Бесценные уроки

      Кошмары преследуют Паудер каждую ночь. Просачиваются в сознание, скребутся длинными когтями из уголков памяти, вырывая оттуда самое ужасное и коверкая прекрасное — то, что так дорого Паудер.       Паудер бродит по горящему зданию. От Паудер убегает вся ее семья. У Паудер растянут рот, потому что огромные зубы-клыки не умещаются за сомкнутыми губами. В руках Паудер — чертова обезьянка.       Паудер снятся сестра и друзья — с застывшими стеклянными глазами, глядящими в небо. Она вздрагивает и просыпается. Но кошмары — ядовитые змеи, которые где угодно найдут лаз, — следуют за ней в реальность.       Перемигивание теней, усмешки, обрывки одежды, всей в заплатках — Паудер чувствует незримое присутствие Майло всюду, куда бы она не пошла. Он то дальше, тыркается по темным углам меж стеллажей, то ближе, нависает, впечатывается взглядом перечеркнутых глаз… И улыбается — так жутко и широко, что Паудер бросает в дрожь.       Хуже становится только тогда, когда Паудер выбирается в лабораторию: ведь при посторонних нельзя послать Майло к черту. За ее спиной снуют ученые-химики, инженеры и их стажеры: Силко расширяется, мерцание уже отгружают с завода партиями в огромных контейнерах. И Паудер — маленькая, никчемная Паудер, — забившаяся в дальний угол у своего столика, чувствует, как все эти люди — высокие, умные, взрослые — смотрят на нее с подозрением и насмешкой.       Глупая. Говорил же, что ты ни на что не годишься.       — Уйди, уйди! — шипит она на Майло. Из пинцета выскакивает кусочек негашеной извести, которой Паудер заполняет гранату. Светлый комок летит вниз и разбивается о дно «аквариума» — через секунду Паудер падает с табуретки, шумно глотая ртом обожженный воздух.       Она здесь лишняя, и все это знают.       Больше всего на свете Паудер хочет сдаться и никогда больше ничего не изобретать, но надежда продолжает птицей биться в клетке ее ребер.       У меня никогда не получится!       — Получится, — в сознание просачивается голос Силко — тягучий, как патока. — Ты гениальна.       Паудер бы усомнилась в его существовании, приняла бы за призрака, очередную шутку разыгравшегося воображения — но вот же он, в десяти шагах от нее, разговаривает с застройщиком. Силко, будто почувствовав на себе ее взгляд, оборачивается и подмигивает ей здоровым глазом.       Просияв, Паудер возвращается к работе.       Хотя Силко обещал, что со временем станет легче — нет, легче пока не становится. Едва Паудер запирает дверь в свою комнату, Майло оказывается рядом — день ото дня все ближе, он давит, шепчет под руку гадости, тянется скрюченными пальцами к ее лицу. Паудер старается не смотреться в зеркало, чтобы не увидеть его огромные закатившиеся глаза за своей спиной. Погасив лампу, она пробует сжаться в комок, спрятаться под одеяло, но этим делает только хуже — все равно она знает, чувствует его присутствие.       Сбежать бы, но куда бежать от самой себя?       Паудер встряхивает головой, когда невидимая ладонь в очередной раз касается ее лба. Призрак ненадолго исчезает.       Спустя месяц Паудер не выдерживает и просит у Силко заказать для нее несколько мотков ткани и синтепон. Паудер рычит, отрывисто работая иглой, сшивая обрывки материи и набивая ее наполнителем. Кукла получается уродливой, с перечеркнутыми двумя стежками глазами-пуговицами — Паудер оставила глубокий рубец на большом пальце, пока пришивала их — и все же так Майло будет держаться на расстоянии. Во всяком случае, Паудер на это надеется.       Еще через месяц Силко находит для нее убежище, обустроенное прямо в ущелье. От радости Паудер хочется петь: на такой высоте, вдали от всех, наконец-то удастся безопасно опробовать все ее самые смелые изобретения.       Мебель с немногочисленными пожитками переносят за пару часов. Силко задерживает взгляд на матерчатой кукле Майло. Молчит. Паудер силится разглядеть на его лице хоть намек на выражение, но не видит ни-че-го.       Силко поворачивается к ней. В темноте длинные шрамы-полосы, пересекающие его лицо, кажутся еще глубже.       — Жду тебя к ужину.       Изоляция подпускает кошмары ближе: любой звук — будь то щебет, крик, даже вздох, — угодивший в пасть скал, задерживается меж ними, слоняясь, как заточенное привидение, разбиваясь о камни и множась на сотни собственных копий. Темнота смыкается вокруг нее, щурит глаза-лампочки. Выжидает хищно, чтобы наброситься, когда Паудер — непременно — допустит ошибку. Паудер все чаще вздрагивает, ежится, машинально стряхивает ладонями с плечей чужие невидимые руки. Эти жесты — короткие, быстрые, незаметные — превращаются в привычку, и кажется, что если она не одернет Майло хотя бы раз, он тут же утащит ее за собой, прочь из реальности, и уже никто ей не поможет.       