Пятнадцатый отряд

      Сельвигг уже во второй половине дня свернула с главного дорожного тракта и стала забирать на юго-запад, туда, если я правильно помнил карты, где начиналась пустыня. Первые часы в другой стране прошли странно. Я понимал умом, что это уже другой «мир» со своими обычаями, манерами, правилами, но ничего особенного пока не осязал. Пейзажи отличались: холмистая степь, что в это время года не изобиловала дружелюбием. Ровные, буквально очерченные слои снега, матово блестящие на солнце, местами открывались жёлтые полосы земли, торчала сухая трава, а ещё ряды кустарников — на вид не таких, как у нас, в Скечиаре. Они выделялись круглой и очень ровной формой, будто бы их стригли под шары, но капитан честно заверила меня, что это их естественный рост. Некоторые из них припорошил снег, а на других лёд сковал тонкие, ещё молодые веточки. Я любовался этой красотой, тем как свет играет на всём и как небо странным образом сливается в мягкой синеве с белыми холмами. Казалось, что где-то там, впереди и очень далеко, небосвод действительно соединяется с землёй, и там край всего мира. Пейзажи отдалённо напоминали те, что мне довелось увидеть на южной границе во владениях кодонэтэ и масгью. Степи там более каменистые и с деревьями — тут же ничего высокого на долгие мили. Плавные волны склонов, уклонов, отчего создавалась небольшая игра теней. Выделялись по высоте только дорожные столбы. Здесь их ставили не только на перепутьях, и они разительно отличались от наших. Их сделали из светлого камня бежевого цвета. Они, широкие и украшенные витиеватой резьбой и местными цифрами, отмечали каждые пятьсот метров. Вдобавок украшались сверху фонарями, которые при помощи заложенной в них магии зажигались сами в тёмное время суток. Таким образом ночью дорога превращалась в почти что путеводную нить. Единственный и красивый ориентир в этой пустоте. Должно быть весьма практично, однако наш с Орголиссо путь пролегал в стороне от этого и полноценно узреть задумку фиозерцев мне не удалось.       Мы заблаговременно огибали яркие города и продвигались куда-то в полном одиночестве — я вовсе не видел следов путников, как конных, так и пеших. Хотя с её же слов уже знал о торговых караванах, кочевниках, всяких племенах. Плавно уходящее солнце навевало мысли о том, где же придётся ночевать. Я не сомневался в выборе наставницы, несмотря на то, что вокруг стремительно холодало. Местность становилась словно более дикой, человек явно тут не хозяин. В подтверждение этому ближе к вечеру в стороне завыли волки. И снова как-то по-иному — в конце лета я слышал совсем другие тона. Сель наклонила голову левым ухом вверх, но продолжила путь, который, кажется, находила «на ощупь». Значит, угрозы нет. Я шёл рядом с ней, иногда потирая руки в перчатках, поправляя шарф, когда налетал зябкий порыв ветра. Мы шли в основном между холмов и не взбирались вверх, чтобы осмотреться. Магический перенос окружал неназойливым облаком, и кажется, девушка делает больший упор на незаметность. Что не удивляло. А вот магические частицы тут вились как и у нас, в этом плане различий я не приметил. Шли долго, я периодически задавал вопросы и слушал короткие слова, фразы на чужом наречии. «Нуом Жой» — доброго дня. «Салш» — солнце. «Харнши» — спасибо. «Маф`асер» — пожалуйста. «Миллюлра» — дюна. «Фильн» — дочь, а «Фальх» — сын. Уважительное обращение к незнакомым это "сын или дщерь дюны" — требовалась между приставка «кс», а нас, скечиарцев, они могут в грубой форме называть «фаяд» или «фаяда». Меч, мечи — из-за нашей военной силы и достаточно решительных действий в военном плане. Уважительное же звучало: «скичтиар». Я слушал