Охота Байху

Голова кругом, перед глазами все пляшет, вместо ровного потока ци какой-то хаос… Видят боги, Му Цин искренне считал, что уж медитировать-то научился за восемь сотен лет. Уровни медитации — вопрос иной, но вот техника не подводила аж со времен смертной жизни. Очистить разум поначалу сложно, а как научишься, выходит будто бы само. Как саблю держать в руках, как вставать в простые стойки. Бывают сложности, но чтоб так… …даже медитация, оказывается, не от всех мыслей спасает. Вот тоже, видят боги… хотя нет, уж этого им лучше бы не видеть, без того некоторые слишком много знают. В себя Му Цин, конечно, приходит быстро. Ему ли, великому богу войны, страдать от пустяков таких. Но вот… голова прошла, а осадок остался. Гребаный, побери его демоны, нетронутый вопрос. Долго тянули, ничего не скажешь. Но вечно, надо думать, невозможно откладывать. Объяснимая, в общем-то, вещь. Он, несмотря на обеты, все же мужчина. Живой, не из камня, не мраморная статуя. А вот А-Цзе — женщина. Тоже живая, не мраморная, не каменная женщина. Теплая и мягкая. До невозможного красивая, с фарфоровым личиком, нежными руками, тонким станом, и… Так, сейчас только не хватало! Еще молитвы исполнять! Нечего думать о всяком… непотребном, не время. Время, не время… а в голову лезет. Да так настойчиво, что не отвертишься. Понимать начинаешь, зачем советник палкой лупил за взгляд на девицу. Мысли никак не собираются — вернее, не так, как нужно бы. Только глаза закроешь, начинается… Пронзительно-синие глаза, розовые губы, изящная фигура, мягкие… Да что как Фэн Синь, в самом деле! Пойти, как будет время, и… и. А-Цзе уж точно не против, сама заигрывала пару раз на грани с ним. Одно и останавливало, что как-то… по-другому хотелось. Не в порыве, не задыхаясь в желании. Так, чтобы себя хоть немного, а сдерживать. Чтобы… чувственно, приятно для обоих. И, не дай боги, не больно, он себе не простит. А еще… как-то так, чтобы не нанесло его силам вред. По крайней мере, долговременный и значительный. Совсем без сил точно уж не хочется остаться, хотя и то поправимо, но. Но бог войны юго-запада не младшее божество, не дух войны. Позволить себе такой роскоши, как уйти в медитацию на год, не может. Поэтому тоже приходится тянуть — искать лучший способ быстро силы восстановить. — Ваше Превосходительство! — стук в дверь. — Вам свиток из дворца Линвэнь! Слава всему и вся, что додумался молодых духов войны первым делом стучаться научить. Не все, как оказалось, знали, что невежливо ломиться. Правда, орать на весь дворец… тоже не идеал, но все впереди еще. Свиток маленький, скорее записка. Почему не духовная сеть — ему бы тоже знать, но, похоже, было важно именно так. «Последняя новость: на землях Юнани замечен Зеленый Демон Ци Жун. Небесный Владыка Шэньу лично поручает генералу Сюаньчжэню разведать, где находится логово демона. Вмешиваться запрещено, требуется только разведка. Назавтра Владыка Шэньу ждет отчета. За подробными сведениями обращайтесь во дворец Линвэнь.

Именем Небесного Владыки».

