Keep Out

- Предполагалось, что теплая ванна избавит от усталости, снимет стресс и улучшит настроение.       Я вздрагиваю, когда до меня дотрагиваются пальцы Хайдериха.       Сам он не улыбался, рот его был сжат в прямую линию и выдавал беспокойство. Испытывающий взгляд прошелся по стиснутому в кулак автомейлу, по плечам и остановился на лице. - Улучшает. - Соглашаюсь я и вынимаю из ванны пробку. Уровень воды начинает плавно снижаться, оставляя на стенках пенные разводы.       Я секунду раздумываю, мельком взглянув на Хайдериха и, взявшись за край ванны, встаю во весь рост.       Он убирает телефон и поднимается одновременно со мной, фиксируя прямой взгляд четко на лице, не ниже. - Я бы хотел помочь тебе с этим. – Он ненавязчиво забирает у меня душ, включает воду. - Помоги.       Он тщательно смывает с меня остатки пены и мыла, предусмотрительно не притрагиваясь к телу ниже живота, позволив действовать самому. Закончив, он накидывает мне на плечи полотенце, укутывает и наклоняется. - Ты что делаешь? – я резко отшатываю его от себя.       Он растерянно моргает - словно я спросил об очевидной вещи: - Собираюсь отнести тебя в кровать. Пол в номере холодный.       Я молча отпихиваю его во второй раз, когда он возвращает руку на спину.       Со стоической миной Хайдерих пресекает дальнейшие попытки выбраться из кольца своих рук, крепко удерживает за талию, наклоняется, подхватывает под колени и поднимает.       От потери чувства собственного веса я застываю всем телом, судорожно вцепляюсь в Хайдериха. - Боже, Эдвард, ты выглядишь как испуганный кот. Не укушу я тебя. - Замолкни! - задушено огрызаюсь я, сжимаясь. – Тебе заняться больше нечем? Что ты за человек такой?!       Есть у него хоть какая-то совесть или засохла еще в початке?       Вместо ответа, он с возмутительной безмятежностью трется носом о мою скулу и выносит из ванной. - Раз уж ты меня вымыл, принес, можешь, ты и оденешь? – язвительно интересуюсь я, когда он опускает меня на кровать.       Вопреки ожиданиям он спокойно кивает и идет к моему неразобранному чемодану. Учитывая, что он лично помогал его собирать – он был прекрасно осведомлен, где что лежит. Вплоть до белья.       Хайдерих тем временем раскладывал одежду по отдельным стопкам: белье, домашние штаны, майка и рубашка.       Я отрешенно смотрю на его спину, разворот плеч. - Хайдерих. - М? – не поворачивая головы, он продолжал копаться в моем чемодане. - Ты и дальше планируешь быть таким послушным?       Его руки, перебирающие вещи, останавливаются. Он на мгновение опускает голову, собирает одежду в цельную стопку и встает. Положив её рядом со мной, он, контролируя эмоции, произносит: - Да. Если это доставит тебе удовольствие. - Ты мог бы доставить его по-другому.       Он без малейшего сомнения склоняется, опирается ладонью в кровать возле моего бедра, чтобы встать на колени.       Я сдавливаю его за предплечье, останавливаю и твердо проговариваю: - Не так.       Он упрямо опирается второй ладонью по другую сторону, пронзительно смотрит в глаза, не сумев скрыть беспомощности: - Эдвард. - Если у тебя железная выдержка, это не значит, что и у меня такая же.       Он отзывается очень слабым, невеселым смешком: - Она вовсе не железная… - Ты все время как будто что-то выжидаешь. Что?       Он подается вперед, ложится рядом набок. Перекинув руку поперек моей груди, роняет на лопатки.       Я поворачиваюсь к нему лицом. Он был так близко, что я мог рассмотреть стрелки его ресниц, нерешительность в обострившихся чертах.       Он мягко, неспешно гладит меня кончиками пальцев по виску, щеке, дотрагивается ладонью до шеи и тихо спрашивает: - Ты разочарован? - Не буду, если объяснишь.       Он пропускает прядь моих мокрых волос сквозь пальцы, осторожно перетирает между двух подушечек.       Его затянувшееся молчание пронизывало воздух.       А затем он произносит - тихо и вместе с тем оглушающе громко: - Я люблю тебя. – Словно это было в силах объяснить абсолютно всё.       Я отвечаю просто, таким же шепотом: - Я знаю.       Этим глазам хотелось верить. Особенно когда они смотрели без этой ужасающей непроницаемой корки изо льда.       Никогда прежде не встречал таких глаз.       Признаться бы самому себе, что еще с самой первой встречи они… - Я так предсказуем? - Было очевидно, что у тебя ко мне совсем не профессиональный интерес.       Всерьез пойманный, он отводит взгляд: - С какого момента? - Когда сказал, что я не в твоем вкусе.       Он удивленно смаргивает: - Ты запомнил. - Забудешь тут. Ты не мог доходчивее изъясняться?       Все эти вспышки, перепады, то шаг ко мне, то два от меня. Сказал бы как есть - напрямую.       Заметно расслабившись, Хайдерих придвигается чуть ближе и с неподдельным интересом спрашивает: - Я бы послушал твои варианты. Будь ты на моем месте – что бы ты сказал? - Правду, разумеется. Я не сторонник игр, когда дело касается личного. Правду. Как есть. - Ты с ума сошел. – Он натянуто улыбается одним ртом. – Как бы ты это воспринял?       Я пожимаю плечами: - Так же спокойно, когда ты уведомил меня о своей ориентации. - Это было предупреждением. - Предупреждением? Что общего у предупреждения и фразы «я гей»? Наверное, ты имел в виду «предостережение». - Ты должен был понять. - А я из непонятливых. - Похоже, я убедился в этом слишком поздно. - Бормочет он. - Для чего вообще нужно было ставить меня в известность? По тому как Беронелли пялился на тебя и выпрыгивал из штанов и так все было предельно понятно. Зудело у него, прямо-таки, как хотел поделиться деталями вашей совместной работы. - О. Да? - Да. - Ядовито отзываюсь я эхом, втыкаясь в Хайдериха тяжелым взглядом.       Завернутого в полотенце, Хайдерих сгребает меня в охапку, притискивает к себе вплотную, утыкается носом в макушку и тепло шепчет: - Учту на будущее. - Задушишь! Погоди, что учтешь? - Хм. Что ты ревнивый.       Еще и издевается.       Не ревность это! Было бы к кому!       Я с чувством толкаю его в ребра. Как каменную стену пытаться сдвинуть.       Он подтыкает на мне необъятное полотенце, отводит сырые волосы, налипшие на щеку. - Ты сказал, что когда мы вернемся – я встречусь с твоим наставником. Ты правда нашел его? – задавая этот не дающий покоя вопрос, я закрываю глаза.       По одному голосу Хайдериха, когда ничего не отвлекало, было проще понять настоящий смысл его слов. - Правда. Но это значит - если я нашел, найти его смогут и те, от кого он скрывается. Мой черед задавать вопросы, - опережает он, когда я поднимаю к нему голову. – Позволишь? - Позволю. - Что ты увидел, там, на дороге? Во время аварии.       Я прикладываю ладонь к его груди, где билось сердце.       Собственный крик, страшный визг тормозов и жуткий грохот сминающегося железа эхом прокатываются в памяти. - Ты выглядел потерянным. Будто… застыл во времени.       Я сползаю ниже, прислоняюсь лбом к его груди и закрываю глаза. Кожей я чувствовал его сердцебиение – мерное, как отлаженный механизм. Успокаивающее. - Мне показалось, что я увидел брата. - Показалось? - Просто мальчишка, похожий на него в детстве. – Голос надламывается и я осекаюсь. В горле встал тугой ком, не дающий дальше проталкивать слова.       Я старался не думать о том, что чертами лица Хайдерих был удивительно схож с моим младшим братом. Каждый раз, когда эта мысль непрошено всплывала, хотелось удавить самого себя.       Ни за что не скажу этого вслух. - Мы найдем его. Я сделаю всё, чтобы ты вернул своего брата. – До затылка дотрагиваются мягкие губы.       