Под веточкой омелы

      Бессонными ночами с пожирающей глаза темнотой, беспокойным птичьим криком-воем, обломанными ногтями, искусанными губами с кровоточащими корочками, румянцем на скулах, смущением, заполняющим с кончиков подрагивающих пальцев до кружащейся головы, жаром внутри расцветает в груди неясное и запретное.       Тара слушает заворожëнно, как мистер Диккенс читает ей, отыгрывая роли, меняя голос, погружая в атмосферу "Рождественской песни", пуская её сначала в свой кабинет, а следом и во что-то настолько своë-личное, что она дышать боится.       Он же писатель. Наверное, незаконченная работа для него тоже волнительна?       В моменты, когда он театральным жестом, чтобы развеселить её, отбрасывает прочитанные листы рукописи, и они парят в воздухе, прежде чем упасть на стол - Тара вспоминает, как он отдал ей свою книгу и как она бессмысленно и жадно искала на обложке тепло его рук.       Глупо, конечно. Только когда Тара её читает, ей правда становится теплее.       Таре нравится приносить ужин в его кабинет, ненавязчиво, тихой мышью проходить мимо, когда мистер Диккенс громко рассуждает сам с собой и подбирает имена, проскальзывать внутрь, придерживая дверь, и проверять камин - чтобы не проверить камин, но почувствовать на себе взгляд мистера Диккенса и лишние пару минут побыть в его обществе, ведь рядом с ним уютно: словно Тара вновь оказывается рядом с бабушкой у полуночного согревающего огня в окружении сказок, будто мир снова ярок и не омрачён, как если бы её детство и юность прошли под сенью нежности и достатка, а не в работном доме.       Да и сам мистер Диккенс Таре нравится, что таить?       И Тара ворочается в постели долгими ночами, прокручивая в памяти всё произошедшее за день: как мистер Диккенс, спускавшийся с лестницы и заметивший её трепещущий взгляд, подмигнул, как подошёл со спины тихо и незаметно, пока она подметала коридор, перекрывшая всё ту же лестницу, взял под локти и отодвинул чуть в сторону, ласково сжав её плечи на прощание, как потребовал именно Тару приносить ужин в кабинет и как, забывая об ароматной пище, усаживал её и продолжал читать свою повесть. Как горели его глаза, как линия рта растягивалась улыбкой. Как ей хотелось своей рукой убрать волосы, лезущие ему в лицо и не замечаемые им, так он был одухотворен.       И как ревнует его жена - что мистер Диккенс тоже не замечает. Тара ловит на себе её внимание не реже, чем сама из-под ресниц наблюдает за её мужем, больше не слышит звонкий смех, когда оказывается рядом, и сама перестаёт чувствовать себя комфортно в её присутствии. Вдруг она найдёт способ подставить Тару и выгнать из дома? На прежнем месте служанки рассказывали, что не раз ревнивые жены сживали хорошеньких девиц, если замечали к ним мужнин интерес.       Только миссис Диккенс скорее печалится, чем злится. Да и нет у неё причин подозревать мужа в неверности - сколько бы Таре ни хотелось надеяться на обратное.       А потом мистер Диккенс выгоняет её из дома и всё вокруг сереет.       Предпраздничная суета, пение, яркие вывески перестают радовать, даже томик сказок больше не согревает, и Тара, разбитая и сама словно потускневшая, идёт к дому Диккенсов в последний раз - просто чтобы книгу вернуть.       Но возвращается сама.       Другие служанки потом говорят, что мистер Диккенс требовал найти её, отыскать в Лондоне, пусть и иголку было бы проще из стога сена вытащить. И в Таре просыпается надежда, что всё в ней бушевавшее взаимно.       Наступает Рождество.

"под веточкой омелы каждый найдёт своё счастье"

      Тара уносит детские курточки, несётся слишком быстро, чтобы успеть остановиться, когда замечает мистера Диккенса - и непременно бы врезалась, точно ударившись носом о его грудь, если бы он не поймал Тару за плечи. Мистер Диккенс смеётся её испугу. Она неуверенно смотрит на него.       И замечает омелу прямо над их головами.       Бабушка рассказывала, говорит тихо Тара, что под омелой принято целоваться. И добавляет от себя скорым шёпотом - иначе плохое что может случиться.       Мистер Диккенс улыбается так очаровательно-солнечно, усмехается, отводя взгляд кверху и оставляя мысленную зарубку - никогда не слышал об этой примете - и наклоняется к ней, аккуратно убирая кончиками пальцем выбившиеся из причёски и упавшие на лицо девичьи кудри. Тара замирает, чувствуя жар его рук, закрывает глаза, и губы его поцелуем опаляют щëку её.