Перекрёстные ветра

      Лёгкость цветочного аромата щекочет нос; окутывает с головы до ног, обволакивает мягко, будто накрывает мягким одеялом, согревающим в холодные мондштадтские зимы. Белоснежные бутоны тихо покачиваются в такт тёплому ветру, проносящемуся между молодых стеблей; бархатные листья, наклоняясь — словно приветствуют, — мимолётно касаются кончиков пальцев.       Кэйа медленно открывает глаза и впервые за очень долгое время глядит на мир целиком. Впитывает в себя красоту выцветающих небесных красок — молодая лаванда сгорает в жаре багрянца, а тот медленно истлевает, пропуская сквозь себя ониксовую глубину. Крупные бутоны, снова поддавшись ветряному порыву, склоняются ниже и касаются остроконечными лепестками смуглого лба — мягко целуют, напоминая материнское тепло. Потерянная нежность дома живо трепещет глубоко под рёбрами — трепещет там, где, как Кэйе казалось несколько лет подряд, всё мертво и сожжено фениксовым залпом. Оживающее сердце, а стебли прорастают сквозь него нитками, соединяют порванную и разрубленную плоть, заново её сшивая. Только шрамы останутся — невыносимо болезненное напоминание о прожитом, о том, что остаётся навсегда в прошлом.        Тихо. Тут так тихо, что можно слышать цветочный шёпот; длинные рассказы цветов, отчаянно желающих поскорее поведать свою историю, текущую в тонких прожилках. Они пахнут головокружительно приятно — пахнут невыносимой тоской по тому, чего никогда не было и по тому, что давно утрачено; пахнут звёздной пылью, просыпавшейся с небес много-много лет назад.       И в голове наконец тоже наступает тишина — впервые за долгое время мысли перестают роиться растревоженными кристальными бабочками. Успокоение, отгоняющее скопившиеся тревоги, похороненные в душе, — чтобы ни один человек не мог узнать истину, спрятанную за приторными ухмылками и медовым смехом. Будто время останавливается, запирает эти мгновение во льдах, неспособных растаять даже под самым жарким солнцем.       Штиль. Мёртвая вода, где нет ряби от волн. Но так хорошо, что не хочется подниматься — только остаться тут навечно и забыться, удобрить бескрайнее цветочное поле разрывающей болью от воспоминаний, продолжающих гнить внутри.       Рядом появляется человеческая тень. Неторопливо наползает и растягивается полупрозрачной вуалью, теряющейся в темнеющем закате. От солнца остаётся лишь небольшой кусочек, безжалостно съедаемый линией горизонта. Кэйа реагирует не сразу, позволяя себе поваляться ещё чуть-чуть. Жадно выхватывает последние мгновения перед тем, как наконец повернуть голову в другую сторону и посмотреть на пришедшего. А он стоит, руку протянув, и ждёт совсем покорно — прекрасная статуя из белого мрамора.       Утомлённый разум ожидает увидеть кровавую рыжину длинных прядей, выбившихся из густого хвоста за день, и рассветный кармин, пылающий в глазах. Пламя несбыточных ожиданий затухает, растворяется, являя воинскую твёрдость взгляда, заключённого в озёрную лазурь. Кэйа шумно выдыхает через рот, хватается за чужую ладонь — прохладную — и рывком поднимается на ноги.       Из кармана брюк торчат помятые ленточки глазной повязки.       Кэйа по привычке тянется к ней, чтобы снова спрятаться, и замирает на половине пути. Смеётся с небольшим изломом, зачёсывая длинную чёлку назад, — но она, непослушная, падает обратно и рассекает кожу морскими линиями.       Болезненное освобождение — и чужое принятие, разрывающее грудную клетку на части. В глазах напротив плещутся такие же, как и у Кэйи самого, заострённые звёзды. Проклятое клеймо, поставленное бездной, — впечатанное в естество.       Дайнслейф тихо хмыкает. Держит правую руку за спиной и не торопит, разрешает собрать себя по кускам, сшитым только-только. А между цветочных стеблей кровоточит: не очень сильно, но терпкая влага всё равно просачивается наружу. Молчание затягивается неловкой паузой, а Кэйа, к своему удивлению, не знает, как её порвать. Что-то глупое говорить не хочется, а другое никак не оформляется в слова, оставаясь смятой кашей.       В правой руке у Дайнслейфа оказывается ещё один цветок.       Лепестки тянутся острыми краями к последнему теплу солнца, впитывают, чтобы после — пышно раскрыться под серебром луны. Он протягивает сорванный интейват Кэйе, прокашлявшись хрипло:       — Ты дома, — низкий тембр чужого голоса забивается ватой в уши, становится мягким облаком, в которое не страшно упасть с высоты.       Кэйа усмехается. Пальцы прикасаются к нежному цветку, едва заметно подрагивающему на слабом ветерке. Последний рубеж, падающий на голову каэнрийским наследием и призрачной тяжестью ледяной короны. А за спиной остаётся так много — страна, что приютила; люди, ставшие до мушек перед глазами родными. Остаётся Дилюк, ведь он — жгучее пламя, а Кэйа — вечные холода.       За спиной остаётся целая жизнь: уже понятная и знакомая, как пять пальцев на ладони. Каэнри'а приветствует — интейватами касается ног, и тянется-тянется-тянется, чтобы обрести давно утерянное.       У Мондштадта своя судьба. Как и у Дилюка, ребёнка, взращённого невесомыми одуванчиками. За спиной — края вольных ветров, для которых Кэйа навсегда будет чужим, сколько бы он не старался; и для Дилюка он тоже останется безбожником из проклятой страны, порождением бездны, которую тот так силится стереть с лица земли. Шрамы, сочащиеся кровью, — ожоги, нанесённые чужой — когда-то безумно родной — рукой.       Стоя тут, на каэнрийской земле, тоже выжженной когда-то дотла, Кэйа чувствует свободу. Настоящую и пьянящую, как крепкое вино, льющееся в горло. Будто с шеи падает стальной ошейник, позволяя наконец сделать крупный вздох и наполнить лёгкие до слабой боли, а затем — шумно выдохнуть.       Уголки губ дёргаются вверх. Кэйа нечаянно мажет пальцами по ладони Дайнслейфа, принимая из его рук цветок, фантомно пульсирующий непонятной-непонятной силой.       Место, где не нужно больше прятаться и молчать, скрываться и в глубине себя постоянно бояться, что тайна будет раскрыта — всплывёт на поверхность дохлой рыбиной. Место, где можно стать собой, сбросив все маски.       Он дома.