…и что это, извольте спросить? Бумага официальная, печать Цзюнь У личная… но ни о каких Ци Жунах Му Цин не слышал лет с восемьдесят уже. И то была пустяковая стычка, ничего более. Откуда что взялось, похоже подозрительно на… За подробными сведениями обращайтесь во дворец Линвэнь. Можно было и просто пригласить, по духовной сети или так. Уж кто, а Му Цин не отказал бы — и кому, но не А-Цзе. — Пришли за подробностями, генерал? — а она, как ни в чем не бывало, поднимает взгляд от своего же свитка. Будто не сама написала, не сама все придумала. — Пришел узнать, зачем так официально, — ткнув в печать пальцем. — Чтоб аж Владыка Шэньу… А-Цзе, ну?.. — Знаю-знаю, ты бы и так пришел, — с улыбкой. — Но, раз уж ты здесь… пойдем, найду тебе в архиве все подробности. Вопросы множатся, ответов и близко нет. Без того путаница, теперь вот… подробности. И ведь заметно — от Му Цина не скроется! — что есть какой-то здесь подвох. Неочевидное что-то, как двойное дно. К архивам они следуют только до первой развилки. Направо — все знания дворца Линвэнь, налево — личные покои. А-Цзе тянет за руку. И совсем не в обитель истин. Му Цин вариантов пять, наверное, успел настроить в голове. В них же успел запутаться, а ясность никто что-то не вносит. «Личные комнаты госпожи Линвэнь», Искатель Цветов побери. Если уж не интимное что, то не для лишних ушей точно. Но что может не для любопытных быть, с запиской связанное? Или?.. — Заходи-заходи, — А-Цзе зовет в свои покои. Му Цин неуверенно — смешно! — осматривает знакомый зал. Ну. Светлая комната. Книги. Свитки. Небольшой стол и две софы. Еще книги, еще свитки, две чернильницы. И? — Нет, Сяо Цин, — отозвавшись кому-то по духовной связи. — В спальню. О. Хоть что-то. Раз в спальню, значит… Озабоченный одним-единственным твой разум, Сюаньчжэнь, вот что значит! Думать надо головой, а не еще чем! Мало ли, что, а у тебя одна мысль, и та!.. Многовато, между прочим, условий просто для того, чтоб разделить вместе ложе, как пить дать! Но тогда спальня при чем, что А-Цзе там делать собралась? Едва успевают зайти, как терпение лопает. Му Цин заглушающее заклятие так быстро чертит на двери, что А-Цзе не успевает и моргнуть. — Все, не услышит даже Цзюнь У! — довольно. — А теперь… Я ничего не понимаю, ни-ка-пель-ки! Что за записка, зачем печать, что это было только что? — Давай по одному, — она довольно улыбается. — И сначала садись, Сяо Цин, в ногах правды нет. Садится с ней вместе на кровать. Застеленную, аккуратную, как нарочно широкую, чтоб поместились двое. Покрывало мягкое, узором вышитое, с таким обязана быть шелковая простынь. Нежная, льнущая к телу, и хорошо, должно быть, на такой… Оплеуху бы сейчас себе отвесить, но не позориться же перед любимой женщиной! — Прости за это, — чуть виновато произносит А-Цзе. — И за записку, и за то, что после. Но у меня, веришь или нет, была причина. — Это какая же? — Во-первых, — лукавый, хитрый прищур. — Что там, не стану томить… Я, представь себе, нашла, как сохранить при тебе твои силы, когда мы… Ты понял. Наклонившись, копается в рукавах. Так еще наклоняется, будто Му Цин порозовевших щек не видит. Впрочем, он не против отнюдь, даже рад. — Это Глаз Вечного Водопада, — достает маленькую, с пол-ладони, печать-подвеску с закрытым глазом. — Он делает поток ци стабильным и мощным, как водопад, не упускает ни одной капли. Значит, всплеска ци, который и лишает духовных сил, не произойдет. Твои силы, по моим расчетам, пострадать не должны. — И где ж ты его?.. — А это неважно, — отводит взгляд. — Где взяла, там больше нет. Но… есть небольшая сложность — Глаз сделан демонами. Демонической ци в нем, конечно, нет, я проверила, вред нанести он не способен, сработать определенно должен, — старается не тараторить, но говорит все равно