Меняя минуты

Комаров вышел за дверь немногим после того, как Антон промямлил по телефону приветствие отцу. Женя знал сценарий этих звонков от и до: наизусть запомнил вопросы старших Рожковых (которые от раза к разу не менялись), раздражённо-успокаивающий тон (который Женя, наверное, мог бы воспроизвести с точностью до мельчайшей интонации, по крайней мере — мысленно всегда получалось), частоту вымученных вдохов-выдохов (которые порой звучали больше показушно, чем по-настоящему), количество брошенных в свою сторону взглядов, умоляющих о помощи (в ответ на которые Комаров качал головой, растягивая в улыбке сухие губы — а то чего он, родителей надо слушать). Рожков хоть тушевался и раздражался от родительских звонков бесконечно, но даже наедине с Женей после завершения вызова несколько секунд смотрел на угасающий дисплей и улыбался. И почти признался однажды, что отвечать на повторяющиеся ежедневно однотипные вопросы — и до конца дней был готов. Любых дней — кроме некоторых самых откровенных. Однажды они вернулись домой под покровом темноты, сначала вспотевшие, потом замёрзшие и валящиеся с ног. Оставили обувь на пороге, щёлкнули дверным замком и поочереди рухнули на кровать во всём верхнем рядом друг с другом. Антон привычно забросил ногу Жене на бедро и прижался ближе, проводя своими губами по чужим — без поцелуя, лишь с невесомым и щекочущим прикосновением кожи к коже. Комаров довольно зажмурился и обхватил Рожкова рукой за талию, притягивая вплотную и укладывая макушкой под свой подбородок, а второй рукой потянулся к краю его рубашки и пуговице брюк, спрятанной под ней. Антон задышал чаще и выгнулся навстречу теплой руке — возле своего уха Женя почувствовал жар чужого дыхания и ощутил приятное давление чужого тела. Сильнее вжиматься уже было некуда, но Комарову хотелось ещё ближе: перевернуть на лопатки, нависнуть сверху, накрыть чувствительного к малейшим прикосновениям Рожкова собой, вдавить в мягкий матрас и рассмотреть его светлые глаза, выпученные, растерянные, смотрящие вперёд мутным взглядом. Женя обманчиво приблизился к губам Антона, а тот — доверчиво потянулся за поцелуем, но лишь болезненно простонал, когда почувствовал пальцы, на секунду смявшие кожу его живота. — Ну, Же-ень… Комаров не позволил ему отстраниться дальше, чем на пару сантиметров. Посмотрел по-озорному и поцеловал по-настоящему. Отнял руку от мягкой кожи под рубашкой и закрылся пальцами в волосы Рожкова на затылке, направляя его голову в нужную сторону и зная — что Антону это нравится. Максимально ненастойчиво, не отрываясь от поцелуя, Женя решил переложить младшего на спину, но тот на слабый толчок отреагировал сопротивлением, громко засопев. Вблизи картинка двоилась, и Комаров не мог разглядеть чёткие контуры замжмуренных век и чёрные штрихи ресниц Рожкова. Хотел было предпринять повторную попытку сменить положение на кровати, но вибрация во внутреннем кармане ветровки Антона не позволила — вернее, не позволил сам Антон. Вытянулся и замер, остстранился, слизав с губ слюну. Пусть и неудовлетворённым, Комаров уткнулся в покрывало лицом и громко рассмеялся. А сейчас, вспоминая эту ситуацию, он позволил себе усмехнуться. Хотя в нынешнем положении разбрасываться смешками для них — непозволительная роскошь. То время, когда Комаров мог расслабленно лежать на подушках и смотреть на суетливого Антона, бегающего по комнате с телефоном у уха, похоже, прошло, осталось в околосчастливом «до», не перетекло в новое «после». Теперь Антон волновался — и, кажется, перманентно, а не только во время телефонных разговоров. Но «я боюсь, Жень…» из его уст Комаров услышал лишь единожды за последнее время и без подсказок