Борис и похититель гранатов

Сказав однажды о любви,

Ты будешь думать постоянно.

Не сможешь вкус её забыть

И вырезать из сердца правду.

             Борис поистине не мог. Развалившись на первом попавшимся кресле, прикрыв глаза рукой, лишь бы ни одна душа не видела этот позор, он прокручивал в памяти всё то, что случилось.       Голова болела, Романов даже не помнил, что конкретно они обсуждали после. Но свои действия он помнил отчётливо. И то, что оковы собственных запретов слетели в тот самый миг. Борис позволил себе полюбить, вернее влюбиться в ангельское создание, в того, о ком и подозревать поначалу не мог. Адамовец, ангел, бессмертный, помеха? Нет. Просто Каин, его Каин.       Аристократ прекрасно понимал, что любовь - такая же прерогатива смертных, которые не знают, что сейчас апокалипсис, но сердце и на сей раз полностью игнорировало рассудок, напоминало о том, к кому за это время Борис и вправду привязался. Слишком быстро и слишком рано. Под воздействием ни чар и не гипноза, ни условий и ситуации. Романов просто влюбился и всё, как бы жалко это не звучало. Влюбился быстро, непозволительно для себя и своих прежних принципов. Хоть какие-то пара месяцев в новом мире и казались вечностью, но по своей сути это всё ещё были какие-то пара месяцев. Через столько о любви не говорят. Не он. По крайней мере раньше так было заведено.       Теперь же Борис сказал. И целых два раза. В первый - неосознанно, ради шутки и чтобы проверить, правдива ли была догадка. Однако второй раз уже не был шуткой. То, что гремело в мыслях, те слова, которые молча проговорил он сам себе. И то, что вызвало слёзы.       Это было невозможно забыть. Мысли то и дело уносили к тому, как Каин провёл рукой по коже, как смотрел, что говорил. Как целовал и что за чувства вызывал в сердце.       Главным из них по праву можно было считать безрассудство. Именно оно всё это время заправляло игрой, вело в церковь, тянулось к греховному Ангелу и само толкало на грех. Борисом владело лишь чистое безрассудство, Каин и самые страшные чувства, среди которых он ныне с печалью отметил и признал и натуральную влюблённость в ангельское создание.       Теперь дни тянулись иначе. Борис всё ещё не мог поверить, что дилемма о выборе довела его до слёз и то и дело касался лица, чтобы проверить. Его состояние состояло из оркестра иных, непонятных мыслей, переживаний. От преданности до бесчестности и ненависти к своим же поступкам. Чтобы он не думал, а громче всех в этой какофонии звучало чувство вины. Самое сильное, оно немного остужало все те эмоции, ставило на место. Напоминало о том, что конкретно лежит на плечах аристократа и в чём заключалась главная цель. Вне зависимости от того, кого он там полюбил.       Лучше самого Романова об этом напоминал только Авраам, решивший нагрянуть через неделю после инцидента, полную работы, поиска информации и всего остального, что занимало будни наследника основателя Роткова. Слава кому бы то ни было Каин после "разговоров о смерти" наведывался в усадьбу единожды и пробыл лишь несколько часов, полных беседами и другими прелестями компании в лице друг друга.       Стоило Аврааму проникнуть к усадьбу, а после и в библиотеку, как он скривился.       - Тебе стоит прекратить пускать сюда бессмертных, даже этого демона, я слишком отчётливо чувствую тут остатки их энергии.       «Не думаю, что у Пилеона энергия достаточно сильная, чтобы задерживаться на объектах и уж тем более людях», - промелькнуло в мыслях, стоило вспомнить разговор Анхеи об энергии, который однажды пересказал Каин. Обычаи бессмертный всё ещё оставались темой неизученной и странной, но Борису было даже немного жаль, что он не в состоянии почувствовать хотя бы через поцелуй какая сила кипела в одном единственном древнем Ангеле.       Смахивая наваждение и покидая приевшееся кресло, Борис повёл Авраама куда подальше от библиотеки. Уж слишком много тайн она хранила, причём теперь не только на своих многочисленных страницах.       Борис Романов знал итог разговора с самого начала, однако слушал священнослужителя внимательно, не перебивал и не отвлекался на демонов, которые устроили в его голове настоящую вакханалию. Стоило Аврааму назвать дату и удалиться, как аристократ откинулся на ближайшую стену и сполз по ней прям на холодный пол. Неделя. Осталась одна жалкая неделя и он покинет этот мир, направиться в неизведанный, неподвластный ныне никому. Неделя и ритуал получит последнюю кровь, а Борис лишиться того, что имел и что получил. Он исполнял долг, волю семейства Романовых, да хоть сам божий замысел, будь он непостижим. Ротков скрывал под толщей снега столько тайн и секретов, а так же невероятную мощь, которую предстояло пробудить и выпустить. Борис планировал это очень давно, а потому сорвать что-то из-за непонятно откуда появившихся чувств - непозволительная для нового мира роскошь. Пора было прекращать думать о Каине настолько часто. Каким бы важным он не был, а Адамовец так и останется Адамовцем, и после его кончины тоже. У Каина не было привязанностей. Ангел нашёл интересного собеседника, предмет изучения. Люди были для него скорее игрушками, чем теми, кто способен надолго оставаться в сердце. И пусть оно у бессмертного всё ещё было и даже билось, там не было место подобным чувствам. Романов не мог стать исключением. Борис это прекрасно понимал, а потому старался не питать надежд.       И всё же горько было на душе и на языке. От себя или от ситуации - думать не приходилось. Романов решил, что последняя неделя должна пройти хорошо. Он не умрёт в сожалениях и ни в коем случае не заставит сожалеть того, кого полюбил. Как по давно приобретённой привычке, он подошёл к небольшому календарю и обвёл две соседние даты.       Сперва он признается и простится.       А после - умрёт.