быстро, скорее даже взволнованно. — И все-таки я не хотела бы, чтоб нас застали с ним. — А-а, так вот зачем пляски с записками Владыки! — Му Цин определенно восхищен. Пока он думал только, как да что, А-Цзе и Глаз найти успела, и план этот провернуть… Ему разве что не успела сказать, но никаких обид! — В том числе. — А еще? — А еще потому… — подвесив в изголовье Глаз. — Что я не хочу, чтобы кто-то нас отвлекал. Даже Владыка Шэньу. Время восхититься еще раз. А-Цзе, не смущаясь абсолютно, устраивается поудобней у него на коленях. И закидывает руки за шею Му Цина, глядя в глаза. В ее взгляде — полыхающий синий огонь. Горячее обычного, и тем сложней потушить. — К тому же, записка не лжет. Мои служащие вправду видели Ци Жуна, но… — о, эта ухмылка! — Но Владыке это пока необязательно знать. Скажу, что тебя отправила, чтоб время не терять, а доложить забыла. — А Владыка не будет зол? — кладет по-хозяйски ладони на талию. — Когда он на меня злился, разве можно? — притянув к себе, чтоб лица были ближе. — Пальцем погрозит, и только. — Какая уверенная. — Не более, чем заслуживаю. И вправду — талантливая, уверенная, прекрасная, желанная… Она всего заслуживает. А-Цзе, выдохнув, еще мгновение смотрит ему в лицо. Му Цин, остатки терпения отбросив, целует со всей страстью. Распаляя, раздувая до небес синее пламя, сжигая все вокруг, что мешает им. Отпуская впервые свои желания, позволяя разгореться собственному огню. Как… сносит все границы, все окружение. Как хочется дальше, больше и ближе. Пальцы и дальше сжимают талию, обводят бока, спускаются ниже. А-Цзе, чуть отстранившись, проворно срывает поясок с шеи к чертям, запускает прохладные ручки под рубашку. Давно, видать, хотелось, будто дорвалась — каждую мышцу, каждый цунь горячей кожи. — Мне снять? — между выдохами. Ей неудобно, должно быть, столько слоев. — Тогда и я сниму, — решительно. — Готов? Он только кивнуть и успевает. Будешь тут не готовым, когда так долго… что таить, думал, представлял себе. Так долго хотелось, что теперь аж замирает что-то внутри. Черный пояс с узорами падает на пол, звякнув пряжкой. На прикроватный столик опускается верхнее ханьфу и серебряный гуань. В ту же сторону и широкий пояс Му Цина, и его верхнее. В Столице Небес в это время жарко, нижние одежды носят светлые и тонкие. А у кого-то и неприлично тонкие. Просвечивают. Ткань невесомая, едва ощутимая, грудь и соски насквозь почти видно… — Нравится? А-Цзе садится ему на бедра. Бесстыдно — а какой тут стыд?! — расставив ноги, руками вцепившись в плечи. Почувствовав вновь ладони ниже талии, расстегивает рывком его рубашку. Чтобы грудь соприкасалась с голым торсом. — Нравится, — томным, глубоким голосом. — Восхищаешь меня, красавица. Лезет снова целоваться, прикрыв глаза. Можно, наверное, было сразу раздеться… Но и так, когда к разгоряченному телу жмутся мягкие, упругие и плотные… пусть даже через ткань, так тоже хорошо! Так хорошо, что туманит сознание, смывает все лишние мысли, что остались, так жарко и так тесно… И в штанах также. Также жарко и тесно. Тело требует, но не все сразу. Не так, не снося опрометью все барьеры, не срывая оставшиеся одежды. Он же не животное, не для того столько ждал. Нет, для того, чтоб хорошо было всем, а не только его члену. Когда так — это не про любовь. Поцелуй разрывается, нельзя же вечно. Один короткий миг — а кажется, что сотню лет, — они смотрят друг на друга, шумно дышат друг другу в лицо, влажные губы обдает дыханием. А дальше — взмах ресниц, дуновение ветра, — А-Цзе снимает нижнюю рубашку. Му Цин, конечно, напрочь забывает про свою. Больше нет даже тонкой ткани, больше нет одежды. Только светлая, фарфорово-бледная голая кожа. Выступающие ключицы, белые плечи, груди… розовые, как два нетронутых бутона, соски. Лицо полыхает, ровно