Жертвы иллюзий

— Вы вообще в курсе, что кладбище уже закрыто? — Санни оглядывает запертые ворота Национального кладбища Сан-Франциско, пока Виктор и Хосок гремят инвентарём в салоне фургона. — Нас пустят, — доносится голос Виктора. — Подержи-ка, — и Санни едва успевает обернуться на открытую дверь, как в неё уже летит набитый рюкзак. И она только собирается прикрыть голову руками, как сумка прилетает ей прямо в лицо. — Можно аккуратнее? — шипит Санни, наклоняясь и подцепляя одну лямку рюкзака, валяющегося у неё в ногах. Он не тяжёлый, что не может не радовать — не хватало ещё сегодня покалечиться. — А можно не зевать по сторонам? — из салона показывается синяя макушка Виктора, а через секунду он уже спрыгивает на асфальт и деловито надевает на голову свой цилиндр. А поверх его толстовки уже красуется пиджак, что выглядит весьма нелепо. Как будто самого главного двоечника в классе вынудили надеть пиджак для фотографии в выпускной альбом. Но болван воспринял это буквально. — Вы же не собираетесь расхищать могилы в этом? — Санни пренебрежительно осматривает его внешний вид. К его гардеробу есть пара вопросов. — Мы вообще не собираемся ничего расхищать, — усмехается Хосок, тоже выходя из автомобиля. — Просто навестим парочку мертвецов и всё. Он вытаскивает какие-то прозрачные фанеры, ставя их на ребро и прислоняя к фургону, и Санни может разглядеть в них своё полупрозрачное отражение в полный рост. Хосок с Ви опять ничего ей не объясняют, будто думают, что она и так догадается. Наверное, ей звёзды об этом расскажут. Вот только на небе сегодня ни одной, так что некому доносить до ушей Санни сплетни. — Думаете, что они ждут гостей? — она ломает одну бровь, закидывая рюкзак на плечо. Эти чудаки и так доказали, что их не останавливает абсолютно ничего. Если уже собрались надурить всех, то идут до конца. Но кладбище? В полночь? Если и можно было придумать что-то более банальное для своих выкрутасов, то вот, пожалуйста. И когда Хосок забирает с пассажирского сиденья пакет с опарышами и кожей тритонов, то до Санни начинает доходить, чем они собираются заняться на этот раз. Такую гадость оккультисты используют для обрядов — Санни не знает, для каких конкретно. Но точно уверена, что на этот раз Хосок с Виктором намереваются облапошить очередную группу искренне верующих в магию бедолаг. Только для чего им оконные стёкла — непонятно. Но, очевидно же, что спрашивать об этом бесполезно. Остаётся только ждать и надеяться, что никаких последствий для души самой Санни не будет. А то вдруг Бог и правда существует? — Они уже точно ничего не ждут, — вздыхает Ви, подходя ближе к Санни и самостоятельно стаскивая с её плеча рюкзак. — Поэтому придётся импровизировать. Это пока ни о чём не говорит, но и дураку понятно, что её ждёт очередной спектакль. Интересно, какую роль на этот раз для Санни отвёл «Великий и ужасный Ви»? Он ведь не заставит её ложиться в гроб? Потому что если ещё на какое-то кощунство она может закрыть глаза, то притворяться покойницей — уже перебор. — Следите за временем, — Хосок закрывает дверь в салон фургона и забирает прозрачные пластины, не дающие Санни покоя. — Чтобы без приколов. Он слишком серьёзно относится к их халтурному хобби. Но на кону стоят деньги, так что они должны их отработать. А то вдруг потом совесть не даст спокойно спать по ночам? Хотя, какая у них может быть совесть? Для них ведь ничего святого нет. И приезд ночью на кладбище — живое тому доказательство. …иронично. — Хочешь сверить часы? — усмехается Ви, надевая рюкзак на спину и забирая у Хосока оконные стёкла. — Просто не облажайся, — ехидничает Хосок и уже направляется к воротам, за которыми мелькает мужской силуэт. — Блэк, — приветствует его Хосок. — Чон, — отвечает тот, гремя связкой ключей и отпирая ворота, чтобы Санни и Виктор могли зайти на территорию. — Дорогу помните? А то могу проводить, — интересуется он, уже обращаясь к Виктору и косо поглядывая на Санни. Не доверяет, что ли? А ведь тут есть, чего опасаться. Ведь