Сельвигг, повторял слова, запоминал выговор, погружался в то наслаждением нашим временем, а день плавно исходил. Белое мешалось с темнеющим небом, и снега отражали этот цвет, всё сливалось. Поэтому когда впереди показалось… что-то другое по цвету, я даже потряс головой. Там отчётливо виднелась рыжая земля. Песок, что снег устилал лишь мраморными, ветвистыми полосами. Пустыня. Я огляделся: холмы сделались ровнее, кусты реже. Мы идём прямо туда? Даже моего малого опыта хватало, чтобы понимать — это очень опасно заходить в пустыню, где нет, наверное, ничего. К счастью, на мои вопросы капитан ответила успокаивающе — мы на ночь останемся здесь, а туда, в пески, пойдём завтра. Она вручила мне тяжёлую палатку, какую выудила из своей сумки, и наказала мне расчистить место у склона холма, поставить нам ночлег. Сама же отлучилась проверить местность. И я приступил к делу, постоянно ощущая девушку аурой, что придавало спокойствия в этом далёком краю. Палатка оказалась не обычной: плотной, не очень большой, в несколько слоёв, но с небольшой дырой вверху для костра. Вдобавок Сель, когда вернулась, по-своему присыпала её снегом. То ли для маскировки, то ли для большей защиты от ветра. Внутри мы развели небольшой костерок и поели сухарем с сушёным мясом, на котелке растопили снег. Спали вдвоём в чём-то, напоминавшим походные тёплые спальники, непривычно близко. И хоть нас разделяло примерно полметра, мне всё равно делалось неловко от такой близости. Перед глазами то и дело всплывал её нагой образ. И мы здесь одни вдвоём, что как и будоражило, так и нервировало. Орголиссо же ничего такого не выказывала, и я, следуя её примеру, старался уснуть.       За последующие парочку дней от этой неловкости удалось отделаться. Почти — во всяком случае она меня более не донимала, мелькала лишь на кромке подсознания. Мы углублялись в пустыню, и то, насколько всё было пусто, как впечатляло, так и пугало. На многие мили вокруг абсолютное ничего. Песок, в основном рыжеватый, но попадался и прочих оттенков, порой снег и волны насыпей. А ещё промозглый ветер, который эти холмы по большей части только перенаправляли, властвовал в этом краю. Я видел, как тот волшебной цепью перекидывает песчинки с верхушек, уносит куда-то дальше. Холодно, очень холодно. Я ни разу не ощущал такого. Изредка, когда ветер прекращался, становилось вполне сносно. Однако то очень краткие периоды. Животные тут определённо водились, да только я ни разу не видел ни одного из них — мог лишь смутно осязать аурой нечто подвижное. И думать о том, как они приспособлены выживать в таких суровых условиях. К счастью, я ни разу не промерз по-настоящему, хотя пару раз прохлада пронизывала всего насквозь. Шарф, натянутый по самые глаза, обёрнутый несколько раз, не спасал, и кожу щипало от мороза. В такие моменты я поглядывал на Сель, которая вообще не куталась, и гадал: ей просто не холодно или она пользуется силой огня, согревая свою кровь? Вопреки словам о бережном использовании своего дара. Я понимал, что можно сделать это путешествие более тёплым и комфортным, как и не переживать за воду, да и не ставить каждый раз палатку, а просто возводить домик из камня. Но старался гнать эти мысли. Такие соблазнительные и приятные в этом пешем странствии по зимней пустыне, где день оставался короток, а ночи тянулись с протяжным завыванием ветра. Даже огонь разжигался при помощи огнива.       