Я натянуто киваю, не найдя в себе больше слов.       Хайдерих не настаивал. Держа в кольце из надежно сцепленных рук, он привлекает меня к себе вплотную.       О работе телохранителя, о её сути я знал лишь поверхностно: ты заключаешь контракт, тебя охраняют, обеспечивают сопровождение и закрытый тыл. О том, что по-настоящему хорошему телохранителю надлежит соблюдать учтивость, хладнокровие и непоколебимость, я узнал только с появлением Хайдериха.       Он не реагировал на подначки Ника, не поддавался на провокации Лэра. Во время работы, стоя за моим правым плечом, он молчал намертво – заговаривал только когда я того требовал.       В деле я видел его один раз – во время драки с Лэром, больше походившей на игру в одни ворота: Агияра наскакивал, пытался достать, Хайдерих – бесстрастно глушил изворотливые удары, уйдя в глухую оборону. Только потому что хотел вывести того на диалог - чтобы у меня сохранилась возможность добавить в свой арсенал чистильщика.       Ни за какие деньги так не работают на первого встречного, пускай и с долгой слежкой.       Несколько раз Лэр с выразительной ухмылочкой намекал, что у моего телохранителя, с оглядкой на наставника, нездоровый пункт на подчинении.       Я не сдерживаю вздох. Хайдерих незамедлительно шевелится, ощупывает меня, проверяя, все ли в порядке. Пока он не надумал себе лишнего, я отодвигаюсь: - Жарко. - Потерпи. - Невозмутимо отзывается он и придвигает к себе обратно. - Хочу одеться.       Он обдумывает поступившую информацию и согласно кивает: - Хорошо. Я помогу. - Конечно. Сам справлюсь. – Я с трудом выбираюсь из его рук, пресекая попытки перехвата инициативы. – Будь любезен – отвернись.       Он послушно подчиняется, принимаясь с живым интересом разглядывать обои, пока я одеваюсь. - Некоторое время я думал, что ты пришел со стороны с заказом на меня. - Говорю я, стоя перед ним в одной майке и джинсах.       Хайдерих поворачивается, провожает взглядом как я застегиваю ремень. - Почему ты так решил?       Я загибаю пальцы: - Несогласованная слежка, убийственная аура всякий раз, когда я задавал и задаю тебе вопросы, и… - Убийственная аура? – удивленно вклинивается он, наклоняя взъерошенную голову набок. - Поясни, пожалуйста.       Стараясь добиться максимального сходства, я изображаю каменное лицо, сжимаю челюсть и сухо проговариваю сквозь зубы: - Как будет угодно.       Он покачивает головой, тихо засмеявшись: - Ты так говоришь только потому, что не видел самого себя со стороны. - Теперь ты поясняй. - Когда мы встретились лично - я был сбит с толку. - Чем же? - Тобой. Тем, как ты выглядел вживую. – Он опускает взгляд, полный воспоминаний. – Как человек, привыкший прокладывать свой путь по головам. Словно под подошвой твоего ботинка было мое горло, на которое ты с удовольствием бы наступил, представься удобный момент. - У меня просто лицо такое. – Несогласно возражаю я, хмурясь. Джейм нечто подобное говорил на последнем приёме.       Он кладет ладони на мои бедра, задумчиво смотри перед собой: - О тебе было крайне мало информации в открытом доступе. Ты отказывался идти на уступки, отказывался идти на контакт, предпочитал одиночество и работу. Я не имел ни малейшего понятия как буду работать на тебя.       Я нерешительно дотрагиваюсь до его макушки, приглаживаю торчащие пряди: - В этом мы с тобой похожи. Я тоже не знал как с тобой работать.       Я и сейчас не знаю.       Он берет моё запястье, прижимается губами к тыльной стороне, выдохнув: - У тебя… надежные барьеры.       Я все еще остро помнил, как и при каких обстоятельствах он в первый раз произнес эту фразу, как вдавливал лопатками в стену, вытворяя своим ртом невообразимые вещи.       Хайдерих виновато улыбается мне, заметив, как я переменился в лице. - Ты голоден? - Немного. - Киваю я, обрадовавшись смене темы. - Хочешь чего-то конкретного или заказать на свой выбор? - Закажи на свой выбор. - Хорошо.       Он поднимает голову, отводит с моего лба волосы и внимательно осматривает швы: - Как ты себя чувствуешь? - Нормально все, уймись. - Советую я, отводя его руки. – Не помру я от небольшой встряски. Пока не забыл, мне нужно переговорить с Лэром.       С того момента, как мы вышли из аэропорта, до того, как Агияра растворился в толпе перед прибытием полиции, на первый взгляд в его поведении не было ничего подозрительного – типичный Лэр в своей неизменной манере. Но что-то, все же казалось будто бы неправильным. - Это… неожиданная новость. – Он провожает взглядом как я снимаю с его запястья свою резинку и обвожу непросохшие волосы на три оборота. – А ужин? - Я быстро. Это не займет много времени.       Хайдерих с сомнением смотрит на мой внешний вид: - Ты так пойдешь? - Предлагаешь мне пиджак надеть? – я насмешливо фыркаю. - Я не об этом. - Хайдерих.       Упрямо поджав рот, он смотрит на меня снизу вверх, сидя на кровати. - Как насчет остаться на ночь в моем номере?       Я тыкаю указательным пальцем в его лоб, разглаживая собравшиеся морщины и возвращаю ему фразу, которой он выбил из меня всё самообладание тогда в кабинете: - Вместо того, чтобы думать, во что я одет, подумай лучше о моем предложении. Хорошо?       Лэр открывает босиком и в одних штанах, с зажатой меж двух пальцев едко пахнущей сигаретой. Судя по чудовищной задымленности номера за его плечами – она была явно не первой и далеко не последней.       Не дожидаясь приглашения, я переступаю порог: - На штраф нарываешься? Здесь чувствительные датчики пожарной сигнализации. – Войдя в свой номер я первым же делом проверил. - Свинтил. – Затягиваясь, он захлопывает за мной дверь.       Взгляд сам собой падает на его голую спину. От шеи, до самой поясницы, скрываясь за поясом штанов, её покрывала густо набитая татуировка. Между лопаток угадывался рисунок то ли короны, то ли граненных осколков на груде костей, и надпись, разобрать которую я не успеваю – оставшись стоять у двери, Агияра оборачивается, перехватывает мой взгляд и смотрит так, что я невольно ежусь.       Он выдыхает дым в сторону, подпирает согнутый локоть кулаком и жестко осведомляется: - Чего надо?       Стоя в нескольких метрах от него, я бегло оглядываю его, задержавшись на руке, опухшей в плече. Порезы от стекла уже были обработаны и заклеены. - Не твоя забота. – Лэр скалится одними глазами и встает боком, бесшумно переступив.       Я смотрел на Лэра и видел совершенно другого человека – от привычной бравады и ленивой ухмылки не осталось и следа. Передо мной стоял тот, кто по праву называл себя чистильщиком. Я же без всякого предупреждения заявился в его логово.       Вонзившись в него прямым взглядом, я забираю из его пальцев сигарету и затягиваюсь, так и оставшись на одном месте.       На территории ощетинившегося хищника, что зализывал свои раны, стоило бы быть осмотрительнее.       Лэр изучающе рассматривает мою оголенную правую руку, стальное крепление и уродливые разводы на груди, выглядывающие из-под майки. - Теперь я понял. - Растягивая слова, проговаривает он. - Что именно? - Почему хватаешь правой рукой, - он показательно прихлопывает ладонью по своей крепкой шее, где еще не сошли следы от стальных пальцев, - и преимущественно за горло. – И очень нехорошо улыбается - улыбкой, которая не была даже тенью его обычной легкомысленной гримасы. - Ты один? - Один. - И без Щита. - Именно так.       Я делаю вторую затяжку, продолжая смотреть ему в глаза.       