их делишки явно не вписываются в свод правил для ночной охраны. А мистер Блэк наверняка получает с этого сотрудничества на карман. Вдруг его уволят, если Санни окажется не очень честной и донесёт на него? Но это последнее, чем она собирается заниматься. …завтра она об этой ночи и не вспомнит. Ей так сейчас кажется. — Мы сами, спасибо, — отказывается от его помощи Ви, оглядываясь на Хосока: — Двадцать минут, — напоминает Хосок, показывая двумя пальцами на циферблат часов у себя на запястье. И Санни непроизвольно косится на руку Ви, где из-под рукава пиджака выглядывает ремешок её часов. — Я помню, — недовольно цокает Виктор, удобнее подхватывая прозрачные пластины. И Санни нехотя плетётся за ним по асфальтированной дороге, ведущей куда-то вглубь кладбища. Виктор что-то рассказывает ей о могилах, которые они проходят — спасибо ему за экскурсию, но Санни этого не просила. Истории, конечно, весьма интересные — и откуда он их только знает? Но её мучает неприятное свербение где-то в глотке, отчего поддерживать беседу не получается. Да и не то чтобы Санни хотела обсуждать неизвестных ей покойников — избежать бы встречи со знакомыми. — Что мы делаем? — не выдерживает она, поворачивая голову на Виктора. — Гуляем по парку, — он обыденно пожимает плечами, глядя на неё в ответ. — Смотри, какие красивые клумбы, — кивает куда-то за спину Санни, но она даже не думает оборачиваться. В этом блеклом освещении редких фонарей и сонной луны повсюду снуют мерзкие тени. И воображение Санни работает против неё. Она не боится призраков — их попросту не существует. Но если сейчас какой-то придурок выскочит на них из-за ближайшего эвкалипта, то Санни Мун точно рискует отдать Богу душу. — Ты придурок, — бесцветно отвечает она, отворачиваясь. Лучше смотреть себе под ноги, чем на его самодовольную ухмылку. Хватило того, как он лыбился, когда Санни давилась чипсами в фургоне. …и почему её вообще это волнует? — Не будь такой чопорной. Не поверю, что ты боишься кладбищ, — щурится он, но Санни по-прежнему смотрит только вперёд. Ничего такого не произошло. Они просто дурачились. Можно сказать — почти как друзья. За исключением того, что они ничего не знают друг о друге и больше никогда не встретятся. Друзья на одну ночь? Да, в этом нет ничего пошлого, так что Санни уже хватит мусолить это в своей голове и причмокивать языком, смакуя не только послевкусие пересоленных чипсов, но и эту нелепую ситуацию. — Я боюсь, что если меня из-за вас потом не пустят в рай, то мне придётся коротать остаток вечности с вами в одном котле, — она всё же снова поворачивает на него голову, приподнимая брови. — Провести вечность вместе с тобой? — даже будто призадумывается он. — Звучит очень романтично. Ви просто усмехается абсурдности сказанных слов, а Санни Мун жалеет, что не свела этот диалог на «нет». Ведь есть что-то в Викторе такое, отчего она чувствует недостаток кислорода и переизбыток мыслей. Но ему об этом знать совсем не обязательно — подумает ещё непонятно что. Санни и сама способна нафантазировать лишнего. Поэтому ей стоит уже смириться с тем, что Виктор такой, какой есть — она ведь знала это с самого начала. Так что его обаяние не должно сбивать с толку — он должен быть ей безразличен. — Да в гробу я видала такую романтику, — закатывает глаза она, удачно подавляя ухмылку, но Ви давится смешком: — Знаешь, а я рад, что ты сегодня с нами, — отворачивается первым, глядя теперь куда-то вглубь коридора из спящих эвкалиптов, высаженных вдоль дороги. — Почему это? — его слова заставляют её и правда удивиться. Ему ведь явно не особо удобно, что Санни тут язвит на каждое его высказывание. Портит настроение, занудствует и даже не скрывает своего презрения. Таких обычно не любят, но и Санни не ставила перед собой цели понравиться. В конце концов, она таскается с ними только ради часов — ничего больше их не связывает. …пусть так и остаётся. — Потому что ты поддерживаешь всё, что мы предлагаем, — ведёт плечом он. — Да ты же шантажируешь меня, — она