Охота Байху

Знать-то незачем, бесспорно. Но что-то изменилось между ними с этих пор. Незримое, неслышное, не притронуться к нему. Ощутить только тогда можно, когда вдвоем. И странное чувство, очень странное. Будто это… интимно очень. Не потому что разделили постель, не было такого, вовсе нет. Потому что… другое разделили что-то. Продолжают делить. Правда, лучше на Небесах от этого ненамного стало. Шепотки, смешки в кулак, драки с Фэн Синем, как всегда. Ладно, этот хоть честный, пусть и три извилины. А после каждой драки Му Цин не у себя, как раньше, а во дворце Линвэнь отсиживается. На жизнь жалуется, что уж там. Прежде только с отчетом к ней ходил чаи распивать, теперь вот после ссор еще. — На этот раз что? — она от них устала еще лет шестьсот назад, сразу после того, как вознесся Фэн Синь. — А, нет, не говори, без того знаю. И кто начал, ты или Цз… Наньян? Да, Фэн Синь ведь теперь Наньян. Еще глупей, чем было, но в «Наньяне» ошибиться негде. А если и сможет кто, «огромный дрын» не выйдет точно. — Рад приветствовать, генерал Наньян. Мне вас поздравить? — Ты хоть заткнись, а. — Ах, вы сегодня не в духе! Ну, завтра тогда. А ведь какое достижение-то великое! Сколько юных дев молиться побегут! — А тебе и завидно? — А мне есть, чем еще похвалиться. — Это еще чем, метлой поганой? — Ну-ка повтори! — Говорю, уж лучше девы юные, чем твой сраный веник! Какая разница, кто начал. Сегодня он зацепит первым, завтра Фэн Синь, потом по кругу… С далекой юности еще так, когда спорить впервые начали. Хорошо, было кому разнять, не то Сяньлэ раньше пало бы. — Не буду даже спрашивать. — Не спрашивай. — Ты же понимаешь, что вы как дети малые? — Мгм. «Ну и зачем?» — в ее глазах застывает вопрос. Но Линвэнь задавала его уже, и ни один ответ не понравился ей. Вот и не спрашивает больше — то ли надоело, то ли бесполезно. Му Цин сам не уверен, что знает. Проводит по лицу рукой. Ссадина на щеке, зараза, кровить не перестала, еще и синяк, небось. Немудрено, Фэн Синь же в перчатках плотных был, да и силу никогда оба не считали. — У тебя руки все в пыли, не лезь, — перебивает мысль Линвэнь. — Можно я помогу? — Зачем? — Чтобы зажило быстрее. Там заживать-то, а. Часа за три сойдет, духовные силы только тратить. Хотя у богов литературы в них недостатка нет, но… но просто для чего, такая ерунда же? Пустяк, не более, зачем? — Не все ли равно? — Не хочешь, не настаиваю, — мягко. Будто не она возмущалась сейчас, будто вправду ей на Му Цина не все равно. Будто не плевать, что больно, что саднит все еще, пусть и несильно совсем. Она не предлагала раньше, он о таком и не думал. Не с чем тут помогать, ей-богу. Но… саднит же. И будет еще часа два. — …Хочу. Почему-то полушепотом произносит, хотя подслушать некому. Линвэнь слышит, и даже шепот расслышала бы. — Тогда сиди спокойно, — из-за стола встав, к нему подходит. Склонившись, пальцами касается лица. Будто пробуя, почти неощутимо. — Не напрягайся так, я не драться собралась. Он и не заметил, что напрягся, надо же. Не привык, что прикоснуться можно не кулаком, а вот так, как котенка погладить. И так… так ласково, что Му Цин прямо сейчас как дышать забудет. Как-то… иначе отзываются касания. Не как когда мать вытирала лицо, не как Се Лянь со своим платком. Что-то незнакомое прежде, совсем иное. То ли это, за что советник нещадно лупил, потому что «нельзя думать о женщинах»?.. А Му Цин и не о женщинах. Не о постели, во всяком случае, это безразлично. «Женщины» ведь не только про постель. Еще — про горький чай, стопки свитков и досужие сплетни. Про ласковые касания, высокопарные слова и новые-старые сказки. Про то самое что-то на двоих. Нити духовных сил быстро ранки затягивают. Иньская ци знать о себе дает — у Линвэнь и руки прохладные, и духовные силы такие же. Не распаляют, не раскаляют то, что полыхает без этого. Наоборот, чувствуешь от их касания покой, охлаждают пламенный Ян. И снаружи, и изнутри. Уже не больно, не саднит