дышать смысла нет пытаться. Руки будто сами тянутся, но… — Я могу?.. — где-то между вдохами. — Можешь, — точно так же выдыхает А-Цзе. — Но будь нежным. — Никак иначе, — уверенно, твердо — а все равно выходит развратно. — Вот, что… давай-ка лежа. Получив кивок, меняет позу. Осторожно, придержав А-Цзе за бедро и за спину, чтоб не бросать абы как. На миг отвернувшись, скидывает одежду, штаны и рубаху, в нижних оставаясь — раздеваться, так уж одновременно. Вновь повернувшись к ней, теперь уже склонившись, ход мыслей теряет опять. Прекрасный вид. Лицо с покрасневшими щеками, шея, плечи, грудь и живот… Как на ладони перед ним, и так хочется, прижавшись, не отрываться ни на миг. Не сразу замечает, как на него также смотрят. Как в глазах напротив желание едва не льется через край. Как к плечам тянутся бледные, аккуратные руки, чтоб притянуть и снова поцеловать. Коротко, отрывисто, но горячо и пылко. Яркой, быстрой вспышкой. — Хочу сейчас, — тихо, но четко. — Хочу с тобой, Сяо Цин. Кто он, чтоб отказать? Только сперва ласки. Много, так много, чтоб хотелось кончить лишь от них. Давно думал о том, давно хотел… тоже дорвался, а остановиться выше сил. Невозможно, да и незачем. Опираясь на колени, руками касается груди. Вначале почти невесомо, пальцами проводя вокруг, чуть дотрагиваясь сосков. После — накрывает всей ладонью, сжимая, стараясь не сдавливать. Сладкий, приглушенный вздох. Снова сжать, даже немного сильней, может, чуть помассировать… — Мх! — еще слаще. И довольная-довольная улыбка. Вот так, значит… Чуть вверх, чуть вниз, большим пальцем обводя сосок. И еще раз, только на правой, и надавить. А может, и не только, и не одними пальцами. — М-м-м, ну… С-сяо Цин! Охватывать ртом намного, намного приятней. Обводить языком ареол, щекоча нежную кожу, ласкать губами, будто бы целуя… Пошло. Но так восхитительно сладко, что наплевать на все. Ласки в принципе — сладость и нежность, теплота, томные движения. Пальцами, ладонями, губами и языком, не оставляющие нетронутым ни цунь, собственные и… И ответные. Забылся в своих касаниях, в тихих, горячих вздохах в шею — но очнулся здесь же, стоило А-Цзе дотянуться. До пресса неудобно, но плечи, мышцы спины, крепкая грудь… — Так… так можно и растаять, — шумно выдохнув. — Что ж ты делаешь, А-Цз… Она порывисто, резко тянется поцеловать. Не дает лишний раз ни вдохнуть, ни выдохнуть, сплетает в поцелуе языки, как в сумасшедшей пляске. Му Цин едва ли против, нет, Му Цин абсолютно за. Непримиримо, явно, бескомпромиссно за — ее руки на теле, ее прикосновения, ее влажные, розовые губы… Заводит, и как еще. Казалось, дальше некуда уже — пульс скачет, ци вместе с ним, член стоит так, что больно. Да что там, еще вот так немного, и кончит прямо здесь же. Но — нет. Не так. А-Цзе было тянет руку к его нижним штанам — но Му Цин накрывает своей. — Я сам, — донельзя развратным, хриплым голосом. — Не утруждайся. — Мне не в тягость… приятно сделать тебе, — между вдохами. — Но вначале сними одежду. Снимает так быстро, как можно, что уж. От абсолютной наготы не по себе немного, но ничего. Это лишь вначале, пройдет. Смущаться раньше надо было, да и перед кем? — Ты хочешь, чтобы я?.. — несмело переспрашивает А-Цзе. Хочется спросить, как можно не хотеть — но потом. — Не торопись, — пошло улыбнувшись. — Успеется, а пока… Хочу тебя. Целовать, ласкать, трогать, гладить. Прижиматься всем телом, щекотать дыханием, прикусывать шею. Самому почти сорвать тонкие нижние с нее, сжать мягкие бедра, просунуть между них ладонь. — С-сяо Цин!.. — с тихим стоном сдвинув коленки. — Не зажимайся, — выпустив руку. — Не бойся, нет нужды, — погладив по бедру. — Раздвинь. Ноги А-Цзе разводит совсем немного, но достаточно того. Голову не терять, вот что важно, это у него туман в глазах, а