кивает на часы у него на запястье, надменно усмехаясь. Если у Санни бурная фантазия, то у Виктора — прогрессирующая амнезия. — Я бы добровольно ни за что не согласилась. Он, вроде, не выглядит наивным. Но глупость, которую говорит Ви, заставляет Санни усомниться в его интеллекте. — Ну, посмотрим, что ты скажешь завтра, — обыденно хмыкает он, будто уже всё знает. Но он ни черта не знает — и не узнает. Санни не видит смысла открываться перед ним — это ведь интрижка на одну ночь. И зачем ей желать продолжения? А может, это он уже успел влюбиться? И стоит этой мысли проскользнуть в её голове, вместе с лунным бликом, отражённым от стекла в руках Ви, как Санни с прищуром всматривается в его острый профиль, пытаясь разглядеть в полумраке хоть какие-то подсказки. Но ничего — ей просто показалось. Это ночь виновата, и полнолуние, и холмистая местность — никакой близости. — Я скажу тебе спасибо, когда ты вернёшь мне часы, — вдумчиво произносит она, уже визуализируя этот момент — поскорее бы. — И больше ты меня не увидишь. И лунная дорожка теперь скользит по лицу Виктора, вытягивая его губы в кривую улыбку, значение которой Санни так и не смогла разгадать за последние несколько часов: — А ты, оказывается, умеешь разбивать сердца, — произносит он, переводя на неё взгляд, будто пытается застать врасплох. …но Санни ждала его. Ждала его внимания, поэтому даже не думает отворачиваться. Занавес между ними никогда не откроется, так что, чего бояться? Они лишь незнакомцы, которые по стечению обстоятельств стали заложниками ситуации — с подачи самого Виктора, конечно. И было во вчерашнем дне столько мелочей, которые бы могли навсегда развести Санни и Виктора по разным концам Сан-Франциско, что теперь Санни не может найти катализатор этой цепной реакции. Если бы она не поддалась на провокацию Виктора? Если бы не согласилась помочь Эстер? Если бы вообще осталась в тот день дома? И если бы просто забыла надеть часы после утреннего душа? …и сколько ещё таких «если»? — Хорошо, что тебе это не грозит, — язвительно улыбается она, чувствуя, будто ещё немного и нижняя губа треснет от токсичного жеманства. — Твоё сердце ничто не трогает. Так что будь спокоен, — уже без улыбки произносит она. — Попытаюсь, — усмехается Ви, снова отворачиваясь. И Санни тоже переводит взгляд на ровные ряды надгробий, ощущая неприятный озноб. Здесь всё практически одинаковое — кроме старой части кладбища, где возвышаются каменные кресты. Но Санни Мун почти сразу узнаёт место, которое являлось ей лишь в кошмарах. И взгляд непроизвольно пробегает по безжизненным могильным плитам, отсчитывая двадцать четвёртый участок. Чёрт, зачем она туда посмотрела? Почему просто не прошла мимо? Почему не продолжила и дальше пялиться на Виктора — он ведь отвлекал её. Странное это место, однако. Настолько густо заселено, что практически безлюдно. И Санни даже чувствует стыд за то, что они с Ви могут пройти по этой земле, когда остальные под ней лежат. — Всё нормально? — окликает её Ви, и Санни растерянно поворачивается на него, не в силах совладать с эмоциями на лице. — Сэндвич всё-таки был просроченный? Этот придурок что, купил им просрочку? Возможно, в любой другой ситуации Санни бы ответила ему что-то гадкое, но не сейчас. На душе так погано, что она бы охотно согласилась съесть ещё один бутерброд из его рук, лишь бы протолкнуть вниз стоящий поперёк горла ком слёз. — Нормально, пошли быстрее, — сдавленно бормочет она, сдерживаясь. Нельзя плакать при Викторе — он не поймёт. Да и зачем вообще? Они уже миновали тот ряд, а обратно Санни попросит пройти другим маршрутом. В груди зудит вина за то, что Санни прошла мимо, даже не поздоровавшись с бабушкой. Но как Санни могла? Ей бы пришлось идти вместе с Ви — что бы она ей сказала? Как бы объяснила, что делает в полночь на кладбище с чудаком в костюме халтурного фокусника? Бабуле не обязательно знать об этом. Может, она её даже не заметила. Вот только Санни теперь не может развидеть её образ перед собой, боясь обернуться. — Замёрзла? Голос Ви звучит как-то потусторонне, и Санни понимает, что у неё дрожат руки. Но не от холода — от тревоги. Давно у неё не было панических атак, и, кажется, вот-вот случится новая. — Нет, просто здесь жутко, — врёт она, обнимая себя руками и пытаясь унять дрожь. — Если бы ты меня слушала, то оделась бы теплее и не мёрзла, — цокает Ви в своей манере. …неужели правда ничего не заметил? — Если бы ты не был придурком, то предложил бы мне куртку, — буквально выплёвывает она, прибавляя шаг, будто знает дорогу.