Паудер и забыла бы, что другие люди так не делают — не дергаются, не морщатся, не разговаривают, когда вокруг, кроме них, никого нет, — если бы не…       — Что ты делаешь? — спрашивает как-то Силко, заметив, как она трясет плечами. Паудер тут же замирает и пристыженно опускает голову, закусив губу.       Меньше всего ей хочется, чтобы о ее призраках прознал Силко. Тогда он точно отвернется от нее, и у Паудер не останется совсем никого. Эта мысль колет ей сердце все чаще.       — А он узнает, — набатом выстукивает в груди. — Когда-нибудь обязательно узнает. Силко всегда чует ложь за версту.       Момент настает, когда Паудер решает перетащить вещи из лаборатории в свое новое убежище. Она идет вдоль столов с пробирками, пробирается сквозь омут косых взглядов к своему «аквариуму» из бронебойного стеклом. Сгребает со стола большую картонную коробку с инструментами, затем окунает руку в «аквариум»: там хранится любимица Паудер — единственная работающая модель.       Бу! — Паудер дергается — и Майло заходится смехом у нее за спиной.       — Не смешно, — шипит Паудер под нос.       А потом замечает металлическое кольцо, обвившее ее большой палец.       В кабинет рыдающую Паудер притаскивают за шиворот: Сейвика не желает отпускать ее ни на секунду. Ее пончо дымится, как свежеиспеченное жаркое, из искрящегося протеза торчит кусок стекла, под гильзой что-то подозрительно булькает.       Севика швыряет Паудер перед его письменным столом — та бьется коленками о пол.       — Ты ее сюда притащил. Теперь это твоя забота.       Тяжелый стук сапогов, дверь хлопает так, что у Паудер клацают зубы.       Силко вскидывает бровь.       Далекий гул заглушает хруст щебня под ногами. Они оставляют позади рокот самого Зауна, оживающего по ночам, а потом и слабый свет редких масляных фонарей, прямых и безвкусных — словно те, кто придумал водрузить их сюда, и не догадывались, что на набережной однажды появятся прохожие. Остатки задымлений с Линий ползут вдоль кромки воды, волны лениво вылизывают берег. Паудер вдыхает полной грудью — ком выкатывается из горла, несмотря на страх. Она комкает в руках платок, одолженный ей Силко, — на нем темными кляксами расползаются пятна от слез.       — Когда-то этот город был совсем другим.       Силко присаживается на каменную плиту неподалеку от заброшенного завода и подает Паудер руку, помогая сесть рядом. Он выглядит странно задумчивым, совсем не опасным, но Паудер все же сдвигается подальше и горбится.       Она взорвала почти всю новую партию мерцания, подвергла опасности кучу людей. Он не может не злиться.       — На этом месте раньше было болото. — Силко обводит рукой пространство от пообтесавшихся домиков у берега и вдаль, до моста. — У дороги его засыпали песком и проложили сверху бревна, но стоило кому-нибудь на них наступить, они начинали шататься. А завод продолжал работать. Когда я был ребенком, мы ходили туда каждый день, а потом возвращались домой.       Силко выдыхает и опускает глаза на свои руки. Паудер тоже смотрит вниз, на щебень у себя под ногами — ей кажется, что торфяное болото, некогда разливавшиеся на этом месте смолистой рекой, вот-вот выбьется из-под земли. Утянет, проглотит их, как ее ущелье проглатывает огонь от экспериментальной взрывчатки. Мурашки гурьбой пробегают вдоль предплечий.       — Ночью вода становилась совсем черной. — Силко усмехается: — Уж не знаю, правда ли это, но кто-то рассказал нам о мальчике, утонувшем здесь. С тех пор мы ходили еще аккуратнее.       — Тебе не было страшно?       Силко поворачивается к ней, и Паудер вздрагивает от неожиданности. Она никак не может привыкнуть к его зрачку — алой вспышке в догорающей тьме. Как будто кто-то взял ее на мушку. Силко поспешно отворачивается.       — По дороге домой я всегда смотрел на мост. Раньше в той части города стояла высокая башня, и к ней пристроили маяк. — Силко сощурился, глядя вдаль, где за рекой в тумане терялись огни верхнего города. — Я шел, неотрывно следя за светом, и все мои страхи исчезали.       Паудер надувает губки и подтягивает колени к груди. Тревога снова узлом стягивает ей горло. Она вдруг понимает, что вокруг пронзительно тихо — Майло наблюдает за ней издали, но к воде не приближается.       — Найди свой маяк, Паудер, — шепчет сверху вкрадчивый голос. — И тогда ничто и никогда тебя не напугает.       Легко сказать! Искать в Зауне лучик света — все равно что искать в Пилтовере порядочного человека.       Весь следующий день Паудер мается, силясь найти применение совету Силко, пока ее взгляд не опускается на неразобранную коробку с гранатами.       