ей… А ей нужно расслабиться сейчас. Не сжиматься, не бояться, не прятать от Му Цина лицо. И нужно в том помочь. Интимными, нежными касаниями, такими же поцелуями, бесконечными «не бойся, т-ш-ш, я ничего, что не понравится, не сделаю». Нет, не сделает, никогда — только раздвинет чуть шире еще, проведет по бедрам изнутри, едва-едва затронет там. — М-м! — боги, восхитительный стон. Негромкий, но такой… сразу и смущенный, и страстный, и желанный. Хочется слышать такие еще. Расставляет колени сам, чтоб удобнее. Осторожно донельзя прижимается вплотную — но стоит только провести членом меж бедер, чувствует толчок в плечо. — А? — Масло, — А-Цзе достает склянку откуда-то из-за подушек. Прерываться неохота, конечно… — А без него? — Больно будет. И мне, и тебе. …но ее слово закон, сейчас особенно. Му Цин, резко выдернув пробку, льет масла от души. Если так нужно, чтобы боль не причинить, то хоть всю склянку. — Все, — довольно выдохнув. Теперь как надо. — Все, моя красавица. Вновь прижимается, тело к телу. Шумно дышит в сгиб шеи, касаясь губами. Позволяет А-Цзе держаться руками за плечи или спину, хоть и знает, что останутся царапины потом. — Не бойся, главное, сейчас не бойся, — горячим, бархатным шепотом. — Расслабься, ш-ш, — поцелуй в шею, приятная дрожь в ответ. Чуть отвлекает от того, что между ног… Уже, кажется, время — головка возле входа, ствол до предела напряжен. Самым концом чувствуется, как влажно, да еще масло… можно или?.. — Ч-чувствую, ты готов уже, — пытается настроиться, дышать ровно. — Да, — выдохнув, снова шепчет. — Я вхожу. Медленно, но решительно, пристроившись и напрягаться не давая. Мягкие, влажные лепестки, очень теплая, почти горячая кожа, нежные движения, и… не сильно, но уверенно толкнуть. Разок-два на пробу, снаружи, а на третий… — Ай! — раздается вскрик. А-Цзе всем телом сжимается резко, зажмурившись с шипением. — Что? — тут же прекратив. — Что случилось, больно? — Мгм, — недовольно. — Н-не так сильно, но да. Боги, вот ведь!.. — Прости, прости меня, — приобнимает, насколько в такой позе можно, гладит по предплечью. Вот как можно было, ему в такой момент доверились, и что?! Желание одно глаза застило, и?! А-Цзе… не должна боли испытывать, сейчас уж точно, а он… — Прощаю, — произносит, наконец отмерев. А завидев виноватый взгляд, сама гладит Му Цина по голове. — Тш-ш, не страшно. Ты не хотел, я знаю. Хорошенькое «не страшно»! — У тебя руки трясутся, — зачем-то говорит ей. Сама она не заметила, что ли! — Ничего, — она все продолжает, перебирает его волосы. — Сейчас пройдет, все сейчас пройдет. Тянет его лицо к себе поближе — но не чтоб поцеловать, просто соприкоснуться лбами. Кажется, в этот момент даже интимнее так, без страстных жестов и громких вдохов. Чтобы расслабиться, успокоиться обоим, отпустить немного страсть и жажду, охладить разгоряченный янский поток прохладной ци. Не так он парное совершенствование, конечно, представлял. Вдох-выдох. Еще раз. Пульс чуть сбавляет ритм. Ничего. Ничего страшного, А-Цзе права, это Му Цин, как всегда, раньше всех решил. А не надо раньше всех, не надо пороть горячку. Нехорошо вышло, неприятно… но ведь исправимо. Только… как? Попробует еще раз, будет также. — Ну и как тогда? — чуть отдышавшись, с сомнением в голосе. — Не смотри так, я… я могу, но… — Ты можешь и иначе, — еще улыбается! — Необязательно входить сразу, можно и… чуть проще. Накрывает его руку своей, поглаживая пальцы. Очень прозрачно намекает, с чего начать стоило бы. Мысль неплоха, может, вправду стоит… — Давай попробуем, — боги, Му Цин от этой улыбки на месте умрет когда-нибудь! — В конце концов… масло у нас есть. Не понравится, я тебе скажу. — Давай, — помявшись, соглашается. Снова достает не пойми откуда склянку, ставит открытую рядом так, чтоб не