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⋆ ☾ ⋆ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Ты же обещал, что мы не будем расхищать могилы. Санни уже смирилась с тем, что они будут заниматься аморальщиной в полночь на кладбище, но двигать могильные плиты — это уже перебор. — Не бойся, всё, что могли отсюда вынести, уже вынесли, — пыхтит Виктор, упираясь в металлический шест, который достал непонятно откуда. И тяжёлая плита поддаётся, скользя по газону и вырывая клоками траву вместе с грунтом. А Санни с отвращением смотрит на то, как Виктор отряхивает руки, довольный проделанной работой. А затем присаживается на корточки, глядя в могильную пустоту. — Тогда что ты делаешь? — не понимает Санни, не решаясь подойти ближе и тоже посмотреть вниз. Вдруг там гроб? А учитывая, что могила под плитой полая — он может быть ещё и открытым. — Готовлю нам сцену, — усмехается Ви, поглядывая на Санни из-под упавшей на лоб чёлки. — Нам? — не понимает она, а в следующую секунду Виктор уже спрыгивает вниз, отчего Санни едва не вскрикивает. — Ты совсем больной? Я туда не спущусь, — она всё же подходит к краю ямы, глядя на Виктора сверху вниз. Внутри действительно пусто. Виктор помещается там в полный рост, да и сама яма намного шире обычных могил. И Санни непроизвольно косится на надпись, вырезанную на белом камне надгробия — «Мистер и Миссис Уэллс». Чёрт, да это же семейная могила. Интересно, а гроб у них тоже был парный? Такие вообще существуют? — Верно, не в таком виде, — произносит Виктор, поднимая на Санни голову и привлекая обратно её внимание. У него под ботинками обычная сырая земля — никакого гроба — это просто яма. — Надень пока платье, оно в рюкзаке. — Я не собираюсь тут раздеваться, — морщится Санни, брезгуя здесь даже находиться, не то что раздеться и нарядиться в платье. — Да не на голое тело, господи, — закатывает глаза Виктор. — На свою одежду. Оно и так великовато. Великовато? А кто до Санни его надевал? Сам Виктор, что ли? Она бы на это с удовольствием посмотрела. И как они вообще с Хосоком обходятся вдвоём, если им явно не хватает третьего. Но кто вообще в здравом уме согласится на такие авантюры? Санни вот уже сотню раз успела пожалеть о своём решении. — Какой ужас, — она закатывает глаза, отходя от могилы и поднимая с земли рюкзак. — Это же халтура. Зачем нам вообще притворяться зомби? В них же точно никто не поверит. Санни звякает застёжками на рюкзаке и вытаскивает из него фатиновые кишки скомканного старого платья с корсетом. Возможно, когда-то оно и выглядело презентабельно, может, даже действительно было свадебным. Но сейчас это лишь измученный временем реквизит. — Зато верят в призраков, — доносится кряхтение сзади, и Виктор «восстаёт» из могилы. И пока Санни возится со складками платья, пытаясь немного расправить юбку и найти вообще нужную дырку, чтобы просунуть голову, Виктор копошится с прозрачными пластинами, которые притащил с собой, складывая из них двухметровое квадратное полотно. Расчищает вырезанную в могильной плите лунку, в которую с неприятным скрежетом устанавливает зеркало под углом, будто устанавливает часть какого-то странного купола. И Санни лишь на мгновение косится в его сторону, чтобы понять, а надёжна ли вообще эта странная конструкция. — Давай помогу, — голос Виктора раздаётся совсем близко, и прежде, чем Санни успевает обернуться, он уже тянет ленты корсета на её спине вниз. И ещё до того, как Санни убирает руки от неподдающихся