Когда человек настолько на взводе никакими уговорами его не остудить – по себе знаю. Состояние Лэра выглядело еще хуже – в зеленой обводке вокруг зрачка предупреждающим огнем горел затаённый всплеск ярости, выжидающий подходящего момента, чтобы прорваться наружу.       Тут поможет или хорошая взбучка, или физическая разрядка. Или сначала первое, а после второе.       Агияра пружинисто подходит, упирается ладонью в стену возле моего плеча и убийственно-ласково спрашивает: - Зачем ты здесь? - Ты мой человек. Я несу ответственность за тебя. Пришел проверить, все ли у тебя в порядке.       Он вскидывает угольные брови и внезапно смеется – отрывисто и сипло. Я молча пережидаю его взрыв веселья.       Отсмеявшись, он с угрозой наклоняется ближе: - Шутишь? - Хороший вопрос. - Говорю я, спокойно глядя ему в глаза. – Шучу ли я?       Лэр резко с шумом втягивает воздух, словно принюхивался ко лжи в моих словах, точеные ноздри вздрагивают.       Скривив змеиный рот, он рывком отстраняется и отходит. Выглядел он при этом так, словно я не сделал того, на что он рассчитывал или ожидал от меня.       Первый раз вижу его настолько взвинченным, даже в драке с Хайдерихом, несмотря на всё презрение к нему, Лэр ухмылялся и болтал без умолку, хоть дракой это и сложно назвать.       Его шея, плечи и руки были напряжены – будто перед ним стоял не я, а человек, которому он готовился переломить хребет, взгляд – застывший и больной. Какое из лиц по-настоящему принадлежит ему? То, с которого не сходит самодовольство, или то, на котором стерты человеческие эмоции?       Когда я держал его за горло, смотрел сверху вниз, я увидел того, кто не ожидал, что его примут со всеми его заскоками, провокационными манерами и отвратительной репутацией.       Если я напрямик спрошу в чем дело, он скорее отрежет себе ступни, чем заговорит. Что, черт возьми, успело произойти на пути в отель?       Весь он был как сплошная красная зона – прямой контакт с кожей плохо кончится. Дотрагиваться до того, кто вот-вот взорвется – плохая, плохая, мать его, затея, - думаю я, приближаясь к Лэру.       Агияра круто разворачивается, сдвигает брови от моей ладони, опустившейся ему на плечо. - Лэр. Если тебе не нужна моя помощь, то прекращай вести себя как ополоумевший зверь. Реши свои проблемы и возвращайся к работе.       Он стискивает зубы, упрямо ощетинивается, готовясь ответить.       Я сдавливаю левые пальцы на его плече сильнее и продолжаю: - Но если она нужна – скажи об этом мне.       Передумав отвечать, он дергает подбородком в сторону, решив отмолчаться.       Я рывком поворачиваю его лицо обратно: - Своим состоянием ты ставишь под угрозу цель этой поездки. Ты понимаешь? Кто тыл мне закрывать будет, подумал?       Не образумится – колено ему сломаю, и пусть ковыляет обратно до дома, - решаю я мрачно.       Ладно, сказал, что думаю, пора и на выход. - Подожди. – Лэр невесомо удерживает меня за локоть, не дав отвернуться к двери. - Ну что еще? – ворчливо отзываюсь я, отдергивая локоть. - Я понял тебя.       То, как я ощутил, что психоз отпустил его, было сложно описать словами. Это как… сделать большой и самый трудный глоток воздуха с гвоздями. - Рад за тебя, значит со слухом проблем не имеешь. Раз понял, то возвращайся к работе.       Говорить более вразумительные вещи он, конечно же не станет. Иного я и не ожидал. Не того типа человек. Спасибо что в живот мне не двинул за бесцеремонность. - Зачем ты пришел? - Сказал же – проверить все ли у тебя нормально. Со слухом все в порядке, а с памятью проблемы?       Он тяжело склоняется и утыкается подбородком в мое плечо, как тогда, в лифте. - Ты меня доконаешь своими припадками. - Рявкаю я, раздраженно. - У тебя отвратные шрамы. - Сухо ухмыляется он. В чертах его лица мелькает выражение прежнего Лэра.       Я запинаюсь – и неожиданно даже для самого себя рассмеиваюсь: - А я-то думал, это сказочная роспись! - Ты нарочно их выставил? Чтобы я посмотрел? - Конечно, - милостиво подтверждаю я и двигаю стальным плечом вверх-вниз, - на, любуйся. Нравится? - Ты работал на Мустанга когда-то? – внезапно спрашивает Лэр и искоса наблюдает, за тем, как я отреагирую.       От этой треклятой фамилии все нутро переворачивается от волны бешенства и раздражения. - Ты-то откуда его знаешь? – мрачно спрашиваю я. - Походу, и правда работал. - Я не работал на него! – я резко стряхиваю его с себя. – Ясно? - Ясно. – Протягивает он с совершенно противоположным тоном.       Рой мустанг.       Отвратительный, раздражающий, самодовольный, принципиальный тип, с вечно гаденькой ухмылочкой. По сей день он спал и видел, как подмять по себя моё производство. Полковника не заботили ни средства, ни методы, главное – результат, и не важно сколько придется чиркнуть голов по пути.       В те годы, когда идея Штаба только зародилась, без опыта и знаний я обратился к тому, кто - как я по наивности и неопытности думал - сможет мне оказать поддержку, а именно – к военным.       В нашу первую встречу Мустанг только пренебрежительно отмахнулся как от назойливой мухи, сказав, что в одиночку управление производством и продажа оружия такому как я – только вышедшему из университета - будет не по зубам. С таким видом, будто оказывал великую честь – очередная галочка в списке для благотворительных мероприятий.       Я невольно скриплю зубами, только вспомнив его сальную физиономию и то, как он прищелкивал пальцами под особенно острую шпильку в моей адрес во время следующих, бессмысленных встреч.       За последние годы полковник оказывал ярые знаки внимания Штабу – он очень настойчиво зондировал почву на возможность выкупа моего производства, чтобы я примкнул к военным и стал работать непосредственно на него.       У меня имелись некоторые мысли, насчет этого внезапного интереса к моему производству.       Среди оружейников ходил один крайне любопытный слух.       А именно – полковнику Мустангу разбили сердце.       Причина была проста и прозаична – женщина.       Ни её имени, ни кто она я не знал.       Слышал только, что она практически всю жизнь работала на него, а потом, в один день, попыталась убить. - Это он так проехался по твоей голове?       Теперь ситуация выглядела яснее. Военные как никто другой умели распространять именно ту информацию, которая была выгодна исключительно для их главнокомандующего.       Агияра с досадой цокает языком. Он забирает из моих пальцев потухшую сигарету, о которой я благополучно забыл и подтверждает мою догадку: - Терпеть не могу проницательных людей.       Я обвожу его выразительным взглядом и меняю тему: - Нашел какие-нибудь следы в Трансильвании? - Зависит от того, готов ли ты продолжить быть приманкой.       Так вот почему он так бесился от того, что Аджи заказал небронированную машину. Поврежденная рука не входила в его планы. - Больной.       Он сщелкивает бычок в урну: - Я знаю, спасибо. - Погибший водитель тоже входил в твой расчет?       Лэр неприязненно морщит нос, вздернув верхнюю губу: - Давай без вот этого, а? – он лениво зачесывает волосы всей пятерней. - Короче, расклад такой: я продолжаю окучивать территорию, ты занимаешься своими делами.       Он вдруг опускает взгляд на мои джинсы: - Занятный ремень. Всегда его носишь? - Ты хочешь обсудить мой ремень? – я моргаю, решив, что ослышался.       Он беспечно пожимает плечами, показывая, что ничего особенного не имел в виду. - Ну так что? Работаем по моему плану или нет?       