задеть. Снова целует, прижимается совсем иначе, гладит. Разжигает огонь, будто раздув угли — жар и тепло не исчезли никуда, желание не угасло, нужно лишь направить. Снова чувствует касания в ответ, но не удивляется больше, только наслаждаясь. Снова не желает отрываться, обласкав все тело, снова от одних поцелуев плывет, а ласки А-Цзе сносят напрочь мысли… Понимает в какой-то момент — пора. Масло льет из узкого горлышка на пальцы, не жалея. Остается треть от полной, ну да пусть. Осторожно, трижды аккуратно, будто ведет линию — бедра изнутри, нежные складки лепестков, наконец… Врата. Влажно, из-за масла скользко, немного липко. Обвести пальцем пару раз, сорвав с губ сладкий стон, чуть надавить. Немного, не сильно, не то опять… — Готова? — Д-да! — даже больше нужного. — Да, я… давай п-прямо сейчас! Кажется, ей так нравится. Запомнить стоит, но потом, а сейчас… Прямо сейчас. Указательным пальцем, проведя еще раз по входу, томными движениями. Уверенно, но медленно, не резко, растягивая, но не разрывая… Толчок. — А-ах! — …как громко! Громко, но с удовольствием явным. Ему повторять не нужно дважды, не спутает ни с чем. Раз так нравится, нужно продолжать, нужно дальше протолкнуть. Чуть сильнее, растянуть чуть больше теплые, непомерно узкие, чувствительные стенки… Боги, как… как тесно, а он еще… — А-а! — даже громче, да еще выгнулась навстречу, шумно выдыхая. И собственное дыхание сбилось давно тоже, и вариантов нет иных. Нужно, может… — Я попробую второй, — не вопрос, незачем спрашивать. Без того ясно, оценит по достоинству. Второй палец протолкнуть сложнее, но с ним ярче — стенки сжимаются сильней, содрогаются, если раздвинуть, как ножницы. И стоны такие, что хочется только от них кончить. Громкие, страстные, гортанные, и не думает стесняться, и хорошо, и всегда бы так, вот та-а-ак!.. — Мх! — срывается с его губ. Пошлый, горячий стон, а ведь он лишь пальцами, ничем другим. А если… если их согнуть? — А-а-ах!.. — еще больше выгнувшись дугой. — А-а, д… да, С-сяо Цин! — Хорошо? — Еще…еще как, боги!.. С-сяо Цин, ты… Прямо смотрит в глаза ему, рукой касается щеки. У нее взгляд уплывший совершенно, затуманенный желанием. Желанием и обожанием, а Му Цина ведет с этого так, что едва держится. Она так его любит. До помутнения, до обожания, до бесконечного, кажется, желания. Только его, больше никого. А он ее тоже. Тоже любит так. Так, что вознестись по новой готов лишь потому, что с ним ей хорошо. — Такой красивый, — хриплым, сбивчивым шепотом. — Прекрас-снейший бог, мой… — Твой, — вновь сгибает пальцы. — Твой, то-олько твой… А!.. Ни одной четкой мысли. Ни одной. Тепло двух тел, жар прикосновений, мягкость и влага снаружи и внутри, впившиеся в плечи тоненькие пальцы, глубокие стоны, уже не вдохи, а почти всхлипы. От удовольствия, от наслаждения, от чувства, что ты наполнен. Несколько толчков дальше, глубже внутрь. Особо громкий, звучный стон — чувствительную часть, наверное, задел. Ну, можно и еще, еще чуть-чуть… Стенки содрогаются резко, все внутри сжимается, всхлип аж оглушает на миг. Пальцам становится влажнее. И тепло, по-новому тепло. А-Цзе расслабленно падает на подушки, прикрыв глаза. Удовлетворенно, томно выдыхает, пытается дыхание выровнять хоть немного. Му Цин не может взгляд отвести, до того хороша. Хотя взгляд — одно, но… — Но ты забыл о себе, — эта улыбка! — Напрочь забыл… ну и выдержка. Как нарочно медленно поднимает руку, кладет ему на бедро. Ведет ладонь выше, еще выше, так, чтобы накрыть ею весь пах. Неспешно, будто удовольствие оттягивая, охватывает пальцами твердый ствол. — А-Цзе!.. М-мх! — ей можно и не касаться было, он без того уже!.. Сжимает член, с непривычки чуть сдавив. Вверх. Вниз. Вверх-вниз. — А-а! — это он так?.. — Ч-что ж ты… Большой палец обводит головку. Раздается