её воле завязок, тёплые пальцы Виктора электризуют её кожу. — А говорила, что не замёрзла, — тихо произносит Ви, умело расправляясь со шнурком корсета у Санни на спине. …он тоже её почувствовал. — У меня всегда холодные руки, — она чуть оглядывается, но посмотреть в лицо Виктору всё равно не удаётся. — Не замечал, — просто отвечает он, как будто следил. И Санни уже собирается что-то такое съязвить, как Ви с силой дёргает шнурки вниз, что грудную клетку, в прямом смысле, сжимает в настоящие тиски. Ощущение, будто из Санни пытаются выжать последние капли терпения, потому что именно так, скорее всего, чувствует себя яблоко в соковыжималке. — Дышать нечем, — сдавленно бубнит она, прикладывая ладонь к животу и понимая, что талия стала неестественно тонкой. И сбивчивый смешок Виктора щекочет ушную раковину, когда он подаётся ближе, что Санни может ощутить его дыхание на своей коже: — Так это из-за меня, — понижая голос, произносит он, отчего у Санни по шее к ключице мурашки выстраиваются в созвездия. На небе сегодня не видно звёзд — они все осыпались ей за шиворот и теперь впиваются в лопатки своими острыми лучами. — У тебя нет аллергии? — уже обычным голосом интересуется Виктор, ослабляя ленты и завязывая на пояснице Санни небольшой бант. И к чему вся эта клоунада, если он практически сразу отходит от Санни и уже копошится у себя в рюкзаке? Хотя, как будто, если бы Виктор пожелал большего, то Санны бы и в этом ему подыграла — да ни за что на свете. Единственное, что от неё получит этот флиртун — помощь в их дебильных спектаклях. На этом всё. — Нет, а что? — она оборачивается, наблюдая, как Виктор натягивает одноразовые полиэтиленовые перчатки и достаёт из рюкзака небольшую баночку. Санни продолжает наблюдать, как он выпрямляется, откручивая крышку и загребая двумя пальцами известковую краску. И хмурится, когда он тянется перепачканной ладонью к её корсету. — Добавим правдоподобности, — произносит он, замирая, так и не дотронувшись до Санни. — Призраки ведь светятся. — Я тебе собака Баскервилей, что ли? — морщится Санни, когда Виктор всё же пачкает фатиновые рукава её платья. — Нет, это не фосфор, — спокойно произносит он, растирая белую краску по рваной юбке, торчащей клочьями. — Можешь представить, что мы приехали на рейв. — Да не дай бог, — цокает Санни, глядя, как Виктор мнётся, будто раздумывая, разрисовать ещё и корсет или не переступать границы приличия. Хотя, ощущение, что после пачки чипсов в фургоне, никаких границ между ними не осталось. Не то чтобы Санни были противны прикосновения Виктора — скорее они её пугают. А ещё больше пугает его близость и то, как её сердце совершило кульбит в тот момент, когда сама Санни рухнула в объятия Ви где-то между заливом Сан-Франциско и Национальным кладбищем — очень романтично. — Так-то лучше, — он всё же оставляет всё как есть, ещё раз окидывая взглядом Санни с ног до головы — оценивает свою работу. Хочется задать в очередной раз не дающий покоя вопрос — зачем? Зачем они всё это делают? Должна же быть причина. Не может быть такого, что Виктор с Хосоком проснулись в один прекрасный день и решили, что будут «фрилансерами» — ну бред же. Мотивация — людьми всегда движут какие-то цели и мечты. И отчего-то Санни не хочется верить, что дело тут только в деньгах. Но тогда в чём? Вопрос так и крутится на языке, но вслух она спрашивает совсем другое: — А себе? — кивает на банку, которую уже закручивает Виктор, и ловит на себе косой взгляд из-под сизой чёлки — ему надо запретить так на неё смотреть. — Думаешь, надо? — Ну, для правдоподобности, — пожимает плечами Санни, имитируя его манеру говорить. — Я же не могу одна сиять на всё кладбище. Краска пока не светится, поэтому Санни Мун выглядит сейчас так, будто белила крестьянские печи. Но стоит включить рефлектор — который Виктор, судя по всему, до этого установил в яме — как её будет видно за милю отсюда. И ей очень жаль бедолаг, которые могут забрести этой ночью на кладбище абсолютно бесплатно и нелегально. Потому