больше. И кровь стерта тряпочкой для чернил, и синяк почти сошел. Вот-вот Линвэнь с лица ладонь уберет — зажило же все без следа. Пару мгновений осталось наслаждаться прохладой, больше не… Не хочется, чтобы «не». — Вот и гото… Сюаньчжэнь, ты что? — Поймал. И сейчас только понял, что сделал-то вообще! Великий Владыка, ну какой демон дернул?! Схватить за руку успел раньше, чем осознать хоть что-то. А ответил уже инстинктивно, само как-то вырвалось. Искатель Цветов его побери, что Му Цин творит, разум отшибло?! Это…это почему, он же… Панику в мыслях прерывает смешок Линвэнь. — Зачем меня ловить, я же не убегала? Не одергивает ладонь, хотя Му Цин крепко держит. Крепко, но не больно, нет. — Чтоб наверняка. — Все-таки боишься, что убегу? — Да… да нет. — Тогда отпусти? — Не пущу. Взгляд напротив очень хитрый. Точно задумала что-то, и не скажет, что. Му Цин понимает запоздало, что их лица близко чересчур. Даже неприлично почти, достаточно же, чтобы… — А вот так? Легкий-легкий поцелуй в щеку. Невесомое прикосновение мягких губ, чуть отдающее прохладой. Все. Все, конец. Совсем конец. Совершенный Владыка Сюаньчжэнь закончился как личность. Винить Ее Превосходительство Линвэнь. Ее руку он, конечно, выпускает тут же. Не замечает, но дыхание сбилось напрочь. Как же… как это так, Линвэнь его… Пусть ничего не значит, пусть, все равно! Это для других не значит, а ему… Его в щеки целовала в детстве мать. Ласково, нежно, просто так. Но сейчас было… все-таки иначе. Абсолютно, Искатель Цветов побери!.. Поцеловала. В щеку. Девушка. Женщина. Да еще Верховная Богиня Литературы, небеса всемогущие. Мама родная, а как… что делать?! — Ты меня слышишь? — Ч… что? Кого? — Меня, кого. Сюаньчжэнь, ну я же не… я же такого ничего! И слава Цзюнь У, не пережил бы… А Линвэнь только хихикает, как девочка, в кулак. — Да… да что опять смешного-то?! — Надо же, — сквозь смех. — Проснулся! Ну ты… ты прости, конечно, но виноват ты сам!.. Смеется почти что в голос. Ему, между прочим, неловко, очень неловко, ужас как неловко! Под землю готов провалиться и выход заделать, дайте только лопату Мин И! А лучше сразу гроб, до того стыдно! Но… есть «но». Стыдно и неловко очень. Но, помимо этого… приятно. Что, надо сказать, едва ли не хуже. Приятно, что кто-то хочет тебя касаться. Рядом с тобой сидеть, чай вместе пить, долго разговаривать. Ссадины твои лечить, даже если само заживет. За руку держать, в щечку смеха ради целовать. Так странно из-за этого щемит сердце. Кому ты нужен? Мелочный, вредный тип, даром что бог. Всем на тебя плевать, всегда было. Значит, не всем? Не так все плохо, может? Может, он достоин… хоть чуть-чуть?.. Не быть тебе любимым. Кто тебя, подметалу, полюбит? — О чем задумался? Не надо тебе знать. — Да так. Есть, о чем. Глаз не поднимая, смотрит на свои руки. Сильные, крепкие — но способны только сжимать рукоять. Иногда еще направлять кулак. Все равно недостаточно хороши, чтобы… — Я переборщила? — Нет, вовсе нет… — Что-то случилось, Сюаньчжэнь? — Оставь. «Меня в покое». «И себя избавь от мороки». Что-то на прощание сказав, уходит. У него там молитвы накопились, исполнять и исполнять. Делает вид, что недоумение в ее глазах оставил без внимания. «Зачем уходишь, оставайся?». Никогда еще не разрывалось сердце от безмолвного «останься». «Останься, я выслушаю», «доверься, я помогу». Доверяться больно. Либо тебе самому, либо тому, кому доверился. Либо предадут, либо Му Цин доверия сам не оправдает. Оба исхода сильней некуда ранят, и никто из них этой боли не заслужил. И Се Лянь тоже не заслужил. И Фэн Синь, если уж на то пошло. Никто, кроме него. А второй раз пережить не факт, что сможет. Его… даже если не любили, то дорожили им, причем искренне донельзя. Нет его высочеству смысла врать, никогда не было. Да и сам он Се Ляня любил, им же восхищался. Бесконечно восхищался, искренне точно так же… А чем закончилось? Ничего между ним и Линвэнь не было. Не было, нет и не будет.