уловил — Антон боится, боялся и будет боятся дальше не только за себя. Как бы там ни было, рассуждал Женя, бояться в одиночестве — удел, очевидно, одиноких и, возможно, обречённых людей. Позволить Антону чувствовать себя таким было выше его сил, поэтому Комаров и ошивался рядом постоянно. Подставлял Антону под руку чай по возможности, целовал в висок наедине и окружал собой, когда мог. Когда не мог сам — подхватывал Миша (своими способами, конечно, делить с кем-то Антона в полной мере Женя бы не согласился никогда). Этот режим и распорядок установился между ними негласно, пусть и прошло совсем немного — очень мало — времени. Комаров уже торопился обратно в кабинет — продолжать работать (но к Антону на самом деле, если пытаться быть откровенно честным). Почти возле заветной двери подумал, что стоило бы развеяться — захватить поесть: какой-нибудь салат для Рожкова, а за компанию чего-нибудь и себе с Мишей. Но, впрочем, Миша мог бы поесть и сам. А свой недочёт Женя мог исправить позже — накормить Антона по пути домой в ближайшем кафе или по пути купить, а поесть уже дома. Или вообще приготовить собственноручно. Да, об этой идее стоило задуматься, она звучала лучше — и имела в домашнем холодильнике Рожкова все необходимые ингредиенты для реализации. Довольный Женя мысленно включил этот пункт в список планов на вечер. Рядом распахнулась дверь — ещё чуть-чуть и ударила бы по стене ручкой со всего размаха, и ноги Комарова запутались на ходу, он ощутил, как немного завалился влево и замер на месте. Антон посмотрел на него с извинением — в эту милисекунду зрительного контакта глазами он просил прощения так явно, что у Жени в груди что-то больно дёрнулось, оторвалось, громко звякнуло и разбилось, оставив за собой немую тишину. Прости Прости за меня Прости, что так внезапно Прости, что я не вернусь сегодня домой За такой взгляд Комаров был готов простить всё — да что там, он ведь ни на что и не обижался никогда, что прощать-то! Антон зажмурился, по небольшому дерганью его руки Женя догадался, что тот хотел провести рукавом по глазам, но не позволили наручники и два бугая по бокам, на фоне которых Рожков казался ещё более хрупким, чем обычно. Но единственное, что Женя смог сделать — посмотреть ему вслед и с трудом вобрать в лёгкие новую порцию воздуха, твёрдый и вязкий комок в горле, казалось, перекрывал даже дыхательные пути. Возможно, стоило вмешаться, чтобы сразу два сапога — пара, и два леща за глупость от Миши и вся пара — одному Жене. Но от подобного безрассудства его удерживало лишь неконтролируемое оцепенение, охватившее его тело, как паралич. На возникшего из дверного проёма Мишу Комаров посмотрел, как на единственную и последнюю надежду, ожидая от него успокаивающей и объясняющей всё до мельчайших деталей фразы, но не получил ничего — только опущенный в пол взгляд и пустое лицо. Для Шибанова не было необходимости смотреть на Женю, чтобы уловить стоящий в его глазах вопрос (много вопросов, возможно, очень много). Комаров выдохнул с разочарованием, тяжело и медленно, надеялся вместе с воздухом отпустить и накрывший его нервяк. В руках Миши звякнули знакомые ключи, по ушам Жени этот звук проехался слишком ощутимо и громко. Он хотел убедиться, спросить «это его?», но не успел, потому что Шибанов, всё ещё избегая встречи взглядами, сжав ключи в кулаке, протянул их ему. Комаров отрешённо-заворожённо потянулся за ними (это его, точно его — не было нужды спрашивать), но Миша, как будто сомневаясь, сильнее напряг руку, спрятав ключи за пальцами в ладони. — Ты же сможешь сам позаботься о его… — на секунду Шибанов замолчал, выбирая более подходящую формулировку, — вашей собаке, да?

10.10.2023