Правда, спустя ещё два дня вопрос потребности перерос в философское рассуждение, и я всё же спросил у спутницы об этом на ночлеге. Сидели у небольшого костерка, что посылал дымок вверх, откуда же налетал свежий и прохладный воздух. Пили из жестяных, тёплых кружек растопленный снег с пряной, сушёной травой. — Сель, — я дождался, когда она обратит ко мне тёмно-синие глаза, и перехватил кружку получше, задумчиво продолжил: — а почему ты в таких путешествиях не пользуешься магией? В том плане, ты маг и можешь легко пройти то, что люди здесь проходят караванами. И что для них опасный переход, то для тебя, по сути, прогулка. С твоим даром и умением. — Люди, Этел, удивительные существа, — девушка призрачно улыбнулась, а взгляд на секунду уплыл в никуда, потом вернулся с мягкой назидательностью. — Здесь живут разные племена, да и торговые пути пролегают. Все они без всякой магии живут здесь и справляются с тяготами. И это дань уважения — нельзя забывать о том, на что мы способны помимо магии. Нельзя отказываться от этого только потому, что мы принадлежим к чему-то иному. — Но тебе, кажется, не холодно, — я вскинул бровь и миролюбиво улыбнулся. — Не так как мне, во всяком случае.       Огролиссо еле слышно рассмеялась — я больше видел этот смех, растягивающий ей губы, сотрясавший плечи и голову. И это в небольшой палатке, стоящей посреди песков, отдавало чем-то зловещим. Мне померещилось, что костерок полыхнул большим всполохом, послал больше жара, а глаза капитана сверкнули то ли азартом, то ли предупреждением. Но меня это совсем не спугнуло, я спокойно внимал и слушал её слова. Принимал их для себя. — После первой трансформации, — она ощерилась, наклонилась поближе ко мне, хотя в этом не было особой надобности — я и так слышал её превосходно: — твоё тело начнёт меняться, впитывая все ранние перемены, и тебя не будет беспокоить ни холод, ни зной. Тебе придётся к этому привыкнуть, Этел. — А к таким видениям и поискам? — аккуратно спросил я, чтобы лучше понимать свою суть. — Это же проявление именно дара, его обязательства? — Не совсем, — покачала головой Сельвигг и пересела, подперев голову рукой. — Это лишь, хм-м, часть зова, его обязательств. Его не надо исполнять, ничего страшного не приключится. Но я всё же делаю это. А ты сам решишь для себя. Я дам тебе это почувствовать. Я надеюсь, что завтра смогу лучше уловить направление, и мы быстрее закончим с этим делом.       Я согласно кивнул, разговор потёк о магии, о техниках, о фиозерских особенностях. Ощущал себя хорошо и на удивление спокойно в этой пустоте. Внешние угрозы не сошли на нет, но клубилось уверенное знание, что всё по плечу, хоть я ещё и мал. И я не заметил, как под голос наставницы уснул, прямо сидя с кружкой в руке.       Следующее ранее утро после двух часов шага открыло нам совершенно новую картину. Я даже подумал, что вижу пресловутый мираж, и протёр глаза, слезящиеся не от ветра, а от того, как ярко солнце тут бликовало на свежем снегу. Впереди же вился дымок, отчётливый на фоне голубого неба. И шёл тот от цветастых шатров или юрт. С этого расстояния они казались маленькими и будто бы разбросанными игрушками на песке — должно быть это одно из племён, обитающих тут. Я мог видеть, необычную прямоугольную и приземистую форму этих укрытий, россыпь каких-то пятен на полах стен. Скорее всего, это узоры. Мелькали люди в чёрных, меховых одеждах, и какие-то животные, причём всё активно и суматошно. На моих глазах свернули одну палатку, и та грузно повалилась как подкошенная — её начали сматывать и перевязывать. Потом другую. Очень скоро и без лишних копошений. Они снимаются со стоянки? Я взглянул на Сель, что остановила нас. Она хмурилась, водила головой как недовольное животное. Явно происходит нечто не совсем нормальное. Не так, как обычно в этих краях. Тревоги не поднялось — насторожённое любопытство, и на всякий случай я прошёлся вокруг аурой, изготовился. — Почему они уходят? — спросил я и поднял руки к лицу, чтобы побольше согреть дыханием через шарф. — Сейчас, в это время года, — невесело хмыкнула девушка, не прерывая своего созерцания, — есть только одно объяснение. Тагишер.       