Идея зажигается подобно фитилю. Паудер наскоро соединяет запал с пружиной (Майло шумно дышит ей в спину, но молчит) и встает у края пропасти. Голова идет кругом от счастья и страха, легкие штаны и кофта развеваются на ветру — снизу, из зияющей темноты бездны, тянет холодом. Паудер вдыхает поглубже.       Металлическое кольцо цокает, снаряд улетает во тьму.       Бах!       Воздух сотрясает так, что Паудер чуть не срывается вниз, со дна ущелья взметается пламя. Светлое. Жаркое.       Почти как в тот вечер… На фабрике.       У Паудер падает сердце.       — Нет… Нет!       Она срывается к выходу. Задыхается от быстрого бега, колени виляют и подкашиваются, но она не останавливается: все бежит, бежит, бежит, пока не падает в чужие объятья, уткнувшись носом в серую жилетку, насквозь пропитанную табачным дымом. Силко отрывисто выдыхает.       Сердце раскачивается под горлом, как маятник. Паудер проглатывает слезы.       Он жив.       Она знает, что не должна сюда соваться, что у Силко важное совещание — или что там у него, — но ничего не может с собой поделать. Она обязана была проверить. Убедиться, что все хорошо. Силко вздыхает. Делает движение рукой — Ударит? Прогонит? У Паудер все замирает внутри.       Стук чужих шагов, хлопок двери. Он прогнал их всех. Эти высокие, умные, взрослые люди ушли.       — Почему ты плачешь?       Голос отдается звоном в ушах, мешается с майловой болтовней.       Потому что ты никчемная. Мелкая идиотка.       — Паудер.       Паудер мотает головой и сильнее зарывается лицом в складки мягкой ткани. Она не хочет, чтобы он увидел ее такой: зареванной, с красными щеками и ушами. Когда-нибудь ему надоест. Возможно, это случится уже сегодня.       Нет, ну какая же ты жалкая. Отцепись уже от него!       — Я… Слышу их, — выскуливает она, морщась от звука собственного голоса — тонкого и дрожащего. — Они никогда меня не оставят.       — Посмотри на меня.       — Я не хотела! Я не хотела, чтобы им было больно!       Нет, хотела, — шея Майло неестественно вытягивается, чтобы губы оказались прямо над ее ухом. — Ты вечно все делаешь не так.       Сердце молотком бьется о грудь.       — Неправда!!!       От тебя одни проблемы!       Цепкие пальцы ныряют под мышки, поднимают — вытаскивают из омута, — пересаживают на стол. Она цепляется за его ладони, как утопающий цепляется за спасательный трос.       — Не слушай их. Слушай меня.       Барабанные перепонки вибрируют, тяжесть в груди застывает. Паудер замирает, оглушенная тишиной.       — …Только меня. Вот так.       Паудер разлепляет влажные ресницы, смотрит прямо перед собой. Ее спина дрожит от беззвучных всхлипов. Красный кружок света в темноте.       Как затмение в разгар заката.       Силко опускает глаза.       — Потребуется время, чтобы ты перестала винить себя. А до тех пор можешь оставаться здесь. Столько, сколько захочешь.       Паудер трет влажные щеки кулаком.       — П-правда?       Силко тянется к ящику стола, выуживает оттуда инжектор. Плунжер соединяется с цилиндром — щелк!       — Что? — внутри Паудер что-то обрывается — протяжно и звонко, когда Силко протягивает инжектор ей. — Нет, нет!       — Попробуй, — уголок губы дергается в намеке на улыбку — впервые со времени их знакомства. — Отвлечешься.       — Я не смогу…       — Сможешь.       Силко ловко зажимает пальцами изогнутые золотые ручки и давит на клапан, потом проделывает то же самое еще раз, медленнее — игла повторно прошивает воздух. Паудер набирает в легкие воздух. Кивает.       Силко откидывает голову и замирает, уставившись в потолок. Если он и боится, то ничем себя не выдает. Вот бы ей научиться так же.       Паудер склоняется над ним. Перекладывает из руки в руку неудобную штуковину, пытаясь унять дрожь в пальцах. Силко не торопит.       Кольцо-основание инжектора опускается на глазную впадину. Паудер сжимает зубы, стискивая большим и безымянным пальцем ручки, и тянется к клапану.       Неумеха. Смотри, не убей еще кого-нибудь.       Рука вздрагивает и соскальзывает. Инжектор бьется о стол.       Застывшее лицо Майло, окровавленные очки Клаггора. Распластанная на полу рука Вандера.       Больно, больно, больно!       Паудер свешивает руки вниз, упершись лбом о спинку стула.       — Сконцентрируйся. Иначе страх всегда будет одерживать над тобой победу.       Паудер сглатывает вязкую слюну. В ее ладошках инжектор выглядит, как полноценное оружие — громоздкое и неудобное. Она сжимает его двумя руками. Задерживает дыхание.       …Игла опускается точно на зрачок.       С этого дня кошмары Паудер идут на убыль. А все потому что, стоит только призракам подступиться к ней, Паудер закрывает глаза и представляет крошечный красный огонек.       Голос Майло растворяется в тишине.