Я сжимаю занемевший рот, берусь за дверную ручку и приказываю: - Работай. - Эдвард? - А? – я отвлекаюсь от ноутбука и поднимаю взгляд на остановившегося возле кровати Хайдериха. За окном уже собирались сумерки. - Ты за последние несколько часов ни слова не произнес. Всё в порядке?       После того как я вернулся от Агияры, мы поужинали в относительной тишине. Потом Хайдерих решил разобрать остатки багажа: я наблюдал как он тщательно раскладывал вещи на ровные стопки по полкам, развешивал несколько рубашек по вешалкам. Будь здесь утюг, он бы и отутюжил все, что только можно.       Забравшись в кровать, я смотрел как мой телохранитель, лучший в своем деле, воевал с моей одеждой, придирчиво приводил в порядок даже носки. Он с неудовольствием изредка бормотал под нос, расправляя футболку в руках: - Можно было предусмотреть хотя бы ручной отпариватель. Возмутительно!       Наградив аккуратно разложенные и развешанные вещи в шкафу мальчишеской улыбкой он принялся за чистку чемодана – он для этой процедуры взял несколько щеток и специальный спрей.       Расслабился я окончательно, только когда Хайдерих включил на телефоне негромкую, спокойную музыку.       Пока Хайдерих хозяйничал в номере, я просмотрел новости, проверил почту, написал Аджи о том, что мы успешно приземлились и заселились. О деталях аварии я не стал упоминать – ему сейчас и без моих проблем своих хватало. - Не заметил. - Говорю я.       Как-то не представилось повода разговаривать о чем-то. О разговоре с Лэром Хайдерих не стал расспрашивать, да и не о чем там особо. - Значит, ты не игнорируешь меня? - Нет. – От удивления в моем лице Хайдерих заметно успокаивается. – Должен? - Если тебе хочется. - Очень вежливо отвечает он. - Мне не хочется. – Так же вежливо отзываюсь я и возвращаюсь к ноутбуку.       Хайдерих понятливо кивает и возобновляет наведение порядка.       По мне - номер уже выглядел так, словно его атаковало два клининговых отряда. Сам я к уборке относился с тоской – как к чему-то неизбежному, но мало воодушевляющему. В квартире с трудом даже пыль протирал, и то, если уж совсем всё плохо было. Жил я практически в Штабе, а там Аджи хозяйничал – он с остервенелой регулярностью протирал все горизонтальные поверхности и следил, чтобы полы мыли каждый день.       Закончив, наконец, с уборкой, Хайдерих гасит основной свет в номере. Он заглядывает в ноутбук, увидев, что я переписываюсь с Аджи, спрашивает: - Что пишет Аджи?       Я негромко хмыкаю, поворачиваю экран к Хайдериху, чтобы ему было удобнее читать: - Мальчишки Эберт и Грасс устроили бунт. Он возмущается, что те лезут к нему с «глупыми» вопросами. - Не бывает глупых вопросов. – С мягкой снисходительностью отмечает Хайдерих. – Но должен признать, они это умеют.       Я поднимаю взгляд поверх экрана, смотрю как он снимает со спинки кресла свою измятую после ванны, уже просохшую рубашку: - Что ты делаешь? - Собираю свои вещи. Я тут кое-что оставил. - Оправдывается он виновато. - Позволь полюбопытствовать: зачем ты собираешь свои вещи? - Эдвард. – Вокруг его рта ложатся тени. Видно, сразу понял, к чему я веду. - Останешься здесь.       Он несогласно мотает головой: - Номер уже снят.       Всё так. При том я лично настоял, чтобы Аджи переоформил первый вариант. Кто же тогда знал, что перелет обернется аварией? Сейчас я как никогда остро ощущал потребность в присутствии Хайдериха рядом. - Мои деньги. Что хочу – то и делаю! - Тебе нужен отдых. - А ты собрался мне всю ночь мешать? – иронично интересуюсь я, не удержав язык за зубами.       Да уж. В эту тему не стоило колоть – Хайдерих тут же как-то весь… не застывает, нет. Будто вся живость сходит.       Он отводит глаза, словно я ткнул его носом в то, что он делал с предыдущими контрактниками.       Я с запоздалой досадой прикусываю изнутри щеку, не зная, как поправить то, что уже сказал. И само собой, безотчетно, вырывается следом: - Останься, Альфонс.       Хайдерих вздрагивает, вскидывает на меня пораженный взгляд, изменивший каждый контур его лица, изгиб правильных губ.       Я мучительно смотрю на него в ответ.       Подойди. Подойди же.       Я ждал. Все тело напрягается, замирает каждый мускул.       Одним мгновением Хайдерих оказывается возле меня, ни о чем не спрашивает, не заговаривает, плотно прижимается ртом к моему.       Широкая ладонь прижимается к скуле, не отпускает, когда я ловлю за предплечье. Ноутбук съезжает с колен, во вкладке мессенджера горело новое сообщение от Аджи.       Я цепляюсь за плечи Хайдериха, тянусь навстречу. - Не уходи. - Успеваю хрипло проговорить в его губы, слова выходят едва разборчиво, заглушаемые сбившимся дыханием.       Он сминает на моей спине майку, показывая, что слышит. - Не уходи. - Повторяю я как заклинание, стискивая стальные пальцы, забыв о том, что мой хват оставляет кровавые синяки, ломает кости.       Хайдерих опрокидывает меня на лопатки, задирает с живота черную ткань, торопливо выцеловывает подбородок и щеки, плотно прижимается всем телом, будто боялся, что я передумаю.       Не дождешься.       Я берусь за пуговицы его рубашки, чтобы помочь расстегнуть. Не отрывая рта, он резко отводит от себя мои ладони, сдвинув брови.       Я упрямо протягиваю руки обратно. Не собираюсь я просто лежать и ничего не делать!       Хайдерих втягивает воздух сквозь зубы, с глухим шлепком отталкивает меня во второй раз. Он упирается коленями в нерасстеленную кровать, больно хватает за оба запястья и с силой вжимает в покрывало.       Дыхание обрывается, тяжело дыша, распятый поперек кровати, я вскидываю на него мутнеющий взгляд, безотчетно закусывая губу.       Ну что ты делаешь!       Он пробегается потемневшим взглядом по всему мне, наклоняется обратно, жадно прослеживает губами край челюсти, подбородок, задевая дыханием спускается на горло, ниже.       Пусти, пусти, хочется зарычать от того, что не могу ничего сделать.       Почему всегда я!       Горячий рот спускается по вздрогнувшему животу, зубы прихватывают над поясом джинс.       Левое запястье оказывается освобожденным – Хайдерих расправляется с болтом и молнией джинс. Я поспешно упираюсь ладонью ему в плечо, приподнимаюсь, и тут же падаю обратно, сдавленно простонав на выдохе. - А-ах, черт…       Он плотно, горячо принимает ртом, сламывая все сопротивление, последние мысли, оставив только тяжелую дрожь в низу живота, в коленях, сразу во всех сухожилиях.       Запрокинув подбородок, я хватаюсь за покрывало у виска, зажмуриваю невидящие глаза. Сопротивляться не получалось, получалось ухватиться за твердое плечо, до дрожи вдавить пальцы в проступившие мышцы.       Это незаконно. Так пользоваться языком.       Я лихорадочно зажимаю свой рот ладонью, сдерживая голос. Тело будто не принадлежало мне – оно слушалось Хайдериха, отзывалось на его язык, губы, выгибалось навстречу. - П-подожди… - прерывисто всхлипываю я, поняв, что сдержаться не выйдет.       Опять, опять как во все предыдущие разы – как будто у меня нет никакой выдержки, никакого самоконтроля.       Он мотает головой, крепко удерживает за бедра, не отводит рта, сдавливает только плотнее, ускоряясь.       Не осознавая, что делаю, я лихорадочно вцепился в его макушку, погружая волосы в короткие мягкие пряди и с судорогой выгнулся от выбеливающей волны, шею обожгло. И стало почти тихо. Только собственное сердце бешено гнало кровь по жилам, стучало в затылке и ослабших ногах.       