И словно в подтверждение её слов над пустыней раздался вой. Монотонный, напоминающий завывание ветра. Гулкий и заполняющий всё от земли до самого неба. Потом к этому присоединился другой, схожий, но более далёкий. Люди впереди засуетились ещё сильней, а Орголиссо закивала.       Ещё один вой, и я тщательней начал вглядываться в горизонт. Напрягая глаза, я смог вдалеке разглядеть что-то похожее на мельтешение роя. Слишком большое расстояние. До стоянки меньше километра, а вот до приближающихся больше. — Это самое многочисленное племя пустыни. И они в процессе ритуала, — капитан поправила рюкзак, продолжая супить густые брови. — Видимо, выбрали место для него в этом году здесь, и другое племя вынуждено уйти, пока их отпускают по-доброму. — По-доброму? — уточнил я, а мрачность вплыла на душу тёмными облаком, отчего и сам нахмурился. — Обычно тагишеры мирный народ, но в этот период они могут приносить жертвы своему богу, — она поскребла нос с горбинкой и тяжело выдохнула: — Нам придётся дать о себе знать и принять их приглашение, поскольку я знакома с ними. Если попробуем обойти, а потом они дозором приметят нас в пустыне, то будет трудно.       Не выглядело так, будто бы Сель в восторге от такого расклада. Ритуалы, жертвы… Я поводил своей магией, пощупал частицы вокруг. Это движение, что могло обернуться в стихию за доли секунды, успокаивало. Раз сложность встала на нашем пути, будем решать и справляться. — И что не так с их приглашением на ритуал? — мой голос звучал спокойно и собрано. — Ничего эдакого, на самом деле. Просто это всё трудоёмко и отнимет у нас день или два, — она подняла глаза к небу, что-то прикидывая, распрямляя спину. — Скорее всего, два. А мне, как побратимой, ещё и предложат поучаствовать в нём. Но хотя бы ты увидишь что-то новое. Посмотришь, как живут кочевые люди.       Услышанное несколько расслабило — мы просто будем гостями у этих тагишеров. А раз Сельвигг их так неплохо знает, то всё будет хорошо. Вопросы задам походу дела, пока буду веси себя прилежно, приглядываться, не создавать хлопот и проблем. Мы смотрели, как другое племя сворачивается и покидает выбранные ранее холмы, как тёмной линией приближаются другие. Их много, несколько сотен. Больше четырёх. Наконец, спутница сдвинулась вперёд, ведя меня навстречу к новому.       Что меня удивило ещё на подходе к кочевникам, так это их животные. Я таких ни разу не видел и даже не слышал о подобных. Выше лошади, крупнее, но очевидно исполняющее её функции в пустыне. Пушистое и с двумя горбами на спине, хвосты как у ослов, а шея шла вверх выгнутой к земле дугой, удивительно гордая посадка головы. Можно даже позавидовать. И копыта раздвоенные, хотя Сель на мой очевидный и молчаливый интерес сама пояснила, что это не совсем копыта, а скорее лапы, от того и качающаяся походка, что это верблюд или хавтагай. Разнообразием окраса эти верблюды не могли похвастать: в основном бежевые тона, изредка более тёмные, коричневые. И звуки они издавали необычные — напоминало ворчание коров, только более грозное, сухое, но менее басистое. Пока мы мирно и без спешки приближались к, заметившим нас, кочевникам, наставница рассказала, что хавтагаи могут долго обходиться без воды и питаться очень сухими кустарниками, колючками. Дают молоко, а с мёртвых срезают мясо, шкуры, и даже их отходы жгут на кострах. Удивительные животные. Как же природа создала их для этого места, и как люди, живущие здесь их приручили? Об