что если бы Санни увидела что-то подобное среди могил в полночь — она бы точно поселилась под одной из этих «чудесных» клумб. — Ну, только если ради этого, — хмыкает Виктор и поочерёдно проводит ладонями по рукавам пиджака, оставляя на нём остатки краски. — Хорошо, что это не сценический. А то мы бы разорились, — будто сам с собой разговаривает он, а Санни напрягается: — А что? Краска не отмывается? — пока он тут доводил её образ покойницы до совершенства, то мазнул в нескольких местах по водолазке Санни — это её любимая. …и зачем она вообще надела её сегодня? — Не знаю, — простецки пожимает плечами он, поднимая на неё взгляд. — Я вроде тебя не запачкал, — он ещё раз бросает мимолётный взгляд в её сторону и тут же отворачивается, чтобы снять испачканные перчатки и убрать всё в рюкзак, который прячет за надгробием. — Давай, — Ви уже стоит на краю могилы, собираясь спрыгнуть вниз. — А то Хосок нас прибьёт. Глухой звук его прыжка колышет ночной воздух, и Санни нехотя подходит к краю, с недоверием глядя вниз: — Как здорово, что яма уже выкопана, — для полной картины ещё не хватало, чтобы Виктор всучил Санни лопату и предложил для начала устроить раскопки. — Что надо делать? — Для начала — спуститься, — он поднимает на неё голову, протягивая руку, чтобы помочь. — А потом? — Санни не спешит прыгать в омут с головой, как и не спешит спускаться в подземное царство к ждущему её синеволосому бесу. — А потом мы с тобой станцуем на костях этой несчастной пары, — закатывает глаза Виктор и поджимает губы, чтобы скрыть ехидную ухмылку. — Так это правда была семейная могила? — Санни не думала, что кого-то и правда хоронят в одной яме. — А ты думала, это могила-пентхаус? — язвит Виктор, нетерпеливо протягивая ей руку, которую Санни всё ещё не спешит принимать. — Да я понятия не имею. По лицу Виктора уже заметно, что этот пустой диалог его порядком напрягает. Но он лишь сверлит Санни взглядом, как будто пытается подпалить рваную юбку её платья, которое уже явно ничем не испортишь. — Давай спускайся. — Что мы будем делать? — не унимается Санни, всё ещё стоя на краю ямы скрестив руки под грудью. Ей тоже есть, с чего беситься — ей никогда ничего не рассказывают. Как будто не доверяют или наоборот, считают её вовсе незначимой. Словно она один из реквизитов в багажнике разваливающейся на болты надежды. — Мы просто станцуем. — И что нам это даст? — Нам? — вскидывает брови Виктор. — Ничего, — с усмешкой произносит он. — Но бедолаги, которых сейчас привёл Хосок, увидят настоящих призраков, — он замечает полумрак непонимания на лице Санни и поясняет: — Это не настоящая могила, но никто не проверяет. Мы сейчас включим фонарик, а вон там будет наше отражение. Поверь, весьма правдоподобное. Он вытягивает шею, тщетно пытаясь выглянуть на свет божий, и указывает рукой куда-то по ту сторону стеклянной пластины, которая очень ненадежно держится только на фальшивой могильной плите и людских надеждах. Санни не верит в успех этого фокуса, но верит в физику, и угол, под которым стекло нависает над ямой — критический. Так что — плохо там всё установлено. Остаётся надеяться, что пока они будут танцевать на костях, их сверху не накроет этой конструкцией, закупоривая под землёй, как и остальных присутствующих здесь. — Ну и срань, — фыркает Санни, присаживаясь на корточки у края, где куски газона сползают вниз, будто мох на скалах. — У вас цель не развлечь людей, а искалечить меня, — она осторожно спускает обе ноги вниз, готовясь к прыжку и игнорируя снова протянутые к ней руки Виктора. — Аккуратно, я помогу, — пытается страховать Ви, но Санни лишь отмахивается от его руки, собираясь с духом. — Обойдусь, — фыркает она и съезжает по траве вниз. И когда резиновая подошва кедов проскальзывает по сырой могильной земле, Санни только и успевает, что растопырить руки пытаясь схватиться за единственное, что может ей сейчас помочь избежать рокового падения — плечи Виктора. — Я же говорил быть аккуратнее, — усмехается он, прижимая Санни к