашками от макушки до пят, разворачивается, подъезжает на стуле обратно к столу и возвращается к незаконченной картине, продолжая ворчливую тираду о том, что он так его до ручки доведёт. Мазки на небольшом полотне, который без труда поместится в кармане, ещё свежие, наслаивающиеся друг на друга густыми объёмными линиями.       — Я писал тебе в личку. Ни ответа, ни привета.       — О, — Хёнджин бросает незаинтересованный взгляд на забытый на кровати телефон, — я был занят.       — Да я вижу, — вздыхая, отвечает Минхо. Он разворачивается вокруг своей оси, присматриваясь к комнате. Здесь полно вещей. На контрасте с его собственной уж точно. — Что рисуешь?       — Одну приглянувшуюся в Париже локацию. Практикую новую технику с масляными красками, — закусив губу, поясняет он. Волосы у Хёнджина растрёпанные, спадающие на плечи аккуратными волнами. Наверное, иногда они щекочат шею, и он смешно ёжится. Спина прямая, не напряжённая. Руки увлечённые, пархающие над палитрой, бумагой и столом со знанием дела. А голос такой вдохновлённый, что на миг Минхо теряется, не в силах отвести изучающего взгляда, даже если всё, что видит с этого ракурса, это длинные ресницы и высунутый кончик языка от прикладываемых усилий. Если Хёнджин что-то творит, он отдаётся процессу с головой, и это... не может не восхищать.       Минхо медленно моргает пару раз, с удивлением осознавая, что всё это время едва дышал, затаившись, стоял как истукан посреди комнаты, полной искусства, по-прежнему смотрящий в одну определённую сторону.       На работающего над картиной Хёнджина.       Он, воровато озираясь, вдруг вспоминает, что Хёнджин живёт здесь не один, и, неловко прочистив горло, спрашивает как бы между прочим.       — Сожитель твой где?       Хёнджин, смешивая краски, бесшумно хмыкает — это просто угадывается по рваному движению плеч — но никак особо не комментирует, обходясь сухим: «В студии».       Самая крошечная (так он себя убеждает) часть Минхо почему-то выдыхает с облегчением от информации о том, что Со, обязательно подчеркнувшего факт выпадания из реальности Ли Минхо из-за Хвана Хёнджина, поймай тот его на горячем, здесь нет. Он старается переключиться на вещи вокруг — кричаще красную гитару, полку с обувью, чёрно-белую портретную фотографию самого Хёнджина. Это не помогает. Минхо, как можно быстрее, обходит всю комнату по периметру — почти так же, как художественный музей в любой точке мира, подмечая, что у этого пространства, в отличие от остальных, ему подобных, есть и вкус, и тепло.       — Ты чего пришёл-то? — спустя, кажется, вечность спрашивает Хёнджин, сидя вполоборота. Минхо быстро ныряет в коридор, забирает пакет и, вернувшись, вручает окончательно развернувшему к нему лицом Хёнджину. На нём ещё прослеживаются нотки недовольства — и в капризном изломе пухлых губ, и в подозревающем его во всех смертных грехах прищуре глаз.       Он медленно переводит взгляд с Минхо, начинающего почему-то нервничать, на пакет.       — Что это?       — Что-то. Откроешь — увидишь.       — Чего злишься? Это не тебя напугали до чёртиков, — Хёнджин рыщет по его лицу, с поджатыми губами, в поисках ответов, сканируя внимательным взглядом, и лихорадочно оттирает краску с пальцев специально предназначенным для этого полотенцем.       Минхо выдыхает с поражением. Поразмыслив, приходит к выводу, что дурак и что испытывать смешанные эмоции — всё ещё отстой.       — Подарок на новоселье, — с повинной головой шепчет, смотря хоть и сверху-вниз, но не ощущая ни уверенности, ни храбрости, ни уж тем более превосходства. Мысль трусливо сбежать вот-прям-щас дырявит Минхо насквозь.       Интерес Хёнджина проклёвывается через слои нарочитого бурчания быстрее, чем успевает закипеть вода в чайнике.       — Не оттирается, — виновато шепчет Хёнджин, принимая негласное правило не превышать децибелы громкости, словно Чанбин и вправду сейчас выскочет из-за угла и заставит их обоих сгореть от смущения из-за того, какие чувства здесь задействованы. — Вытащишь сам? Пожалуйста, хён.       Минхо смазанно закатывает глаза, шебуршит пакетом с театральной усталостью, разыгрывая карту с неохотой в отместку за продолжительное игнорирование и сухие ответы. Хёнджин только в стороны головой качает, видя его насквозь, словно действия Минхо — чёрным по белому, слишком ясные и чёткие. Однозначные. Он нервно сглатывает, презентуя восторженно засиявшим глазам младшего свой небольшой подарок, и кладёт его на кровать.       Этот мягкий, раскатывающийся, как красная дорожка, смех Хёнджина ещё долго гремит у него во внутреннем ухе — и когда он уходит, и когда ложится спать.       — Мне очень нравится. Кажется, я видел у тебя худи с ним?       Коврик с определённым жестом из пальцев и силуэтом кролика действительно отражает то, что было изображено у него на одежде в одном из влогов. «Но это было давно, неправда, и вообще чем меньше знаешь, тем крепче спишь,» — думает Минхо, кривя ухмылку в уголке губ.       — Может быть, — вместо этого отзывается уклончиво, желая уйти от ответа и от удара одновременно, но второе всегда находит, как протаранить ему сердце, когда Хёнджин смотрит на него вот так — по-детски открыто, во все глаза, слишком взволнованный, слишком благодарный. Минхо же ему не звёзды с неба достаёт, чего он. Это такая мелочь, если посудить. Тем более в срезе всех тех по-настоящему дорогих вещей, что здесь есть. Это не что-то дизайнерское, не что-то прям стильное.       Это просто от него.       Это просто от сердца.       — Я буду очень бережно к нему относиться, — лёд трогается и исчезает в одночасье.       Голос Хёнджина теплеет, как и взгляд. Он тоже склоняет слегка голову, утопая в ореоле волнистых, красиво уложенных хаосом волос. И Минхо иррационально хочется сказать, чтобы тот не крал его жесты, но он только смотрит в ответ. Это старая игра, родная до ужаса, захватывающе сжимающая одну-единственную мышцу в груди. Кто дольше удержит зрительный контакт? Им никогда не хватает сил продержаться достойно и долго. Один из них обязательно рассыпется — от интенсивности, от нарастающего напряжения, от тока, прошивающего всё тело, и отведёт глаза. Сегодня это Минхо, ощущающий почти головокружение от превысившей всякий намёк на разумность чувствительности. Может, это то немногое, что он сам украл у Хёнджина?       — У тебя клякса на щеке, — Минхо не помнит, как смачивает большой палец руки слюной и тянется её стереть. Это всё на автомате. Это всё вообще от лукавого. И с чего он решил, что у него получится, если это стойкая краска?       Рот Хёнджина ошарашенно приоткрывается, выпуская тихий мученический вздох.       То, как крупно его тело вздрагивает, когда дверь в коридоре хлопает, самое жалкое зрелище на памяти Минхо. Чанбин деловито бренчит связкой ключей, пакетами с продуктами и, громко топая, во всеуслышание уведомляет о себе в их своеобразном, обусловленном общажным размежеванием стиле.       — Муженёк! Твоя жёнушка пришла с работы.       Минхо бесцветно хмыкает, разворачиваясь на пятках.       — О, хён? — глаза Чанбина, замершего в дверях, расширяются. Он не ожидал его тут застать. Ли быстро преодолевает расстояние, стараясь не задеть пакеты в его руках. — Поужинаешь с нами?       — Я бы с радостью, — бубнит он, беря курс на выход, — но уже ухожу. Жутко хочу спать. Спасибо за предложение.       Хёнджин его не останавливает, но его взгляд, фантомно жгущий спину, Минхо чувствует даже под горячими струями душа, находясь уже у себя, когда пытается смыть усталость.       Уже в коридоре, надевая обувь, Минхо слышит летящее в спину от насмешливо сетующего на него Чанбина:       — Эти цундере-коты так любят метить свою территорию.