даже не гортанный, глубокий стон откуда-то из груди. Всплеск. Семени, а вместе с ним и чувств. И наслаждения — совсем иного, нового и яркого. — Ложись, — она тянет на себя. Му Цин, сдавшись, падает. А-Цзе, протерев о покрывало руку, обнимает за спину. Пульс замедляется постепенно, ток ци тоже. Слышны сбившиеся вдохи-выдохи в полной тишине. Вдох-выдох. Еще. Еще. Еще раз. Связно мыслить выходит еле-еле. Настолько, что мысль всего одна. Как хорошо. Будто все, чего не хватало, только в А-Цзе и заключалось. В любви к ней, в том, чтобы быть с ней. Будто душа изнутри наполнилась, и больше ничего не важно. Никаких забот, никаких тревог, только она одна. Только ты. Ты и я. — Только мы, Сяо Цин. — Вслух сказал? — Ага. Мягко и игриво целует ее в изгиб шеи. — Я тебя люблю, — горячо выдохнув. — Щекотно! — запрокинув голову, смеется А-Цзе. — А ты меня? — продолжая заигрывать. — А ты не щекочись!.. — отсмеяться все пытаясь. — Лучше подними голову. Снова смотрит ему в лицо. Утопиться бы в ее синих глазах. — А я тебя тоже, — поцеловав в кончик носа. — Конечно, тоже люблю. Они ложатся поудобнее, чтоб хоть не друг на друге. Прижимаются ближе, укрывшись покрывалом, зачем-то держатся за ручки. Лица повернув друг к другу, долго смотрят. Глаза слипаются предательски. Прикрыть хочется ненадолго, на палочку благовоний. Все равно едва ли изменится что, времени хватит им. И Му Цин позволяет себе, не отпуская чужой руки. Впервые за долгую жизнь заснуть с кем-то, кого так любишь и кем ты так любим. Пусть это длится вечно. Пусть это чувство будет навсегда. Пусть будет так, и никак иначе. Пусть будем только мы.

*

Они проводят вместе день. Самый лучший за восемьсот с лишним лет. Вместе делают все, не отрываясь друг от друга ни на миг. Купальня, чай, медитация шичень с лишним точно, простой, но вкусный ужин, вечерний чай с закуской… Даже ночь проводят вместе, в одной же кровати. Му Цин счастлив. Бесповоротно, абсолютно, безмерно счастлив. Вот как это, оказывается. Это тепло изнутри и снаружи, это нежность и взаимность. Это смех и улыбки, случайные касания, объятия и сцепленные руки. Это любовь в каждом движении, взгляде, даже вдохе. Взаимная, сильная, настоящая любовь. Боги, целую вечность бы так. И ведь никто, в сущности, не мешает. Вечность так вечность, никто не запретит. Хоть поженитесь, лишь бы дела божественные выполняли также. Как раз о делах. Без них, к сожалению, все-таки нельзя. — Я как только смогу, приду, — обещает А-Цзе перед уходом. — Или ты приходи. — Непременно, — поправив зачем-то ему волосы. — Не забывай за током ци следить, мало ли. И Владыке отчитайся, не то… — Хорошо, хорошо, хоть сейчас пойду, — закатив глаза с усмешкой. — Если так важно, конечно. — Важно. Но сейчас не ходи, лучше бы к обеду. Он в настроении, как правило, утром не бывает, так ты… — Заболтать меня хочешь? — откровенно смеется уже. — Ничуть! — фыркнув. — Дел у меня нет, что ли! — Знаю-знаю, забот у Владыки Линвэнь не счесть, отчетов тоже. Уделите этому напоследок миг вашего времени? — Если только миг. Му Цин зря не теряет время — в знак прощания целует. Без напора, но чувственно, любовно. — Я сказал, что еще приду? — Иди уже! — пытается серьезно, но выдает смех в голосе. Уйти все же приходится вправду. Верующие, увы, про личную жизнь божества не спросят. Но все равно, все равно первый раз так… спокойно на душе. Как ровная гладь, как свет утреннего солнца. Равномерно и тепло, и согревает. И тишина что в душе, что вокруг — рано еще, половина Столицы спит. Звонкий колокол на Храме Шэньу, и тот еще не звонил, чтобы проснулись. Тишь да гладь. Не вспомнишь, когда ж такое чувство было-то последний раз. А именно такое, как сегодня, и вовсе никогда. Как хорошо, что познав однажды, больше не забыть — чтобы после повторить, чтоб