Он медленно отстраняется, нависает надо мной, взгляд – сумасшедше-внимательный, пронзительный, как последняя зазубренная стрела, выпущенная прицельно в грудину.       Как нарочно - он облизывает вспухшие губы. - Сказал же – подожди! Псих. - С обидой, сжирающим смущением выдавливаю я хрипло. - Это ты сделал меня таким. – Ясным голосом произносит он. Длинные пальцы отводят с моего взмокшего лба волосы, оглаживают по виску.       Я тянусь к нему ртом, ловлю дрогнувшие губы. Они сразу же отзываются, покорно раскрываются. - Сними рубашку. - Не то прошу, не то приказываю я.       Он подчиняется, раздергивает на себе пуговицы, едва заметно его пальцы дрожали, от спешки или от волнения – не разобрать. Я самого себя не слышал, не помнил, в неверном поле зрения был только возвышающийся Хайдерих, стягивающий с себя одежду.       Где-то сбоку мелькает пластиковый флакон и квадратик фольги. Я знаю, как это делается, но знать и пробовать – совсем разные вещи.       Твердые пальцы, ладонь поддерживает под колено, горячие дыхание на щеке. Не больно, непривычно, странно.       Эти чертовы, длинные, пальцы.       Он что-то шепчет в мои губы, что-то спрашивает, вкладывая так много в слова, что опустевшие мозги никак не понимали, жадно целует одними губами. Я обхватываю его закаменевшую спину обеими руками.       Не понимаю, что ты, черт возьми, говоришь.       Я вздрагиваю, когда его пальцы задевают что-то внутри, по телу искрами проносится опаляющая волна напряжения.       А затем еще, еще и еще. - Взгляни на меня. – До меня доходит низкий шепот, я слышу, как звякает пряжка со скандинавской вязью, от которой много раз взгляд отвести не мог.       Я вскидываю расфокусированный взгляд, встречаюсь с яркими, синими как море глазами. Они жадно следили за каждым движением, каждым вздохом и стоном сквозь закушенные губы.       Он подкладывает ладонь мне под поясницу, приподнимает, прислоняется бедрами.       Было не больно.       А может, потому что это был ты.       Мысли путались, смазывались в блеклое марево за зажмуренными глазами.       Плечо ударило болезненным, саднящим укусом, голос не слушался, подчинялся с переменным успехом.       Я держался за его горячую спину, вжимался всем телом навстречу, кожей к коже, принимая в себя его движения, глубокие и сильные толчки до плотного соединения бедер. Длинные пальцы обхватывают у основания, проходятся по всей длине, сдавливают, соскальзывают. - Альфонс… - бездумно зову я, съезжая затылком по смятому покрывалу.       Я обхватываю его коленями, сплетаю лодыжки, вскидываю подбородок. За стиснутыми веками проносятся черно-золотые круги, болезненная дрожь пробивает насквозь, лишая последних кусков сознания.       Он догоняет следом, стиснув пальцы под коленом, вжавшись лбом в ноющее плечо, хрипло перехватив короткий глоток воздуха ртом. Я прогибаюсь поясницей под его движения, низко охнув.       Впечатанный в кровать всем весом Хайдериха, я исступлено держался за его спину, изо всех сил притискивая к себе, не имея ни капли сил, чтобы расслабить хватку, чтобы отпустить.       Вспомнить бы, как дышать.       Вот. Черт.       Это совершенно точно не просто похоть. Не любопытство.       Так коротить во время секса, что сердце заходится безумством…       Я перевожу на поднимающего голову Хайдериха невидящий, остановившийся взгляд.       Он придерживает за затылок, дотрагивается губами до моих, медленно прихватывает, целует в щеку, в уголок глаза, висок, негромко шепчет: - Эдвард… - голосом, от которого щемит под ребрами, глубоко внутри, от которого дышать становится больно и трудно. От которого сердце вот-вот обратится мелким песком.       Понимать тебя по одному голосу было всегда легче чем по этим глазам, которые с самой осени меня…       Что бы было, если бы мы никогда не встретились?       Куда бы я двигался, не вынуди ты меня подписать контракт?       Как же больно думать, как больно сомневаться в трезвости собственных чувств. - Я люблю тебя.       Он застывает, изламывает брови от того, как наивно и доверчиво прозвучали мои слова. А после – прижимается губами к губам, нежно, бережно, будто бы тут же пожалел, что мы только что сделали. - Знаю. – Негромче шепота отвечает он, прислоняется лбом ко лбу, на короткий миг закрывает глубокие глаза. - Я тоже люблю тебя. – Повторяет он очень тихо, обхватывает руками со всех сторон, надежно и крепко.       Я опускаю ресницы, глубоко вдыхаю и выдыхаю всеми легкими.       Хайдерих аккуратно отстраняет бедра, поспешно придерживает меня, когда я коротко дергаюсь и морщусь. - Больно?       Я рассеянно оглаживаю его обнаженное плечо и отрицательно качаю головой. Он проводит ладонью по моим растрепанным волосам, выбившимся из резинки, заворачивает прядь за ухо. - Ты ляжешь или нет? – заплетающимся языком ворчу я. От истомно охватившего оцепенения веки смеживались сами собой. - Подожди немного. – Он заворачивает еще одну прядь мне за ухо и только после отстраняется.       Я обессиленно подтягиваю колени, сворачиваюсь клубком, сквозь сонливую дымку наблюдаю как Хайдерих уходит в ванную.       Он очень быстро возвращается в одних штанах, с влажным полотенцем в руках, садится на кровать, принимается тщательно обтирать мои бедра, живот, грудь.       Я не сопротивлялся, сдавшись на милость Хайдериха. Прокушенное плечо до странного приятно ныло, разносило мерную пульсацию по коже.       Закончив с полотенцем, Хайдерих кладет рядом со мной сменные домашние штаны с футболкой. Пока я переодеваюсь, он отворачивается, перекладывает ноутбук на тумбочку.       Сонливость тут же спадает – взгляд падает на его голую спину. Я моргаю, присматриваюсь, подумав, что мне показалось. Но нет.       От середины его левой лопатки уходил широкий след. Такой бывает от очень глубоких порезов ножом. Франческ однажды рассказывал, что некоторые люди делают, чтобы шрамы нарочно оставались намертво впаянными в кожу. Прижечь кислым раствором – один из способов «на всю жизнь».       Бесконечно длинная полоса-шрам напоминала штрих-код шириной в четыре сложенных пальца, она уходила вниз до самой поясницы.       Онемев, я протягиваю руку, невесомо дотрагиваюсь до выпуклых, белесых следов, что перечеркивали клеймом идеально гладкую, рельефную спину. Прикосновение было едва осязаемым, но Хайдерих всё равно отчетливо вздрагивает, как если бы я дернул его за волосы на затылке, и круто разворачивается всем корпусом ко мне. - Что это? – тихо спрашиваю я, не решаясь поднять на него взгляд.       Он перехватывает мою руку, целует в тыльную сторону. - Наказание за непослушание.       Я несколько секунд перевариваю что он сказал и тяжело роняю: - Хан?       Губы Хайдериха дрогнули в подобии улыбки, властные пальцы коротко погладили по запястью и отпустили, аккуратно вернув мою ладонь на кровать.       В несколько попыток он вытягивает из-под меня покрывало, складывает его в кресло, непререкаемо заворачивает меня в одеяло. - Отец. – Отвечает он с дозированными эмоциями.       Я ошарашенно смотрю на него, выпав из реальности. - Отец? За что? Сколько тебе было? – и делаю попытку выбраться из кокона, в который так старательно был упакован – Хайдерих даже углы подоткнул.       На грудь поверх одеяла тяжеловесно легла ладонь, оборвав поток вопросов. - Эдвард, я все же думаю, что тебе нужно поспать.       Я несогласно хмурюсь, открываю рот. - Я никуда не уйду, я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, - твердо произносит он, продолжая, - но сначала ты должен отдохнуть. Хорошо?       