этом размышлять не пришлось — я легко сосредоточился на воинах, что встречали нас. По их виду и скептичным взглядам можно понять, что они не очень-то дружно настроены к двум, незваным иноземцам. Все мужчины примерно одного роста со мной, у всех рыже-русые волосы и бородки, которые выбривали у подбородков. У всех раскосые глаза, зато цвета разные. Приплюснутые носы и кожа, смугло-жёлтая. Словно они сами превосходно сливались с песками. У Реида кожа более рыжеватая. Кто-то из воинов отличался массивностью, кто-то же был более лёгким и ладным, но у всех плотно прилегающие одежды коричневых тонов. Видимо, те самые шкуры верблюдов, вывернутые наизнанку. Мечей у них я не разглядел — оружие составляли луки, дротики, копья, ещё какие-то палки, и у всех на поясах висело по необычной верёвке и праще, мешочку с камнями.       Встречающие стояли отдельной группой, пока остальные размещались на новом месте. Снимали поглажу с животных, уводили тех в сторону, говорили на языке, в коем фиозерский угадывался довольно смутно. Возможно, один из диалектов. Женщин я не заметил в толпе и глазеть в поисках представительниц племени не стал из вежливости. Отчего-то воины смотрели именно на меня, возможно, полагали, что я главный, раз парень. Первым желанием на такое внимание было опустить глаза или равнодушно скосить их куда-то в сторону, но всё же я взял себя в руки: смотрел на них, переговаривающихся, со сдержанным достоинством. Я не боюсь и не поддаюсь на такое подавление, тут не Делрегайт. Нужно держаться осторожно, но и не слабо. Я уже не глупый ребёнок — пусть уважение будет взаимным. Всё же знакомство с другим народом и другими обычаями. В своём роде, куда большее, чем в случае с кодонэтэ. Расстояние сокращалось, и внутри любопытство пересилило сдержанную настороженность: кажется, это будут интересные дни. Так необычно и так здорово — я узнаю, как живут другие люди. Я не сомневался в том, что всё пройдёт мирно. От рядом идущей девушки не веяло ничем тревожным, и она, наверняка, приняла самое оптимальное решение, придя к тагишерам. Когда нас разделяло уже метров десять Сельвигг подняла руки к ладонями вверх, потом выгнула их так, чтобы ладони смотрели на кочевников, и в конце наклонилась так, обращая руки к земле. Почти что дуга. Не уверен, что мне следует повторять этот жест за ней, и теперь внимание воинов будто приковало к ней. Одни изумились, другие нахмурились, но вот её слова мигом разгладили эти эмоции. — Вёзлед, омох э`мэн шеркией, о салш, — она распрямилась, очевидно здороваясь. — Жой а кезул зел ио. Тохи шетиг а венце вир. Куло Гэм!       Видимо, она сказала нечто тайное, нечто про какой-то день, поскольку мужчины все как один закивали, одобрительно заулыбались. Смотрели на неё теперь благосклонно, потом один выступил вперёд, положив руку на пояс. На вид он старше Малоуна, глубокие карие глаза смотрели устало, зато в них искрилась теплота. — Куло Гэм. Неинши вире шен вог, ки а нике канголф? Ксэним, — сказал он будто самому себе, потом он рассмеялся: — Зэ итро э`тче скичтиар, ксенимих. Фильнём, Сэльвигх. Зоиу да бадёун. Ребэ, дъярх нике ребэйк а куо теншек. Илсегнек. Кивез ароз ко-о илсегжой. — Кёсом, Плеймн, харнши, — кивнула Сельвигг, поблагодарив его, кажется, и помня его, как и он её, повернулась ко мне со спокойным лицом, выражавшим тихую радость. — Идём, Этел. Надо дождаться их мудрецов, а там они решат: допустить ли тебя до ритуала или закопать тебя на его время головой в песок.       Я лишь хмыкнул её шутке или же не шутке, вежливо кивнул мужчинам, что на меня смотрели теперь с благосклонным любопытством, и последовал за девушкой. Их что же у них за ритуал такой важный?