Демон моего сердца

      Они приложили немало усилий, чтобы установить что-то наподобие баррикад в пределах видимости основания лестницы. Самодельные укрытия, где рыцарь или даже половина отряда могли спрятаться вне поля зрения и либо шпионить за проходившими мим, либо напасть на магов, пытающихся сбежать из Круга. Поскольку эти люди должны были быть из тех, кто сам будет нести эти секретные посты, они приложили дополнительные усилия, чтобы обеспечить себе хоть какой-то комфорт.       Всем рыцарям, которые были зачислены в особый отряд, были даны конкретные инструкции о том, что делать, если они станут свидетелями чего-либо в этой пещере. Ходер хотел, чтобы его немедленно проинформировали, когда там будут обнаружены какие-либо маги, и чтобы их удерживали до его прибытия, чтобы он мог взять ситуацию под контроль. В приказах Ходера также говорилось, что если его не удастся найти, то следует разыскать другого лейтенанта, не менее славившегося своей суровостью. Таким образом, в туннелях под Казематами появилось несколько секретных постов охраны, размещённых там благодаря смекалке Эшрана. Эти посты должны были отслеживать использование пещер для Ходера и сообщать ему, если что-то потребует его внимания.       Конечно, они не могли позволить магам или контрабандистам узнать, что они следят за проходом. Большую часть времени они просто собирали информацию. Именно Ходер должен был принять решение, разрешить проход или ударить по группе беглецов. Они каждый раз пытались представить это как случайность, просто патруль, оказавшийся в нужном месте и в нужное время, а не следствие продуманной тактики. Даже когда отряду разрешалось проходить сквозь туннели, у Ходера были другие отряды, которые размещались где-то снаружи и наблюдали за выходом на поверхность.       Осознав на практике, сколько шума может создать отряд рыцарей в тесных стенах туннеля, где каждое звяканье разлетается эхом, капрал Доримус решил встретиться с сэром Ходером, чтобы предложить ввести несколько новых режимов тренировок. Если бы они расширили обучение Стражей, обучив их специальным приёмам скрытности и боя на расстоянии, было бы гораздо легче подбирать дежурных в туннели, из тех кто прошёл более подходящую подготовку и знал, как вести себя в подобном дозоре.       Ходер похвалил его за идею и разрешил поработать с квартирмейстером над реализацией некоторых из этих идей и подготовить Стражей, которые специализировались бы на навыках скрытности и стрельбы из лука, а не на предписанных уставом мечах и щитах. Молодой Страж был удивлён и доволен тем, что его предложения были встречены с таким энтузиазмом, и очень рад новой интересной задаче. Конечно, как только начались новые тренировки, он был одним из первых, кто принял участие и поощрал к нему других.       Как оказалось, у Робера не было другого выбора, кроме как избегать Алексера. Он понял это, когда проснулся несколько дней спустя и понял, что едва ли может шевельнуться. Боль пронзала его изнутри, боль в нём превращалась в жажду, от которой ему хотелось кричать. Его кожа была покрыта синяками, разбери их всех демоны, казалось, что даже его кости покрыты синяками и зазубринами, как будто они обдирали его мышцы изнутри, и. Всё, что он мог сделать, это скулить и глубже вжимать голову в одеяло, чтобы заслониться от жгучего света, кусать губу, чтобы сдержать накатывающую тошноту.       Иногда такое случалось. Пыль. Сладкий голубой наркотик, который Орден раздавал своим верным солдатам, уносил кошмары и страх, приходившие вместе с бременем долга, а на место страха приходили сила и могущество. Чего Орден не говорил Стражам, пока они не увязали слишком глубоко, чтобы по-настоящему беспокоиться или думать о будущем, так это того, что за свою силу и бесстрашие они отдавали возможность уйти и способность мыслить трезво.       Потребовалось несколько лет службы, чтобы Робер это почувствовал. Боль, которая иногда разгоралась в его костях перед утренней дозой эликсира, появлялась всё раньше и раньше, как будто Пыль больше не выполняла свою работу. Ночные кошмары, намного хуже всего, что было у него до Ордена, нахлёстывали на него волнами, и он мог только радоваться, что не кричит по ночам как его сосед. Робер знал только одно: ему было нужно больше Пыли, чтобы сдержать эту боль, этот ужас.       Не было ничего необычного в том, чтобы кто-то выработал небольшую толерантность к наркотику. Робер всегда слышал, что Стражи, прослужившие в Ордене больше десятка лет, получали гораздо больший рацион и чаще чем два раза в день.       Даже тем Стражам, которые прожили достаточно долго, чтобы уйти на покой, присылали ампулы, которые сохраняли им спокойствие и избавляли от боли, пока они доживали свои последние дни. Но никто не слышал о том, чтобы толерантность вырабатывалась так рано, как это произошло с ним. Он в шутку называл себя особенным, хотя у других были свои представления о том, кем его это делало.       «Слабый и зависимый» - рыцарь-командор посмеялась бы над ним, как и любой из Стражей, кто узнал бы это. Как будто они сами были чем-то лучше. Если кто-нибудь из них застревал на задании, которое уводило их слишком далеко от Казематов на слишком долгое время, любого из них начинали мучать боль и кошмары. Он не был слабым, и они все были зависимыми. Некоторые вещи, которые удобно пропустить во время лекций, которые читались новобранцам, прежде чем они получили бы свои сияющие на солнце щиты и впервые попробовали эликсиры на вкус.       Хуже всего было то, как мало его заботило, что они лгали и обманывали его. Робер просто хотел ещё и ещё, пока боль не утихала. Пока мир не начинал меркнуть и он не понимал, что существует в блаженном тумане уже несколько часов. Пыль отняла у него независимость и, в конце концов, лишила бы его воли, одурманила и свела бы с ума, а Роберу было всё равно, лишь бы он мог получить ещё одну порцию, ещё один флакон, ещё одну каплю на язык.       Но всё равно приходили дни, когда боль была такой сильной, что он не мог поднять голову, не говоря уже о ногах, чтобы покинуть относительную безопасность своих одеял. Даже их небольшой вес в такие дни давил на него, как камень лежавший на груди, так что он едва мог дышать, а твёрдый матрас под ним казался наждачной бумагой, раздирающей его кожу и вырывающей позвоночник.       Когда начиналась такая боль, Теодор обычно приходил к нему с дополнительными флаконами в руке и нежнейшими прохладными прикосновениями, которые всё ещё заставляли Робера вздрагивать и хныкать, пока мерцающая синева не стекала по его горлу и не оседала в костном мозге, и к нему не возвращалась способность двигаться.       Такие дни наступали всё чаще, и с каждым разом реакция становилась всё сильнее. Теодора, который был старше Робера и дольше состоял в Ордене, беспокоило, станет ли со временем проблема Робера и его собственной судьбой, или его друг действительно… другой. «Слабый», - думал он про себя, как и сказала рыцарь-командор, а затем ругал себя за то, что вообще подумал о том, чтобы согласиться с этой ведьмой и усомниться в Робере.       В то утро боль была достаточно сильной, и её, без сомнения, усугубляли резкие перерывы в жаркой погоде, когда за несколько минут на смену палящему солнцу налетала буря, и эти колебания причиняли такую боль, которой должно быть не знал ни один обитатель этих ненадёжных широт, так что даже после дозы эликсира, принесённой Теодором, Робер неохотно сползал с постели, его желудок всё ещё дрожал, а голова кружилась. И Теодор, который всегда вёл себя как его несуществующий папаша, хотя Робер не был младше его даже на пять лет, положил руку ему на висок и сказал, чтобы он взял отгул на утро и побольше поспал.       Робер был не в том состоянии, чтобы спорить, он только и хотел, что вернуться в тихую и безболезненную страну снов, куда его так успешно погружала голубая синева.       Он то засыпал, то просыпался, не зная, сколько времени прошло. Обычно он открывал глаза только для того, чтобы выпить ещё один флакон эликсира, прежде чем снова завернуться в одеяла. Когда Робер проснулся в очередной раз, солнце уже стояло высоко, и эликсиры мягко пели в его венах, боль утихла, превратившись во что-то гораздо более управляемое. Кто-то, Теодор или Эшран, оставил на маленьком столике у его кровати тарелку с фруктами и бутербродами. Он определённо пропустил достаточно приёмов пищи, чтобы его организм дал об этом знать. Голод терзал его желудок под успокаивающей волной эликсира, и он потратил некоторое время, чтобы проглотить еду, прежде чем заставил себя встать с кровати и надеть доспехи.       Вряд ли от того, что он пропустил несколько дней дежурств, могли быть какие-то серьёзные последствия, кроме небольшого выговора от рыцаря-лейтенанта Ходера или очередного падения его имени в глазах командора Астарты. Это не было чем-то необычным, поскольку Стражи становились старше, а Пыль всё глубже пускала корни в их костях. И хотя Стражи более высокого ранга могли смотреть свысока на Робера и его очевидную зависимость, никто не стал бы наказывать его за это.       Чего Робер не ожидал, когда тащился по коридору, так это того, что из кузницы ему навстречу выбежит светлоглазый Алексер. Он, по крайней мере, сообразил, что лучше не бросаться к Роберу в объятия, хотя, судя по подёргиванию его рук и тому, как он резко остановился перед Стражем, казалось, что он обдумывал и это.       - Рыцарь-Страж Робер! – поприветствовал юноша. Тело Робера расслабилось в облегчении, когда тот взял его за рукав и оттащил за угол. – Твой друг сказал, что ты плохо себя чувствуешь, я рад видеть тебя снова на ногах! – он подпрыгивал на месте, не обращая внимания на то, как Робер беспокойно поглядывал влево и вправо на магов и, что более важно, на других рыцарей-Стражей, которые подслушивали их разговор. Алексер знал, что Стражи были недобрыми, но он знал недостаточно, чтобы бояться своей дружбы с Робером и того, чего это могло им стоить.       Робер попытался отыграться, изобразив грубый смешок и неопределённо взмахнув рукой.       - От меня так просто не отделаешься, «маг», - сказал он грубым тоном, который заставил Алексера задуматься. Парень тоже огляделся, более осторожно, чем раньше, и кивнул. Он понял предупреждение, и Робер кивнул в ответ и велел ему возвращаться к работе, чтобы он мог доложиться Ходеру и выслушать выговор за то, что пропустил дежурства.