Мистер Драма и Мистер Тишина

      — Уф, всё, — ноет Хёнджин, прислонившись спиной к стене, и попутно набирает текст в баббл, — я больше не могу.       Одну руку он кладёт на живот и поглаживает его, пытаясь успокоить. Ему так тяжело, словно он съел слона, а не курочку. Пальцами другой руки тапает по экрану телефона, на миг задумываясь, а затем поднимает взгляд, уверяясь в том, что написанное — реальное, и отправляет. Поспешно убирает телефон подальше, опасаясь, что напишет что-то ещё, наглое и каверзное, которое непременно аукнется ему, поэтому лишает себя искушения. Минхо, лежащий с прикрытыми глазами, валетом от него, солидарно мычит в ответ. Усталость слипается в уголках глаз, в ленивых движениях и безнадёжном расфокусе редких взглядов, которыми они обмениваются.       Волшебство новогодней ночи постепенно рассеивается, оставляя после себя слегка оглохшие барабанные перепонки, приятную боль в теле после плотного расписания и неистребимое желание проспать вечность и ещё дюжину часов в довесок. Тем не менее, они с Минхо находят в себе силы бороться с сонливостью, придавливающей бетонной плитой, как минимум три раза: купив курочку в круглосуточной лавке неподалёку от общежития, выпив пару бутылок соджу и начав эту незатейливую поддразнивающую игру.       Впрочем начинает её Хёнджин, вытянув ногу и слегка пихнув пальцами коленку ничего не подозревающего Минхо. Тот, оставаясь в том же положении, вытягивает свою и пальцами щекочет ему рёбра, что больше похоже на их пересчитывание, чем безобидную ласку. Хёнджин, сложившись пополам, хрипло смеётся, вцепившись в стопу Минхо, и борется с желанием укусить его за носок, чтобы неповадно было. Когда звук, который издаёт рот Хёнджина, переходит в неестественный — на грани смерти от смеха, с полувсхлипами-полухрипами, Минхо отступает.       Он не дёргается, не ворчит — вообще не подаёт признаков жизни, и Хёнджин, восстанавливающий дыхание, хоть и с лёгким разочарованием решает вернуться к себе, как и планировал. Минхо устал, ему нужно отдохнуть.       Но прежде необходимо ещё раз ткнуть его. Хёнджин целится под рёбра, примеряясь, как вдруг Минхо вскидывает руку и фиксирует его лодыжку в захвате своих пальцев, щекоча пятку.       — Ну, хён! — смеётся Хёнджин, извиваясь так судорожно, что грозится скинуть с кровати складной столик, заваленные коробками и салфетками, и их самих тоже. — Всё, всё! Хватит!       — Ещё так делать будешь? — расплывшись в лукавой улыбке, уточняет Минхо. У него раскресневшиеся от соджу уши и забота в каждом рваном вздохе. Алкоголь всегда так на него действует. Хёнджин не может не любоваться, трескаясь изнутри.       — Не буду, Минхо-я, не буду!       — Ты неисправимый, Хёнджин-а, — отпустив его ногу, тянет Минхо. Его глаза, лишь наполовину прикрытые веками, сверкают не хуже запускаемого кем-то снаружи салюта или каждую ночь зажигающихся по какой-то неведомой причине звёзд. Под таким углом Минхо выглядит как преступление. В своей домашней одежде из растянутой футболки и спортивок, с медленно теряющими яркость фиолетовыми волосами и этой кривоватой усмешкой, подстёгивающей Хёнджина из раза в раз.       — Ты заснул, поэтому я ткнул тебя.       — Я не спал.       — А что ты делал? — Хёнджин ложится напротив него, почти у самого края, подложив руку под щёку.       Они — параллельные прямые, и желание сломать законы, создав пересечение, Хёнджин воспринимает как вызов, брошенный самим собой самому себе.       — Наслаждался покоем, — отвечает Минхо, подставив под голову локоть, и щурится. Голос у него мягкий, по-кошачьи мурлычащий. — Его порой так мало.       — Ты не похож на человека, которому нужен покой, хён, — для пущей убедительности Хёнджин, надув губы, мотает головой. — Тебе вечно нужно куда-то идти, что-то делать, ты даже не спишь лишний час, встаёшь чуть ли не с восходом солнца.       — Да, но иногда я очень хочу тишины.       — Тогда мне лучше уйти? — с хитрецой в голосе вопрошает Хёнджин, едва не нависнув над ним. Он не хочет уходить, остаётся выяснить, чего хочет Минхо.       Мелькнувшая азартом улыбка тает, стоит дверям открыться, а в проёме показаться вихрастой макушке сонно щурящегося Чонина. Они отвлекаются друг от друга, повернувшись на макнэ, и в голос умиляются стройным:       — Йен-и-и-и.       