Я втыкаюсь в него мрачно-выразительным взглядом, демонстрируя, что думаю об отказе отвечать на вопросы здесь и сейчас.       Он между тем гасит лампу на тумбочке и ложится рядом.       Повозившись, я выпутываюсь из одеяла, накрываю Хайдериха и придвигаюсь к нему вплотную.       Лежа на спине, он забирается рукой к моей талии, мягко обхватывает и бережно гладит под задравшейся футболкой, ощупывая позвонки на пояснице: - Скажи, если будет болеть. У меня есть чем помазать. - Не будет ничего болеть, - бубню я, уткнувшись носом в его плечо. - Не будет, - с отчетливой улыбкой в каждом слоге соглашается Хайдерих, продолжая обводит кончиками пальцев линию позвоночника. – Но пожалуйста, не терпи, если вдруг почувствуешь дискомфорт. Хорошо? - Угу. - Эдвард. - Да сказал же - понял!       Тихо засмеявшись, он крепко притискивает меня к себе, трется подбородком о макушку: - Ты так красив, когда краснеешь. - Замолчи уже!       Сколько нужно быть рядом с человеком, чтобы с уверенностью сказать: я знаю тебя?       Сколько должно пройти времени, прежде чем уйдет скованность, неловкость, подсознательный страх отторжения и непонимания?       Когда маму спрашивали, как они, все-таки, сошлись с отцом, она всегда хитро улыбалась, солнечно жмурила ресницы и отшучивалась.       Тот, каким я по сей день помнил отца, и тот, каким он был в молодости – две абсолютно разные личности, два разных человека.       Как мама увидела в нем своего будущего мужа? Когда? С самого первого момента их встречи?       Или позднее, когда отец сделал что-то, что перевернуло её жизнь?       Сам не зная от чего, я просыпаюсь посреди ночи.       Хайдерих спал на спине в прежнем положении. Даже во сне он выглядел как каменная статуя – руки вытянуты четко вдоль тела. Как будто не спал, а находился в режиме ожидания, на время заблокировав двигательные функции.       Я перемещаюсь на локоть, подпираю ладонью щеку и заглядываю ему в лицо – спокойное. Опущенные веки закрывали пронзительный, сканирующий взгляд, от которого я так и не узнал куда себя деть, как реагировать, как действовать.       На часах доходил второй час ночи. Где-то рядом с отелем я видел круглосуточный магазин.       Надо сигарет купить.       Словно услышав мои мысли, Хайдерих шевелится. Мерно-поверхностное дыхание обрывается, становится глубже.       Он тут же проверяет наличие меня рядом с собой, пошарив раскрытой ладонью, и ею же настойчиво придвигает к себе вплотную.       Я выгибаю бровь, не сопротивляюсь, позволяя уложить себя на плечо.       Хайдерих неразличимо бормочет под нос и выдыхает, словно устав кому-то бестолковому объяснять прописные истины.       Не удержавшись, я фыркаю и запоздало прикрываюсь ладонью. Хайдерих хмурится и окончательно просыпается – целиком и весь, открывает глаза.       Я приглаживаю его взъерошенные волосы: - Спи. - Мне определенно нравится то, как растерянно и по-настоящему выглядел он только проснувшись.       Еще не выбравшись из объятий Морфея, Хайдерих растерянно смаргивает бархатную дымку сна: - Который час? – и порывается подняться.       Я мягко толкаю его обратно на подушку: - Почти два. Спи.       Я сажусь в кровати, осторожно потягиваюсь, пробую тело движением. Поясница слегка ныла – не более. А в интернете столько ужасов расписывали, вот и доверяй информации в открытом доступе.       Хайдерих схватывает меня за запястье, тянет к себе: - Куда ты?       Подавив зевок, я поворачиваюсь к нему: - Сейчас вернусь. – Пальцы настойчиво смыкаются крепче, требуя более подробного ответа. - Эдвард, куда ты собираешься?       Да что за перемена такая, что за допрос-то? - Сигареты закончились. У меня осталось всего две, курить хочу. – Прохладно сообщаю я, попытавшись отнять немеющую руку.       Хайдерих сдвигает брови, в ночном сумраке было не разобрать выражение в блеснувших глазах. - Ты собрался ночью идти за сигаретами? – настороженно уточняет он, не расцепляя окольцевавшие пальцы. - Здесь рядом круглосуточный – далеко ходить не надо.       Непробиваемый.       Он кивает и решительно садится, отпустив меня: - Я с тобой. - Это еще зачем! Сам что ли не дойду?       Он включает лампу на тумбочке. Вспыхнувший свет слепит глаза, озаряет сосредоточенное, обеспокоенное лицо Хайдериха: брови сдвинуты, в глазах залегшее на дне зрачков ожидание. - Эдвард, - терпеливо начинает он, - сейчас два часа ночи, ты в незнакомом городе, и у тебя ранена голова. Мне действительно нужно указывать тебе на такие очевидные вещи?       Я втыкаюсь в него пасмурным взглядом: - Я здесь уже был, и не раз.       Эта проклятая гиперопека в могилу меня сведет. Что за потребность в доскональном контроле!       Он оценивающе смотрит в потолок несколько секунд, а затем выдаёт: - Ты можешь покурить здесь. Датчик я отключу.       От такого предложения я растерянно уставляюсь на него. А затем от души фыркаю, решив, что он шутит.       Хайдерих ловит моё лицо в ладони, оборвав короткий смешок, приближается и тихо, очень тихо и настойчиво просит: - Останься здесь.       Я запинаюсь, вскинув на него ресницы.       Он соскальзывает взглядом по моему зашитому лбу, с мелькнувшим беспокойством в потемневших глазах обводит кончиками пальцев кожу над бровью.       Тяжко вздохнув, я ворчливо принимаю неравный компромисс: - Ладно. Но если поймают – штраф будешь платить ты.       Он с готовностью улыбается, притягивает к себе за затылок и поцелуем закрывает тему.       Когда я просыпаюсь, зимнее солнце уже ярко пробивалось сквозь окно, проникая за края темных, не до конца задвинутых штор. В номере царила благословенная тишина, внутри – блаженное спокойствие, словно все нервы разом распустили и уложили один к одному.       Прислонившись спиной к обшитой деревянными панелями спинке кровати, сидел Хайдерих, из одежды на нем уже были джинсы и слегка помятая рубашка. С тихим шелестом он переворачивает страницу, задумчиво подхватив её большим и указательным.       Воспользовавшись возможностью безнаказанно наблюдать за ним из-под опущенных ресниц, я невольно задерживаю дыхание.       Ты красивый - внезапно хочется сказать - который раз не могу перестать разглядывать тебя.       Словно услышав, он переводит на меня мягкий, теплеющий взгляд, в уголках глаз собирается россыпь морщинок. Они делали его лицо по-мальчишески юным, удивительно притягательным и открытым.       Хотел бы я узнать тебя, когда ты был младше.       Решившись, я открываю глаза.       Он улыбается - так, что я сам тянусь к нему лицом, приподнявшись на локте. - Доброе утро. - Шепчет он в мои губы и откладывает книгу с вложенной закладкой. - Доброе. – Говорить не хотелось. И шевелиться тоже.       Хотелось остаться в этой постели, продолжать смотреть как Хайдерих читает и мерно приглаживает край одеяла на мне. - Как ты себя чувствуешь? - Всё в порядке. - С удивлением сообщаю я.       После аварии я был готов к мигрени или её зачаткам, но неожиданным образом в голове властвовала приятная пустота, а в теле – незнакомая, стабилизирующая тяжесть.       Хайдерих оценивающе смотрит на мой лоб, ощупывает затылок, шею, следит за реакцией, и с небольшой паузой спрашивает, помедлив: - А… всё остальное?       Что за «всё остальное», чуть было не спрашиваю я, а потом настигает озарение. - Нормально всё. – Бормочу я, предусмотрительно отползая от него.       С невозмутимой уверенностью он настойчиво перемещается за мной, забирается ко мне под одеяло, устраивается на боку, обхватывает за пояс: - Позволишь проверить? – выгнув на себя, не спрашивает, а уведомляет негромко. - В смысле?       