вновь было, как ты запомнил. Вновь будет, когда встретится с А-Цзе. А это быстрей наступит, если поменьше мечтать. Ускоряет шаг, спешит в свой дворец. Дел много, но раньше сядешь, раньше слезешь. Му Цину раньше слезть не помешало бы, вот и надо торопиться к молитвам во дворец. Недалеко осталось, вон и Храм Шэньу в пяти шага… Бум. Едва не поскользнувшись, хватается за стенку. Без разницы, чью и какую, без разницы на все! Земля под ногами трясется так, что не удержишься. Пыль клубится, практически столбом, все дрожит и дребезжит, чьи-то духи войны давай орать! Стенку отпустить приходится, сделать к Храму пару шагов — трещины ползут по кирпичам. Столп света хоть вдали, а слепит, всюду трясутся здания, рушатся и ползут золотые дворцы. Колокол трезвонит, трезвонит так, что бьет по ушам, трезвонит так, что, того гляди, сор… Срывается с крыши на голову! Бах. На вымощенную мрамором дорожку, расколов белые плитки. Землетрясение вскоре стихает неохотно. Шепотки по ближайшим дворцам и в сети — если бы. Му Цину кое-как удается отдышаться. Хороший, однако, артефакт этот Глаз, раз уж силы ци хватило, чтоб ребром ладони надвое. Колокол. Надвое. Сорвавшийся с Храма Шэньу. …Да вашу ж гуеву мать, вот кому ж приспичило?! Надо было сейчас и сегодня, не нашлось, блять, другого больше времени! Все же было хорошо, кто так, Искатель Цветов побери, вовремя-то?! Прошибает холодный пот. Бог такой силы, что упал колокол. Честно сказать, их едва ли много.

Едва ли больше одного.

«Какого хрена творится?!» — в духовной сети галдеж, но наплевать. «Кто-то вознесся, Ваше Превосходительство!». «Я уже понял!», — не поймешь тут, блять! — «И что ж за новый бог, да так силен, что роняет колокола?!». «Это он на вас упал, генерал?», — похоже, Повелитель Ветров. — «Не убились?». «Разрубил надвое», — прошипев. — «Ну, кто-то мне ответит?!». Вопли, бубнеж, споры, крики… хер разбери, на самом деле, хотя сказали точно пару раз. Подозрения в душе Му Цина крепнут только — такая сила редка, обладателей ее можно сосчитать по пальцам. Настолько сильных божеств видно сразу, даже до вознесения легко заметить, а последних веков пять и следа не было таковых. Вновь прошибает на холодный, липкий пот. «Ну так, кто это?!» — во весь голос, перекрикивая других. — «Кто-нибудь ответит, по чьей милости на меня рухнул кусок чугуна с высоты пяти этажей?! Или, быть может, мне лично поздороваться?». «Если хотите, можете, но я вам и так скажу». Резко изменившийся, уставший и прохладный голос А-Цзе. Гвалт стихает тут же — все-таки Владыка Линвэнь. Почему-то не кажется, что с хорошей новостью. «Я поздравляю вас, генерал. Из стольких вариантов — один из немногих, кого вы помните». Блять. Блять, нет же, нет! «Вы удостоены милости, — хоть колокол, конечно, милость своеобразная, — в прошлом великого божества. Сильного и прекрасного, после, увы, прозванного Духом Поветрия, а поныне всеми забытого…» «Линвэнь, ну короче, кого!» — вопит Ши Цинсюань. А-Цзе произносить имя кратко — но чувство, что не слова, а взмах палача топором. «Его имя — Се Лянь, но большинству известен титул. Нас удостоил третьим вознесением Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ». Его Высочество. Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ. Яркий, сильный, восхитительный бог. Добрый и бескорыстный, честный и справедливый. Должно быть, такой, как Му Цин запомнил. Великое, во все времена великое божество. — Я желаю помогать, спасать простых людей. Фэн Синь, Му Цин, вы пойдете со мной? — Да! Да, да, тысячу, десять тысяч раз это «да». «Да» прекрасной мысли, «да» друг другу, наконец, «да» Се Ляню. Его Высочеству Наследному Принцу, только ставшему богом в первый раз. Как хорошо, что из сети легко выйти. Не услышит никто протяжного «бля-я-я-я-я-ять» под нос.