Чонин вздрагивает, потом обводит обстановку вокруг них скептическим взглядом и немного задерживает его на пространстве между ними. Том самом, сокращённом до ничтожного.       — Иди сюда, Чонин-а, — неожиданно похлопав Хёнджина по боку, зовёт его Минхо. Хёнджин рассыпается в хриплом смехе, пряча за ним смущение. Жар лениво лижет ему лопатки и совсем не лениво — лицо.       — Не-а, — отвечает Чонин, — я просто проведать вас зашёл. Думал, вдруг натворили что-то, а вы тут... — он прикусывает губу, подыскивая слова, и Хёнджин находит себя ожидающим чего-то. От проницательности, которой обладает Чонин, страшно, — в той самой степени опьянения, при которой ваша тактильность становится дикой. Я пас. Не буяньте. И с Новым Годом вас.       — Разве ты не хочешь наградить своего хёна поцелуйчиком в щёку? — канючит Минхо, театрально хныча. Хёнджин подвисает, рассматривая его в упор. Длинные ресницы, хмурящийся прямой нос, подрагивающие губы, опадающая грудная клетка — вдруг всё это видится ему привлекательным. Хёнджин и раньше это знал, просто сейчас как будто исчезли все причины отрицать очевидное.       Минхо привлекателен всегда. Все об этом знают. Сам Хёнджин не раз это подчёркивал — на камеру и вне.       На лице Чонина расцветает смешная палитра из недовольства и брезгливости.       — Думаю, волонтёров и без меня достаточно. Спокойной ночи, — заговорчески подмигнув, Чонин прикрывает дверь и уходит.       Они снова остаются вдвоём.       Хёнджин медленно поворачивает голову к Минхо и натыкается на его блуждающий взгляд. Если бы тот был материальным, Хёнджин клянётся, он бы мог почувствовать его на себе, причём в самых неожиданных местах. Но вместо того, чтобы отвести свой, как у них это принято, Хёнджин решает идти ва-банк. Или это соджу в нём решает.       Он исследует Минхо в ответ.       — Как думаешь, — вкрадчиво шепчет Минхо, — я похож на человека, совершающего глупости?       — Нет, — снова качает головой Хёнджин, подбираясь ближе. Он тонет в сомнениях и дрожи, а ещё немного в азарте и нежности, — это я похож.       И накрывает его губы своими. Нет, не так. Сначала Хёнджин всё-таки нависает над Минхо, упираясь ладонью в прогнувшийся матрас, а потом впечатывается своим ртом на пробу в чужой. Не слишком нагло, в опасении перейти черту. Мысль о том, что она уже напрочь стёрта, его не посещает, забытая до лучших времен. И хотя лучшие времена, по его ощущениям, наступают именно в этот момент, в голове пустеет.       Права рука Хёнджина ложится на горящую алым щёку Минхо, он поглаживает большим пальцем его скулу, и углубляет поцелуй, когда не встречает ни поддержки, ни сопротивления. Минхо колеблется, но принимает. И его язык, облизывающий его верхнюю губу, и сталкивающиеся зубы. Хёнджин только уверяется в этом, когда чужая рука путается на его загривке, оттягивая волосы назад, пока сам Минхо, медленно стряхивающий с себе скованность, напирает в ответ.       Это всё больше становится похожим на состязание: кто из них выше, резче, сильнее и ещё с десяток -ее. Хёнджин не знает, зачем они соревнуются и соревнуются ли вовсе. Ему необходимо прижать Минхо к кровати, начинающей тонко, но чётко поскрипывать, накрыть собой, протиснуть колено меж его бёдер и голодно запустить руки под футболку. Минхо необходимо наглаживать его спину, то и дело комкая футболку, проезжаясь пальцами по рёбрам, мазать подушечками поджимающийся живот и стискивать ягодицы, пока на них не останутся отпечатки его рук. Им обоим нужно смешать дыхание с нотами выпитого алкоголя и рвущимися без разбора глухими стонами, больше походящими на жалобный скулёж.       Хёнджин не хочет думать о том, что будет завтра, станет ли это ошибкой или счастьем, о котором боязно даже мечтать. Единственное, что понятно и прозрачно — отпустить сейчас не получится ни у него, ни у Минхо. Слишком хорошо, слишком естественно, слишком приятно.       Слишком блятьблятьблять.       — Если это сон, — хрипит Минхо между совсем постыдными стонами, рождающимися глубоко в груди, — я предпочту никогда не просыпаться.       — Это не сон, — краснея, улыбается Хёнджин. В груди теплеет по-иному. Это точка невозврата, и Минхо ни за что не позволит им об этом забыть.       — Тогда не уходи, Хёнджин-а. Останься, — он оттягивает его нижнюю губу и снова целует — судорожно и взапой, без возможности насытиться, смешивая воедино обжигающую страсть и хрупкую нежность, — останься со мной.       — Я останусь, Минхо.