Я растерянно моргаю, провожаю глазами, как он хладнокровно облизывает указательный и средний пальцы по одному, затем сложенные вместе. И немедленно вспыхиваю всей шеей: - Ты что делаешь?! Х-хайдерих! А-ах!       Я мертвой хваткой вцепляюсь ему в плечо, зажмуриваюсь.       Эти чертовы, длинные, мать их, пальцы.       Вот тебе и доброе утро!       Макушку задело теплое дыхание: - Я только проверю. Не бойся, прошу тебя. – Горящее ухо прихватили прохладные губы, ненавязчиво сдавили.       Я спешно перехватываю воздух пересохшим ртом, сглатываю.       Пальцы осторожно обследовали снаружи, плавно проникли внутрь, короткими надавливаниями подушечек принялись изучать нанесенный ущерб, сначала один, затем второй. Они медленно, совсем немного сгибались, разгибались, и снова сгибались, притираясь так, что внизу живота и пояснице поползли плотные, тягучие волны собирающегося жара.       Затихнув, я в смятении прижимаюсь к Хайдериху ближе, судорожно прислушиваясь к ощущениям.       Эти чертовы длинные пальцы.       Он совершенно точно ничего такого не подразумевал – просто осмотр.       Я тереблю зубами нижнюю губу, съезжаю лбом по груди лежащего сбоку Хайдериха и, поверхностно дыша, как бы вскользь, интересуюсь, понадеявшись, что голос прозвучит равномерно: - Как ты думаешь… еще раз уже можно?       Он останавливается, реакцию на вопрос выдает только дрогнувшая, подложенная под шею другая рука. - Нужно, чтобы прошло какое-то время. Хотя бы день. – Вразрез со словами, пальцы, что еще были во мне, меняют угол, входят по-другому – тягуче, долго, глубже, сгибаются иначе.       Хрипло простонав, я приподнимаю подбородок под движение, поджимаю пальцы на ногах, рефлекторно выгибаюсь навстречу. И встречаюсь с потемневшими, неотрывно следящими, намагничивающими глазами.       Не разрывая зрительного контакта, жадно вглядываясь в мои глаза, он чуть отводит пальцы, чтобы войти обратно, на фалангу глубже, вырвав еще один, прерывистый стон.       Я завожу руку за спину, сжимаю погорячевшие пальцы на его напрягшемся запястье, давлю, вынуждая на более решительные меры.       Он тянется раскрытым ртом, не смыкая губ дотрагивается до моих, ладонь под шеей смещается на лопатки, сумасшедше-порывисто придвигает вплотную. - Как же я счастлив, что ты в моей постели. - Прокалывающим до мурашек шепотом произносит он, сдвинув длинные пальцы внутри.       Не сдержав низкого стона на выдохе в его тонкий рот, я съезжаю виском по подушке. Восприятие жарко концентрировалось на одной его руке, что не спешила менять темп.       Прошлой ночью, накрыв сверху всем весом, прислонившись бедрами до полного контакта, он был до одури настойчив. А сейчас, только пальцами – совсем не то, не так, недостаточно, мало, до безумства в солнечном сплетении. - Пусти, - рвано требую я, мучительно изворачиваясь, - если не собираешься продолжать – пусти. - Пустить? Тебя? Ты, должно быть, шутишь. - С ума меня сведешь! А-а… - Так? - М-м-м… - Больно? - Пусти. Не пальцами! - Ртом? - Нет, хочу тебя! – а ты? Как же ты, хочется спросить. - Рано, я могу поранить тебя.       От выкручивающего бессилия хочется вцепиться в него зубами, ударить, если потребуется.       Он толкает лопатками в кровать, подминает под себя, спускает с низа живота штаны, проходится широкой ладонью по ребрам, напряженному животу, косточке бедер. Тело реагирует само, подстраивается, тянется навстречу, обрывая связь с внешним миром.       Приподнявшись, я провожаю затуманенными глазами опускающуюся голову Хайдериха, хватаюсь за его плечо, падаю затылком обратно, втягиваю воздух носом.       Так хорошо, что впору начать умолять, умолять чтобы вошел в меня, стиснул за запястья, как прошлой ночью.       Проклятая немецкая сдержанность!       Тяжело дыша, я обмякаю, в ватных ногах расходилось одурманивающее чувство разобранности. Хайдерих устраивается рядом, перекидывает руку поверх моей часто поднимающейся груди. - Что ты за человек… - Прости. Не мог удержаться.       Я слабо мотаю головой: - Меня всё устраивает, так и знай.       Он крепко, до хруста стискивает меня в объятиях. - Эдвард…       Да что я такого сказал? Реакции у тебя – зашатаешься. - Задушишь. - Хриплю я, упираюсь в него всеми ослабшими конечностями. - Завтракать будешь? – спрашивает вибрирующим от тепла голосом. – Кофе?       И продолжает держать железным хватом до ломоты в позвоночнике. - Буду, если отпустишь! – я безуспешно барахтаюсь в смятой кровати. – Я тебя сейчас укушу! - Кусай. – От души соглашается он и с удовольствием трется щекой о мою макушку.       Мученически простонав, я сдаюсь на милость захватчика, который вкрай обнаглел. - Что ты хочешь? – доносится до меня шепот.       Не поверю, что он не издевается. Нарочно таким голосом?       Перед мысленным взором тут же вспыхивает прошлая ночь, залитая предзакатным, багровым солнцем.       Жесткие пальцы на запястье, властная хватка на горле – под подбородком и углами челюсти. Ладонь с кольцами настойчиво сжимается, рывком поворачивает моё лицо обратно, вынуждая смотреть в самый центр горящих возбуждением и жадным голодом глаз. Низкий шепот у раскрытого, пересохшего рта… - А? – бестолково отзываюсь я, потеряв всякую связь с настоящим.       Хайдерих оценивающе скользит по мне взглядом, опускает ресницы: - О завтраке. Что-нибудь легкое или сытное?       И этот человек говорит мне, что надо подождать «хотя бы день». Ненормальный. - Я голодный как волк. Давай что-нибудь с мясом. - Понял. – Он с возмутительным умиротворением, наконец, выпускает меня на волю. И внимательно следит за тем, как я перелезаю через кровать и встаю на ноги.       Я поворачиваюсь к нему правым боком, держась так, чтобы изрезанная левая нога была вне поле его зрения, торопливо одеваюсь. - Что? – требовательно спрашиваю я, не выдержав сканирующее каждый миллиметр тела внимание. - Тебе нужна помощь? - С чем?       Вместо ответа он смотрит на мои бедра - виновато и нерешительно: - Мне не сложно донести тебя в ванну.       Я молча вытаскиваю из-под него подушку и со всей искренностью швыряю её в его красивое лицо.       Кухня отеля мне сразу не понравилась. Хайдерих готовил в тысячу раз лучше, и кофе – жалкая пародия, о чем я ему сразу же сообщил.       Он сдержанно улыбнулся, опустил взгляд, будто смутился и обрадовался одновременно: - Я рад.       Здесь не было Штаба, не было кабинета и приемной, рабочего стола с горой документов, за которыми можно было бы спрятаться. Не было квартиры, где я проводил ночи в одиночестве, засыпая за ноутбуком или у опустошенной бутылки виски.       Чужая страна, чужое небо над головой и незнакомый номер. Здесь, возле тебя, я отчетливо чувствовал себя на своём месте.       Даже после того, как мы дошли до конца прошлой ночью, ты так и не позволил сделать что-нибудь для себя, ответить. Если я еще раз попытаюсь, снова скажешь, что не хочешь спешить?       Куда спешить? Если мы уже и так…       Хайдерих собирает посуду на поднос, въедливо проверяет, не осталось ли в кровати крошек, выкидывает скомканные салфетки.       Выглядит спокойным. Отрешенным, скорее.       Ему ведь… всё понравилось? Иначе не стал бы он дотрагиваться до меня с самого утра? Тогда почему глаза такие застывшие?       Хайдерих отвлекается от подноса и поднимает вопросительный взгляд: - Эдвард?       Нет. Не лучший момент, чтобы заговаривать об этом.       