себе, потому что всё же успел подскочить вовремя и подхватить. Но как бы он ни старался её удержать, сердце Санни Мун всё разно плюхается им под ноги, а Виктор ещё и потопчется на нём. А Санни будто и не совсем против. Она, похоже, действительно замерзла, раз в объятиях Виктора Кима ей так тепло. И в этой могильной тишине начинает казаться, что сердце Санни бьётся не в грудной клетке и даже не у них под подошвами. Оно колотится о ровные грунтовые стены ямы — в которую угодила Санни — эхом разлетаясь внутри тесного пространства и резонируя с чем-то ещё. Где-то за любимой водолазкой, тесным корсетом и испачканным краской пиджаком — сердце Ви пытается достучаться до неё. И на долю секунды Санни даже кажется, будто она действительно чувствует его пульс всем своим телом. Потому что сейчас он находится намного ближе, чем тогда в фургоне, чем в гримёрной и чем Санни вообще могла себе представить. Держит её, прижимая к себе за поясницу, и смотрит сверху вниз, щекоча её щёки синими волосами. Будто пытается просочиться под кожу, как вода через щель в скале, с которой Санни Мун только что рухнула в его объятия. — Прости, я опять отдавила тебе ногу, — произносит она, не двигаясь и глядя Виктору в глаза. Следовало бы отпустить его, но она как будто уже и не держится вовсе — это он не хочет её отпускать. — Ещё пару раз, и я привыкну, — устало вздыхает Виктор и тут же отстраняется. Ну какая же Санни идиотка. Для неё эта секунда тянулась как приторная жвачка, а Виктор просто помог ей не ударить в грязь лицом — почти буквально. Для него это ничего не значит — для неё тоже не должно. Но отчего тогда появляется ощущение, будто Санни уже погрязла по уши? Только пока непонятно, в чём конкретно: в могильной земле или соблазнительной улыбке Виктора Кима? Он уже копошится где-то сбоку, и Санни замечает, что в «стену» из утрамбованной земли воткнут переносной светильник, а перед ним под углом стоят две стеклянные пластины, благодаря которым, видимо, они и превратятся в призраков. Интересно, Мистер и Миссис Уэллс и правда существовали или их жизнь тоже иллюзия? И чем там вообще занимается сейчас Хосок? Понятное дело, что проводит какой-то обряд, используя шкуры тритонов и прочую мерзость из зоомагазина. Но предыстория какая? — Вальс сможешь? — Виктор снова поворачивается на Санни и между делом дотрагивается до её локтя, безмолвно прося отойти немного в сторону, чтобы встать на нужную позицию. — А места не маловато? — она осматривает пространство вокруг, не видя в темноте практически ничего, кроме Виктора, который стоит уже совсем вплотную. — Но ты ведь уже почти профессионал, — усмехается он, проверяя наручные часы, циферблат и стрелки которых светятся в темноте — не дешёвая вещь. Но соседствующие с ними на этом же запястье часы бабушки Санни — вовсе бесценны. — В танцах? — чувствует, как Виктор опускает руку ей на талию, притягивая к себе. Но тесноту в солнечном сплетении связывает лишь тугими лентами корсета, а не его близостью. — В импровизации, — поясняет он, включая люминесцентную лампу. Могила заливается светом, в котором даже волосы Виктора приобретают неестественный оттенок — учитывая, что они и так синие. И в груди Санни Мун тоже пробуждается что-то неестественное, когда Ви осторожно — будто боясь навредить — берёт её ладонь в свою и начинает медленно двигаться по небольшому квадрату, вгоняя не только в такт три на четыре, но и в краску. Весь мир будто застывает и остаётся где-то там — наверху. А здесь есть лишь они — переступающие исчезнувшие между ними границы под ритм загробного вальса. Щёки явно пылают, и хорошо, что в жилах Санни нет фосфора. Иначе бы она уже сияла тут ярче, чем Луна на беззвёздном небе. Подол платья щекочет рыхлую землю под ногами, а близость Виктора щекочет мысли самой Санни. И складывается ощущение, что во всём виновата эта проклятая ночь, пробудившая не только живых мертвецов, но и усопшую веру Санни в чудо, танцуя свой победный танец на костях её погребённого в сырую землю равнодушия.