Вместо озвучки зудящих вопросов, я напоминаю о другой теме: - Ты обещал рассказать о своем отце.       Помедлив, он коротко опускает подбородок: - Я помню. - Не хочешь сделать это сейчас? – я приглашающе прихлопываю одеяло рядом с собой. - Сейчас, позволь мне убрать тарелки. - Рассеянно отзывается он.       Я терпеливо жду, когда он придирчиво наведет порядок.       Он садится ко мне, по-турецки сгибает ноги, обращает на меня нечитаемый взгляд, распрямляет плечи и без предисловий переходит к сути: - В прошлом отца подставили и, чтобы сохранить мне жизнь, он отправил меня на «обучение» Маркусу. Когда мне было одиннадцать я покинул вместе с ним страну. - Значит, не всё так плохо? – с сомнением уточняю я.       Хайдерих слабо улыбается, нажимает подушечкой указательного пальца на мой лоб, разглаживает: - Мой отец аристократ до мозга костей. У него либо есть идеальный сын без изъянов и наследник рода, либо нет.       Но резать? Собственного сына?       От лопаток до самой поясницы, кровавым штрих-кодом, до выпуклых шрамов, которые даже операцией убрать не выйдет.       Он как-то устало пожимает плечами: - Спустя много лет я узнал, что в тот период он проиграл в казино – долг был неподъёмным, даже для него. Он заключил сделку с Маркусом - расплатился мной. Тут нечего рассказывать. Обычная история. – Добавляет он нейтрально. - Но почему? Ты его сын! Был и останешься – этого никогда не изменить! – вскидываюсь я, рассердившись.       Хайдерих накрывает ладонью мой сжавшийся стальной кулак: - Иногда кровное родство – всего лишь кровное родство, не более. Такие семьи не редкость. Не огорчайся. - И Хан… обращался с тобой так же, как и отец? – мне почти удается выдержать ровный тон.       Не хочу думать о том, что он делал с Хайдерихом. Я до сих пор хорошо помнил, как Хан оценивающе смотрел на моего брата. Так смотрят не на человека – а на товар, прикидывают как выгоднее перепродать.       Вместо ответа Хайдерих притягивает меня к себе за шею: - Прошло уже очень много лет. Это не стоит твоего внимания.       Медленным, легким, как дыхание, поцелуем он непреклонно заминает тему, фокусируя моё внимание на неожиданно последовавшем вопросе: - Тебя беспокоят мои шрамы?       От удивления я вскидываю ресницы: - Ты видел меня всего и еще спрашиваешь такое? - Это другое, - упирается он, отстранившись, - для меня твоё тело совершенно.       Когда я уже научусь реагировать на подобные фразы? - Ты говоришь предвзято. – Пытаюсь отшутиться я. Только уши предательски теплеют. - Почему ты споришь? Я нахожу каждую черту на твоем теле идеальной.       И ведь продолжает! - Я адекватно оцениваю свои внешние данные! – я поджимаю губы. – Не нужны мне эти льстивые комплименты.       Фраза ему явно не понравилась – он подбирается, ощутимо сдавливает меня за колено: - Эдвард. Никогда больше не говори, что мои слова – это лесть. У меня нет причин приписывать тебе те качества, которых нет. Хорошо?       Я натянуто киваю. - Хорошо. Тогда скажи, тебя беспокоят твои шрамы? – и бессовестно-пристально смотрит мне в глаза. - Нет. - Честно отвечаю я. – Но ты… - Они неотъемлемая часть тебя. - Он прикасается раскрытой ладонью к стальному плечу. – Не отрекайся от них.       Я низко опускаю голову.       Так и знал, что заметит. - Из-за них некоторые части моего тела практически ничего не чувствуют. - Позволишь? – он без колебаний прихватывает пуговицу на моей рубашке. Получив согласный кивок, расстегивает и спускает ткань с плеч. - Здесь, здесь, и здесь. – Показываю я.       Он задумчиво прослеживает подушечками поверхность изрезанной кожи: - Почему ты волнуешься о чувствительности?       Пойманный врасплох прямым вопросом, я прикусываю изнутри щеку. Что значит «почему»? - Забудь. – Я торопливо перевожу плечами, сбросив с себя его ладони.       В синих глазах зажигается подначивающее веселье. - Как я могу? Эдвард, - он ловит меня в крепкие объятия-обруч, - тебе не о чем волноваться.       Окончательно смутившись, я щетинисто вырываюсь из его рук: - Отстань. – Пока он еще чего-нибудь не начал, я очень быстро привожу рубашку в порядок.       Сосредоточившись на пуговицах, я стараюсь не смотреть в его сторону. Но кожей чувствую, что он улыбается – затягивающей, гипнотизирующей улыбкой, от которой каждый раз вздрагивает в ребрах, и исчезают все связные слова.       До затылка дотронулись твердые пальцы, висок задело дыхание: - Ты мог бы с самого начала сказать.       Взял бы да сам догадался! Мне что теперь, каждую мысль вслух говорить?       А то, что я от солнечного сплетения до ключиц еле-еле ощущаю твои прикосновения, не такое уж и важное дело!       Додумать Хайдерих, конечно же, не предоставляет возможности – он обводит губами скулу, перемещается на щеку, проворно обвивает за пояс. - Пусти. - Я с трудом отбиваюсь от него. Мы так точно не слезем с кровати. - Ты сопротивляешься? – он удивленно отодвигается, отчего я фыркаю: - Скажи, у тебя пунктик на этом?       Улыбка сходит с его лица, перетекает в настороженность: - На чем?       Я вонзаюсь в него прямым взглядом, раздельно и четко отвечаю: - На сопротивлении. И подчинении.       Он ожидаемо закрывается, качает головой.       Я стальными пальцами вцепляюсь в его запястье: - Нет, ответь!       Давно надо было об этом спросить. Не продолжать же молчать и делать вид, что я ничего не понимаю!       Я выдерживаю его потемневший взгляд. Он выглядел так, будто его поймали с поличным, и сейчас он с досадой вспоминал, где совершил ошибку, за которую придется расплачиваться. Он вглядывался в меня так тщательно, словно искал во мне причину, по которой со спокойной душой можно было бы отмолчаться.       Растеряв всю уверенность, я безотчетно сжимаю его запястье сильнее.       Мне ведь не показалось. Такие вещи невозможно сразу не почувствовать. - У меня пунктик на тебе. - Я спросил не об этом.       Он опускает взгляд на мое левое запястье – после проведенной ночи на нем остались синяки от его жесткой хватки – невесомо дотрагивается, ощупывает, прикладывает пальцы, чтобы сошлись со следами один в один. - Всё так, как ты сказал. – Тихо говорит он и опускает ресницы в обманчивом смущении. Но если знать, куда смотреть… - Хочешь попробовать со мной что-то? – не предлагаю, а спрашиваю я напрямую.       Надо бы в интернете глянуть поподробнее на эту тему. Что там обычно практикуют, и как это называется?       Не поднимая взгляда, он негромко отвечает: - Хочу. - Тогда не сдерживай себя. – Просто говорю я, затем – сам придвигаюсь к Хайдериху.       Это нужно было сделать дома, а не сейчас, когда за порогом неизвестность и нависшая угроза. Нужно было еще дома позволить себе лишнего, не размениваться на осторожность.       Мы проживаем день за днем, принимаем решения – ошибочные, верные, совершаем действия, одна часть которых приносит счастье, а другая – приближает к неминуемой катастрофе.       Незначительная деталь может сталь импульсом, запускающим бешеную карусель. Круг за кругом, оборот за оборотом, и вот мы уже держимся за поручни, проматываем в голове всё, что могли бы изменить, если бы однажды поступили иначе. Но карусель не останавливается – с неё нельзя сойти.       Все эти мелочи, что мы зовем «худшими моментами жизни», вдруг теряют свой внушительный смысл, вес, звучание. Они смазываются однообразным, не имеющим уже никакое значение пятном.       Нам помогло бы, знай мы, что произойдет дальше?       Поняли бы мы тогда, что здесь и сейчас переживаем лучшие моменты нашей жизни?